Галина Петровна была уверена: невестка не задержится. Восемь лет она повторяла это при каждом удобном случае. А потом Рита положила на стол один документ, и в квартире стало очень тихо.
Галина Петровна никогда не говорила «невестка». Она говорила «временная».
Первый раз Рита услышала это на собственной свадьбе. Стояла у окна в ЗАГСе, поправляла фату, а за спиной свекровь шептала подруге в телефон:
— Да ладно тебе, Зин. Посмотрим. Я думаю, временная она у нас.
Рита тогда не обернулась. Пальцы чуть сильнее сжали букет, и всё. Ей было двадцать пять, и она верила, что любовь побеждает.
Андрей стоял рядом, пах одеколоном и немного потел от волнения. Ростом метр восемьдесят два, широкоплечий, с ямочкой на подбородке, которую она любила трогать кончиком пальца. Он взял её за руку и сказал:
— Не слушай маму. Она ко всем так.
— Ко всем?
— Ну, к предыдущим.
Он улыбнулся. Рита не стала спрашивать, сколько было предыдущих.
Квартира Галины Петровны пахла лавровым листом и чем-то кисловатым, похожим на старый шкаф. Двухкомнатная хрущёвка на Ленинградской, обои в мелкий цветочек, ковёр на стене, который свекровь называла «гобелен». Первые полтора года молодые жили здесь, потому что снимать было не на что.
Рита мыла полы каждый день. Готовила борщ по рецепту Галины Петровны, который та продиктовала ровно один раз, быстро и без повторений, будто проверяла: запомнит или нет.
— Свёклу на крупной тёрке, а не на мелкой, я же сказала, — Галина Петровна стояла в дверях кухни, скрестив руки.
— Я на крупной.
— Это средняя.
Рита посмотрела на тёрку. Посмотрела на свекровь. Сторона была крупной, но спорить она не стала. Просто перетёрла заново.
Андрей в это время сидел в комнате и смотрел футбол. Он не слышал. Или делал вид.
В те полтора года Рита научилась нескольким вещам. Не хлопать дверью ванной после одиннадцати. Не ставить свою кружку на полку Галины Петровны. Не включать стиральную машину в четверг, потому что в четверг свекровь смотрела сериал, а машина гудела через стену.
И ещё: не реагировать на слово «временная». Оно звучало в телефонных разговорах, в беседах с соседкой Ниной Васильевной, иногда за ужином, когда Галина Петровна думала, что Рита не слышит. А Рита слышала. У неё был тонкий слух, который в детстве помогал играть на скрипке, а теперь помогал улавливать шёпот через закрытую дверь.
Через полтора года они съехали. Андрей получил повышение, и им хватило на однушку в Бирюлёво. Сорок один квадратный метр, пятый этаж, лифт через раз. Но это было их.
Рита покрасила стены в кухне в светло-жёлтый. Повесила шторы, которые сшила сама, из ткани с мелкими лимонами. Поставила на подоконник базилик в горшке.
Галина Петровна приехала через неделю после переезда. Осмотрела квартиру, провела пальцем по подоконнику, понюхала базилик.
— Симпатично. Для съёмной.
— Мы купили, Галина Петровна.
— Ну да. Ипотека. Это не купили, это пока банку должны.
Она села на табуретку и достала из сумки банку огурцов. Свои, с дачи, с укропом и хреном. Рита поставила чайник. И заварила чай, который свекровь любила: чёрный, крепкий, с двумя кусками сахара.
— Спасибо, — сказала Галина Петровна и посмотрела на Риту так, будто впервые увидела.
Но это длилось секунду. Потом она отвернулась к окну и добавила:
— Андрюша мог бы лучше найти. Район-то какой.
Рита промолчала. Она уже научилась делать это красиво: улыбнуться, отвернуться к плите, помешать что-нибудь ложкой. Даже если на плите ничего не стоит.
Через два года родилась Полина. Три двести, пятьдесят один сантиметр, глаза серые, как у Андрея, нос Ритин, маленький и чуть вздёрнутый.
Галина Петровна приехала в роддом на второй день. Привезла ползунки, которые сама вязала: белые, с розовыми пятками. Это были красивые ползунки, Рита не могла не признать. Свекровь вязала мастерски, ровными петлями, без единого узелка.
— Красивая девочка, — сказала Галина Петровна, глядя на внучку через стекло.
Рита ждала «но». Она всегда ждала «но». И оно пришло, но не сразу. Через три дня, когда они вернулись домой и Галина Петровна приехала «помогать».
— Красивая девочка, — повторила она, укачивая Полину. — Вся в Андрюшу. Ни капли твоего.
Рита стояла в дверях с бутылочкой тёплого молока и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не обида даже. Усталость. Та особая усталость, которая копится годами и не проходит после сна.
— Ладно, — сказала она. — Давайте я покормлю.
— Я справлюсь.
— Галина Петровна, она мой ребёнок.
Свекровь подняла глаза. Что-то в Ритином голосе было новое. Не злое, не дерзкое. Просто твёрдое. Галина Петровна передала ребёнка и вышла из комнаты, не сказав ни слова.
Вечером она позвонила Андрею. Рита слышала из кухни, потому что он включил громкую связь, чтобы одновременно разогревать еду.
— Андрюш, ты бы поговорил с ней. Она мне ребёнка не даёт.
— Мам, она мать.
— Ну мать. И что? Я тоже мать.
— Это другое.
— Другое, — повторила Галина Петровна таким тоном, каким говорят «ну-ну». — Посмотрим. Я же говорила, временная.
Андрей нажал отбой и посмотрел на Риту. Она стояла у дверного косяка с полотенцем через плечо.
— Я слышала.
— Рит.
— Не надо. Я просто слышала.
Он подошёл и обнял её. Она не отстранилась, но и не прижалась. Стояла ровно, как столб, и смотрела в стену, где висел календарь с котятами, который подарила Нина Васильевна на новоселье.
Годы шли, и слово «временная» стало чем-то вроде мебели. Оно стояло в углу их жизни, его обходили, на него не обращали внимания, но оно было. Всегда.
Галина Петровна произносила его легко, как «доброе утро». На семейных обедах, когда Рита накрывала стол. На даче, когда помогала полоть грядки. На дне рождения Полины, когда пекла торт с клубникой.
— Хороший торт. Для временной старается, — это она говорила соседке по даче, громко, через забор, пока Рита поливала помидоры в двух метрах.
Помидоры в тот год вышли отличные. Мясистые, розовые, с тонкой кожицей. Рита сорвала один, протёрла о подол и откусила. Сок потёк по подбородку. Она не вытерла. Стояла и ела помидор, и смотрела на небо, и слышала, как за забором Галина Петровна рассказывает про «временную», и думала: ничего. Ничего.
Она повторяла себе это часто. Ничего. Перетерпится. Перемелется. Свекровь пожилой человек, у неё свои обиды, свои страхи. Может, она боится потерять сына. Может, ревнует. Может, просто привыкла быть главной женщиной и не умеет делиться.
Рита была терпеливой. Она выросла в семье, где мать говорила: «не отвечай, промолчи, так проще». И она молчала. Восемь лет.
А потом перестала.
Всё началось с ремонта. Не с ссоры, не с измены, не с какого-нибудь страшного открытия. С ремонта. Они решили поменять полы в квартире, потому что старый ламинат вздулся у порога и Полина, которой к тому времени исполнилось шесть, споткнулась и разбила коленку.
Андрей сказал: давай мастера вызовем. Рита сказала: давай сами, сэкономим. Они поругались, потом помирились, потом Андрей сказал: ладно, сами, но я выбираю цвет. Выбрал дуб. Рита хотела ясень, но уступила.
Двадцатого октября, в субботу, Андрей поехал на строительный рынок за ламинатом. А Рита полезла в антресоль за инструментами и нашла папку.
Старая, зелёная, с резинкой. Рита знала эту папку. Она лежала тут с переезда, и Андрей говорил, что там «документы с работы, ерунда». Она никогда не открывала. Не потому что доверяла. Просто было некогда. Или не хотела. Или обе причины.
Но в тот день резинка лопнула сама, когда Рита потянула папку с полки. И оттуда вывалился лист. Один. Сложенный вчетверо.
Рита подобрала его с пола. Развернула. Прочитала. Прочитала ещё раз.
Села на пол прямо в коридоре, прислонившись спиной к стене, и просидела так двадцать минут. В руках шелестел лист, потому что пальцы мелко дрожали.
Это было завещание. Не Андрея. Его отца, Петра Николаевича, который умер за год до свадьбы. Рита его не застала, знала только по фотографиям: худой мужчина с добрыми глазами и залысинами.
Завещание было составлено у нотариуса, всё по форме. И в нём было сказано следующее: квартира на Ленинградской, та самая хрущёвка, оставлена Андрею. Не Галине Петровне. Андрею. С припиской: «в случае вступления в брак, совместно с супругой».
Рита перечитала эту строчку. «Совместно с супругой». Пётр Николаевич написал это за полгода до своей смерти. Он не знал Риту. Не мог знать. Он просто написал «с супругой», кем бы она ни была.
А Галина Петровна восемь лет жила в этой квартире и говорила, что это её дом. Что Андрей живёт отдельно, потому что так захотел. Что квартира перейдёт внучке, если Андрей «одумается». Она говорила это при каждом удобном случае. И ни разу не упомянула завещание.
Андрей тоже не упомянул. За восемь лет.
Он вернулся с рынка к обеду. Ламинат не привёз, потому что нужного цвета не было, и пришлось заказывать. Вошёл, скинул ботинки, крикнул из прихожей:
— Рит, дуба нет, будет через неделю!
Она сидела на кухне. Лист лежал перед ней на столе, расправленный, прижатый солонкой.
Андрей вошёл, увидел и остановился. Улыбка ушла с его лица так, будто кто-то стёр её ластиком.
— Это что?
— Ты знаешь что.
— Рит, я могу объяснить.
— Можешь. Но сначала скажи одно: ты знал?
Он сел напротив. Потёр переносицу. У него была эта привычка: когда врал или собирался врать, тёр переносицу указательным пальцем.
— Знал.
— Восемь лет.
— Да.
— И мама твоя знала?
— Знала.
— И вы оба молчали. Пока она называла меня временной. Пока говорила, что я тут никто. Пока я мыла полы в её квартире и терпела. А квартира по закону наполовину моя.
Андрей молчал. Потирал переносицу. Солонка отбрасывала тень на лист бумаги.
— Я не хотел ссориться с матерью, — сказал он наконец.
— А со мной хотел?
— Рит, ты же понимаешь.
— Нет. Не понимаю.
Она встала, убрала солонку, сложила лист и положила в карман. И пошла мыть яблоко. Стояла у раковины, тёрла красный бок яблока под водой и смотрела в окно, где мальчишки гоняли мяч во дворе. Обычный октябрьский день. Ветер трепал бельё на балконе этажом ниже.
Три дня она ничего не делала. Ходила на работу, забирала Полину из сада, готовила ужин. Андрей ходил виноватый и тихий, приносил ей чай, который она не просила. Рита пила, не благодаря.
На четвёртый день она позвонила юристу. Не потому что хотела разводиться. А потому что хотела знать.
Юрист, молодая женщина с короткой стрижкой и быстрыми глазами, посмотрела на завещание и сказала:
— Всё чисто. Квартира оформлена на вашего мужа по наследству. Поскольку он вступил в наследство после заключения брака, и в завещании указано «совместно с супругой», ваше право на долю подтверждается. Но тут нюанс: наследство по завещанию, как правило, личная собственность наследника. Фраза «совместно с супругой» может трактоваться как завещательное распоряжение в вашу пользу. Нужно смотреть, как именно оформлено вступление.
— А если он вступил в наследство до брака?
— Тогда сложнее. Когда умер его отец?
— За год до свадьбы.
— А когда вступил в наследство?
— Не знаю.
Юрист помолчала.
— Узнайте. Это важно.
Рита узнала. Потому что в папке, которую она теперь изучила целиком, лежала ещё одна бумага: свидетельство о праве на наследство. Дата: четырнадцатое марта. Их свадьба была двенадцатого мая того же года. Два месяца разницы.
Квартира была личной собственностью Андрея. Не совместной. Фраза в завещании не делала Риту сособственницей автоматически.
Но Рита не за этим ходила к юристу.
В воскресенье Галина Петровна приехала на обед. Это была традиция, которую никто не любил, но все соблюдали. Каждое воскресенье, к двум часам. Борщ, второе, компот. Иногда пирог.
Рита приготовила пирог с капустой. Тесто подняла с вечера, начинку тушила утром: капуста, морковь, немного грибов. Квартира пахла сдобой и луком.
Полина открыла бабушке дверь.
— Бабуля!
— Здравствуй, зайка. Какая ты большая. Вся в папу.
Галина Петровна вошла в прихожую. На ней было бежевое пальто с большими пуговицами и шарф цвета топлёного молока. Шестьдесят два года, невысокая, метр шестьдесят, сухая, с короткой химической завивкой и тонкими губами, которые она поджимала, когда была чем-то недовольна. А недовольна она была часто.
— Пирогом пахнет, — сказала она, принюхиваясь.
— С капустой, — ответила Рита из кухни.
— С капустой. Ну, посмотрим.
Это было её любимое. «Посмотрим.» Как приговор, отложенный на потом.
Обед прошёл как обычно. Галина Петровна похвалила борщ, но заметила, что «соли можно было поменьше». Попробовала пирог, сказала «неплохо», что в её лексиконе означало высшую оценку. Полина болтала про садик, про мальчика Тимофея, который дёргает её за косички, про то, что хочет собаку.
— Собаку ей не надо, — сказала Галина Петровна. — Это ответственность. Вам бы со своими делами разобраться.
— С какими? — спросил Андрей.
— С какими. Ипотеку платите, квартира маленькая, ребёнок растёт. А вы собаку.
— Мы не собираемся заводить собаку, мам.
— Ну, мало ли. Временная решит.
Вот оно. Рита положила вилку.
Не бросила. Не швырнула. Положила рядом с тарелкой, параллельно ножу. Аккуратно.
— Галина Петровна.
— Что?
— Мне нужно вам кое-что показать.
Она встала, вышла из кухни и вернулась через минуту. В руках был лист. Тот самый, сложенный вчетверо. Она положила его на стол, рядом с хлебницей.
Галина Петровна посмотрела на лист. Потом на Андрея. Потом на лист.
— Что это?
— Завещание Петра Николаевича. Вашего мужа.
Свекровь не взяла бумагу. Она знала, что там написано. Рита видела это по тому, как побелели костяшки пальцев, которыми Галина Петровна держала вилку.
— Где ты это взяла?
— На антресоли. В папке.
— Андрей.
— Мам.
— Андрей!
— Мам, она нашла случайно.
— Случайно. В моей папке. Случайно.
Рита села обратно.
— Папка лежала в нашей квартире, Галина Петровна. На нашей антресоли. Восемь лет.
Тишина. Полина ковыряла вилкой пирог и смотрела на взрослых большими серыми глазами. Рита положила руку дочке на плечо и чуть сжала. Всё хорошо, маленькая.
Галина Петровна молчала ровно сорок секунд. Рита считала. Не специально, просто так работала её голова, когда было страшно: она считала. Секунды, плитку, шаги.
— И что ты хочешь? — спросила свекровь.
— Ничего.
— Как ничего?
— Мне не нужна ваша квартира, Галина Петровна. Я не собираюсь подавать в суд, требовать долю или что-то ещё. Юридически это собственность Андрея, и мы оба это знаем.
— Тогда зачем?
Рита помолчала. Подвинула к себе чашку с остывшим чаем, обхватила её ладонями.
— Я хочу, чтобы вы перестали называть меня временной.
Галина Петровна моргнула.
— Восемь лет, — продолжила Рита. — Я восемь лет живу с вашим сыном. Родила ему дочь. Мою полы, готовлю борщ по вашему рецепту, терплю ваши замечания. Я ни разу не повысила голос. Ни разу не сказала вам ничего дурного. А вы восемь лет говорите всем, что я временная.
— Я не всем.
— Всем, Галина Петровна. Я слышала. Каждый раз.
Свекровь поджала губы. Та самая тонкая линия, которую Рита видела сотни раз.
— И вот что я хочу вам сказать. Ваш муж, Пётр Николаевич, которого я никогда не видела, написал в завещании «совместно с супругой». Он не знал, кто она будет. Но он подумал о ней. О том, что у его сына будет жена, и эта жена, кем бы она ни была, имеет значение. Он подумал. А вы, за восемь лет, ни разу.
Галина Петровна отпустила вилку. Та звякнула о тарелку. Полина вздрогнула. Андрей сидел, как каменный, не двигаясь, не вмешиваясь. Рита знала: он не вмешается. За восемь лет она это поняла точнее, чем что-либо ещё.
Несколько минут никто не говорил. Слышно было, как тикают часы в коридоре. Те самые, старые, с кукушкой, которые Галина Петровна подарила им на новоселье. Кукушка давно сломалась, но часы шли.
Потом свекровь встала. Медленно, держась за край стола. Надела пальто в прихожей. Намотала шарф.
— Бабуля, ты уходишь? — спросила Полина.
— Да, зайка. Мне пора.
— А пирог?
— В следующий раз.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка.
Андрей выдохнул так, будто не дышал последние десять минут.
— Рит.
— Что?
— Ты зачем?
— А ты? Ты восемь лет знал и молчал.
— Я не хотел, чтобы мать расстраивалась.
— А чтобы я расстраивалась, хотел?
Он не ответил. Открыл холодильник, достал воду, налил стакан. Выпил, стоя у раковины, повернувшись к ней спиной.
— Я не хотел конфликта, — сказал он в стену.
— Конфликт был, Андрей. Все восемь лет. Просто ты его не замечал, потому что кричала не я.
Она убрала со стола. Помыла тарелки. Протёрла стол. Обычные движения, но в них была какая-то новая точность, будто каждое действие стало осознанным.
Галина Петровна не звонила неделю. Для неё это было невозможно. За восемь лет она не пропустила ни одного дня без звонка Андрею. А тут: неделя тишины.
Андрей нервничал. Звонил сам. Она отвечала коротко: «всё нормально», «занята», «потом». Он приезжал к ней дважды. Возвращался хмурый и ничего не рассказывал.
Рита не спрашивала. Она занималась Полиной, ходила на работу, по вечерам читала книжку, которую начала ещё летом и всё не могла закончить. Детектив, в котором убийцей оказался садовник. Банально, но утешительно.
На десятый день Галина Петровна позвонила. Не Андрею. Рите.
Рита увидела на экране «Свекровь» и не поверила. Потом подумала: надо ответить. И ответила.
— Алло.
— Рита.
— Да, Галина Петровна.
— Ты можешь приехать? Одна.
— Когда?
— Сегодня. Если можешь.
Молчание. Рита слышала, как свекровь дышит в трубку. Тяжело, будто поднималась по лестнице.
— Хорошо. Приеду после работы.
Она приехала к семи. В подъезде пахло кошками и варёной картошкой. Знакомый запах. Полтора года этот подъезд был её подъездом.
Дверь открылась сразу, будто Галина Петровна стояла за ней и ждала. На ней был домашний халат, тот самый, бежевый с цветочками. Без макияжа свекровь выглядела старше. Морщины глубже, глаза меньше. Не грозная. Уставшая.
— Проходи.
Рита разулась и прошла на кухню. Стол был накрыт: чай, сушки, варенье из крыжовника. Рита знала это варенье. Галина Петровна варила его каждый август, в огромном тазу, помешивая деревянной ложкой, которой было лет тридцать.
— Садись.
Рита села. Галина Петровна села напротив. Между ними стоял чайник и тарелка с сушками, и это расстояние казалось и маленьким, и огромным одновременно.
Свекровь молчала. Мешала ложкой чай. Ложка звенела о стенки кружки. Тук-тук-тук. Рита ждала.
— Я поговорила с Зиной, — начала Галина Петровна.
— С какой Зиной?
— С подругой. Ты знаешь.
— Знаю.
— Она мне сказала одну вещь. Что я злая старуха.
Рита не стала возражать. И не стала соглашаться. Молча ждала.
— Я не злая, — продолжила Галина Петровна и поджала губы. Потом разжала. Это стоило ей усилия. — Я боялась.
— Чего?
— Что он уйдёт. Что женится и уйдёт и забудет.
— Он не ушёл.
— Ушёл. В Бирюлёво.
Рита чуть не улыбнулась. Но не стала.
— Это не уйти, Галина Петровна. Это жить своей жизнью.
— Для меня одно и то же.
Она сказала это просто. Без патетики. Как факт. И Рита вдруг поняла, что это правда. Для Галины Петровны, которая потеряла мужа, а потом сына, пусть не физически, но из ежедневного присутствия, это и было: он ушёл.
— Петя написал «с супругой», потому что он всегда думал наперёд, — сказала Галина Петровна. — Он вообще был думающий. Не то что Андрюша.
Она помолчала.
— Я это завещание читала сто раз. И каждый раз на этом месте останавливалась. «С супругой.» Он не знал тебя. Но он знал, что кто-то будет. И он хотел, чтобы этот кто-то чувствовал себя дома. А я…
Она не закончила. Взяла сушку, повертела в пальцах и положила обратно.
Рита смотрела на свекровь и видела то, чего не видела восемь лет. Маленькую женщину с химической завивкой, которая осталась одна в двухкомнатной хрущёвке, среди обоев в цветочек и банок с огурцами. Женщину, которая боялась стать ненужной и поэтому делала всё, чтобы быть невыносимой. Потому что невыносимых хотя бы замечают.
— Я не прошу прощения, — сказала Галина Петровна. — Я не умею.
— Я знаю.
— Но я больше не буду говорить это слово.
— Какое?
— Ты знаешь какое.
Рита кивнула. Отпила чай. Он был крепкий, с двумя кусками сахара. Так, как любила Галина Петровна. Так, как Рита привыкла заваривать за эти годы. Горький и сладкий.
Она ехала домой в маршрутке и смотрела в окно. Октябрь, темнеет рано. Фонари жёлтые, листья мокрые, люди в капюшонах.
Телефон зазвенел. Андрей.
— Рит, ты где? Полинка спрашивает.
— Еду. Скоро буду.
— Как мама?
— Нормально.
— Она… что-нибудь сказала?
— Сказала.
— Что?
— Потом, Андрей. Дома расскажу.
Она нажала отбой и откинулась на спинку сиденья. Маршрутка качалась на выбоинах, и стёкла дрожали, и капли ползли наискосок, как будто пытались сбежать от ветра.
Рита достала из кармана лист. Развернула. Перечитала строчку, которую уже знала наизусть: «совместно с супругой».
Пётр Николаевич. Худой мужчина с добрыми глазами, которого она никогда не видела. Он позаботился о ней за год до того, как она появилась.
Она сложила лист и убрала обратно. Маршрутка свернула на Ленинградскую. Мимо дома Галины Петровны. В окне второго этажа горел свет. Кухня.
Дома пахло детским шампунем и подгоревшей яичницей. Андрей пытался приготовить ужин, и сковородка стояла в раковине с тёмными пятнами на дне. Полина бегала по коридору в пижаме с зайцами.
— Мама!
— Привет, зайка.
Рита подхватила дочку, прижала к себе. Понюхала макушку. Волосы пахли яблоком.
— Мам, а бабуля приедет в воскресенье?
— Приедет.
— А пирог будет?
— Будет.
Андрей стоял в дверях кухни. Смотрел на неё. Она видела вопрос у него в глазах, но отвечать не стала. Не сейчас. Поставила Полину на пол, разулась, повесила куртку.
— Ты злишься? — спросил он.
— Нет.
— Обижаешься?
— Нет, Андрей.
— Тогда что?
Она подумала. Что она? Она чувствовала что-то странное. Не обиду. Не злость. Не победу, хотя подруги потом скажут «ну ты ей показала». Она чувствовала усталость, которая наконец стала лёгкой. Как будто несла что-то тяжёлое и поставила. Не бросила, не швырнула. Аккуратно поставила.
— Я голодная, — сказала она. — Давай закажем пиццу.
— Пиццу?
— Да. С грибами.
Он кивнул, достал телефон. Полина запрыгала:
— Пиццааа!
Рита прошла на кухню, открыла окно. Воздух был холодный, октябрьский, с запахом мокрой земли. Она стояла у окна и дышала.
На подоконнике стоял горшок с базиликом. Тот самый, который она посадила, когда они переехали. Он давно разросся, одеревенел у корня и немного вытянулся, но был живой. Живучий, как всё, что пускает корни и не уходит.
Рита оторвала листик, растёрла между пальцами. Пряный, терпкий запах.
Она не была временной. И никогда не была.
Ирина заподозрила, что он скрывал на их даче свою любовницу