Незнакомый номер, вежливое сообщение и просьба отступить. Галина не ожидала, что женщина, ради которой муж уходит, окажется такой вежливой. И что эта вежливость будет страшнее любого скандала.
Сообщение пришло в четверг, в половине десятого вечера. Галина как раз домывала сковородку, тёрла её губкой по кругу, хотя давно уже отмыла. Телефон лежал на подоконнике экраном вниз. Он завибрировал дважды.
Она вытерла руки о полотенце, которое висело на ручке духовки. Полотенце было влажным и пахло луком. Номер незнакомый. Московский.
«Галина, здравствуйте. Меня зовут Алёна. Мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста, не удаляйте сразу.»
Она прочитала три раза. Потом поставила телефон обратно на подоконник, экраном вниз, точно как лежал.
Сковородка стояла в раковине. Вода с неё стекала на дно, собираясь в лужицу. Галина смотрела на эту лужицу и слушала, как за стеной Костик делает уроки. Стучал карандашом по столу, бормотал что-то про дроби.
Она знала, кто такая Алёна.
Владимир начал задерживаться с работы в марте. Не каждый день, но регулярно. По средам и пятницам. Галина заметила это не сразу, а когда заметила, первое, что подумала: может, курсы какие-нибудь. Повышение квалификации. Он говорил осенью, что хочет.
Но курсы не объясняли запах. Не табачный, не алкогольный. Лёгкий, цветочный, чуть сладковатый. Он оставался на вороте рубашки. Галина складывала бельё в машинку и чувствовала этот запах каждую субботу.
Она не спрашивала. Не потому что боялась ответа. Просто ей казалось: пока не сказано вслух, этого нет.
Восемнадцать лет вместе. Костику двенадцать. Квартира на Бирюлёвской, двушка, ипотека выплачена два года назад. Обои в коридоре они клеили вдвоём, в мае, когда было жарко и окна открыты. Он смеялся, потому что она вымазала себе лоб клеем, а она не могла остановиться и хохотала так, что соседка снизу постучала шваброй в потолок.
Это было четыре года назад. Или пять. Галина уже путала.
— Ты сегодня поздно, — сказала она в одну из пятниц.
Владимир стоял в прихожей, снимал ботинки. Левый, потом правый. Всегда в таком порядке.
— Совещание затянулось.
— А.
Она вернулась на кухню. Суп стоял на плите, накрытый крышкой. Она подняла крышку, помешала, хотя мешать было не нужно. Пар поднялся к лицу, и на секунду стало горячо, а потом прошло.
Владимир прошёл в ванную. Включил воду. Галина стояла с ложкой в руке и считала. Одиннадцать секунд. Он моет руки ровно одиннадцать секунд, она знала это наизусть. Но в тот вечер он мыл двадцать три. Она считала.
Что-то смывал. Не грязь.
Сообщение от Алёны висело непрочитанным до утра. Вернее, прочитанным, но без ответа. Галина легла в двенадцать, Владимир уже спал. Лежал на правом боку, лицом к стене. Она легла на свою сторону, на левую. Между ними было сорок сантиметров матраса. Может, сорок пять.
Раньше она засыпала под его дыхание. Ровное, чуть с присвистом на выдохе. Сейчас она лежала и слушала этот присвист, и он раздражал её так, что хотелось встать и уйти на кухню. Но она не встала.
Утром, пока Владимир был в душе, а Костик ел кашу, она открыла телефон.
«Галина, здравствуйте. Меня зовут Алёна. Мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста, не удаляйте сразу.»
Пальцы сами набрали: «Говорите.»
Отправила. Положила телефон в карман халата. Халат был старый, махровый, бордовый, с вытертыми локтями. Она носила его шестой год.
— Мам, каша пригорела, — сказал Костик.
— Ешь, не пригорела.
— Пригорела. Вот тут коричневое.
Галина подошла, посмотрела. Коричневое действительно было. С краю, тонкая полоска, где каша прилипла к стенке кастрюли.
— Отодвинь ложкой, — сказала она.
Костик посмотрел на неё внимательно. У него были глаза Владимира, серые с рыжими крапинками у зрачка. И привычка Владимира: когда что-то не так, не спрашивать, а смотреть. Долго, молча, пока сам не поймёт.
— Ладно, — сказал он и стал есть дальше.
Галина отвернулась к окну. Двор был мокрый, ночью шёл дождь. Качели стояли пустые, с них капало. Она смотрела на эти качели и ждала вибрации в кармане.
Алёна ответила через сорок минут. Владимир уже ушёл, Костик тоже. Галина сидела за кухонным столом, перед ней остывал чай. Она не сделала ни глотка.
«Спасибо, что ответили. Я понимаю, что это странная ситуация. Мне тридцать один год. Мы с Владимиром знакомы с января. Он мне сказал, что вы уже давно живёте как соседи. Я ему верю, но мне важно услышать вас.»
Галина перечитала. Живёте как соседи.
Она поставила чашку на стол. Чай качнулся, плеснул через край, тонкая коричневая дорожка потекла по белому фаянсу. Галина не вытерла.
Пальцы онемели. Она разжимала и сжимала их под столом, и всё равно покалывало, как будто отсидела обе руки.
Живёте как соседи.
А как они живут? Она пыталась вспомнить, когда последний раз Владимир обнял её не потому что ритуал, а потому что хотел. Не вспомнила. Пыталась вспомнить, когда они смеялись вместе, не над Костиком, не над телевизором, а просто друг над другом, как раньше. Не вспомнила и этого.
Но это не значит, что соседи. Это значит, что устали. Это разные вещи. Или нет?
Она набрала ответ. Стирала, набирала снова. Четыре раза.
«Мы не соседи. Мы семья. У нас сын.»
Отправила и почувствовала, что врёт. Не целиком, а частично. И эта частичность была хуже, чем полная ложь.
Алёна писала грамотно, без ошибок, без смайликов. Каждое сообщение начинала с имени. «Галина, я не хочу разрушать вашу семью.» «Галина, я понимаю, как это звучит.» «Галина, я не прошу вас уходить, я прошу вас подумать.»
Вежливость. Ровная, аккуратная, как подстриженный газон. Галина читала эти сообщения и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, не злость даже, а что-то ближе к стыду. Потому что эта женщина вела себя достойнее, чем ситуация того заслуживала. И от этого было только хуже.
— Мне не нужно ваше разрешение, — написала Алёна после обеда. — Но я хочу, чтобы вы знали: я его люблю. И он меня.
Галина стояла в «Пятёрочке», между полкой с макаронами и полкой с крупами. В руках держала пачку гречки. Тележка стояла рядом, наполовину полная: молоко, хлеб, сосиски, яблоки. Обычная пятничная закупка.
Она перечитала сообщение, сжала пачку гречки так, что картон прогнулся. Поставила обратно на полку. Взяла другую.
Женщина рядом выбирала рис и не обращала внимания. Играла музыка из динамиков под потолком, что-то попсовое. Пахло свежим хлебом из пекарни у входа и немного хлоркой от мокрого пола.
Галина положила гречку в тележку и пошла к кассе. Руки не дрожали. Она удивилась этому.
Вечером Владимир пришёл вовремя. Без запаха. Снял ботинки, левый, правый. Прошёл на кухню, сел за стол.
— Что на ужин?
— Котлеты.
— А гарнир?
— Гречка.
Он кивнул. Галина поставила перед ним тарелку. Котлеты, гречка, маленький огурец, порезанный кружочками. Он начал есть. Она села напротив.
Она смотрела, как он жуёт. Челюсть двигалась размеренно, привычно. Он не смотрел на неё, смотрел в тарелку. На виске у него появилась седина, которую она раньше не замечала. Или замечала, но не фиксировала. Три-четыре белых волоска над правым ухом.
— Вкусно, — сказал он.
— Угу.
Костик ел в своей комнате, перед компьютером. Она разрешала по пятницам.
Галина хотела спросить. Прямо сейчас, пока он ест котлеты и не ждёт подвоха. Хотела сказать: «Мне написала Алёна.» Хотела увидеть его лицо. Хотела, чтобы он побледнел, или покраснел, или уронил вилку, хоть что-нибудь.
Но вместо этого она сказала:
— Завтра Костику нужны новые кроссовки. Старые малы.
— Ладно. Сколько?
— Тысячи четыре.
— Переведу.
Он доел, встал, отнёс тарелку в раковину. Поставил, не помыв. Она мыла за ним восемнадцать лет и перестала замечать. А сегодня заметила.
Тарелка стояла в раковине, с остатками гречки по краю. Галина включила воду и смотрела, как вода уносит крупинки в сток.
На следующий день Алёна прислала фотографию. Не себя. Букет. Белые тюльпаны в стеклянной вазе на подоконнике. Под фотографией подпись: «Это от Володи. Вчера принёс.»
Галина сидела на диване в комнате. Костик был у друга. Владимир на работе. Суббота, но он ушёл, сказал, нужно доделать отчёт.
Она увеличила фотографию. Подоконник был белый, пластиковый, новый. За окном виднелся двор с детской площадкой. Не их двор. Другой район, может, Бутово или Коммунарка, по новостройкам похоже.
Тюльпаны стояли ровно, свежие, с каплями воды на лепестках. Галина вспомнила, когда ей последний раз дарили цветы. Восьмое марта, два года назад. Владимир принёс пять гвоздик, купленных у метро, в прозрачной плёнке. Она поставила их в банку из-под огурцов, потому что ваза куда-то делась.
Гвоздики простояли четыре дня. Потом завяли, и она выбросила их вместе с банкой.
А тюльпаны на фотографии выглядели так, будто их выбирали. Не купили у метро за две минуты, а пришли в цветочный, рассматривали, щупали бутоны, попросили обернуть.
«Зачем вы мне это прислали?» — написала Галина.
Ответ пришёл быстро: «Чтобы вы поняли. Он не просто уходит. Он уходит к кому-то.»
Галина закрыла переписку. Положила телефон на диван, лицом вниз. Встала, подошла к окну. Их двор: три берёзы, лавочка без одной доски, серая пятиэтажка напротив. На балконе второго этажа сушилось бельё, простыни и наволочки, белые с голубым рисунком.
Она стояла и смотрела на чужое бельё, и думала о тюльпанах, которые стоят на чужом подоконнике в чужом районе. И о том, что это не измена. Измена было бы проще. Это хуже. Это параллельная жизнь.
В воскресенье Галина позвонила сестре. Рита жила в Туле, работала бухгалтером, была разведена пятый год и считала это своим главным достижением.
— Напиши ей: «Забирай», — сказала Рита без паузы.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Если мужик завёл тюльпаны на стороне, значит, дома ему уже всё равно. Ты можешь биться об эту стену сколько хочешь, Галь, но стена не станет дверью.
Галина сидела на табуретке в ванной. Дверь закрыта, вода из крана льётся тонкой струйкой, чтобы заглушить разговор. Костик был в соседней комнате.
— У нас ребёнок.
— У тебя ребёнок. Скажи мне, когда последний раз Володя с ним куда-то ходил? Не в школу, а просто. В кино, на каток, куда угодно.
Галина молчала. Кран шумел. Она смотрела на плитку над раковиной: белая с голубым узором, они выбирали вместе, десять лет назад, в строительном на Каширке.
— Вот то-то, — сказала Рита.
— Это не значит, что он плохой отец.
— Я не сказала, что плохой. Я сказала, что ты одна.
Галина закрыла глаза. Вода шумела. Плитка была холодной, она прислонилась к ней лбом.
— Рит, она попросила меня отступить. Прямым текстом. Вежливо, культурно, с именем.
— И?
— И я не знаю, что чувствую. Злость? Нет. Обиду? Может быть. Но больше всего я чувствую, что она права. И от этого хочется выть.
Рита молчала три секунды. Потом сказала тихо:
— Приезжай. Хоть на выходные.
— Не могу. Костик.
— Возьми Костика.
— Не могу, Рит. Не сейчас.
В понедельник Алёна написала снова.
«Галина, я понимаю, что вы не хотите отвечать. Но я хочу, чтобы вы знали: я не его любовница. Я не тайна. Он говорит, что собирается поговорить с вами, но не может найти момент. Я устала ждать. Поэтому написала сама.»
Галина читала это в маршрутке, по дороге на работу. Вокруг люди, сумки, чей-то рюкзак упирался ей в бок. Водитель резко затормозил, и она схватилась за поручень. Телефон чуть не выпал.
Она перечитала: «Он говорит, что собирается поговорить с вами.»
Значит, он знает, что уходит. Знает и живёт с ней в одной квартире, ест её котлеты, спит на расстоянии сорока сантиметров, говорит «вкусно», просит перевести на кроссовки. И при этом знает.
Маршрутка остановилась. Галина вышла, хотя ей было ещё две остановки. Ноги сами вынесли. Стояла на тротуаре, мимо шли люди, ветер дул в лицо, холодный для мая. Она застегнула куртку до подбородка.
Двести метров до работы она шла двенадцать минут, потому что останавливалась дважды. Первый раз у аптеки, просто стояла и смотрела на витрину с градусниками и бинтами. Второй раз у школы, где дети на перемене бегали за забором и кричали.
На работе она сидела за компьютером, открыла таблицу, смотрела на цифры и не видела ни одной. Коллега Зоя принесла ей кофе, поставила рядом.
— Ты бледная.
— Голова.
— Может, домой?
— Нет. Пройдёт.
Зоя кивнула и ушла. Кофе остыл. Галина не притронулась.
Вечером она сделала то, чего не делала никогда за восемнадцать лет.
Владимир пришёл в девять. Она ждала на кухне. Свет горел только над плитой, полумрак. На столе ничего: ни тарелок, ни хлеба, ни солонки.
— Ужин? — спросил он из прихожей.
— Нет.
Он вошёл на кухню. Посмотрел на пустой стол. Потом на неё.
— Что?
— Сядь.
Он сел. Медленно, как садятся, когда знают, что встать будет трудно. Стул скрипнул. Часы на стене тикали, и Галина слышала каждый удар отдельно.
— Мне написала Алёна, — сказала она.
Она следила за его лицом. Ждала чего-то: побледнеет, отведёт глаза, начнёт объяснять. Но он не сделал ничего из этого. Он просто опустил руки на колени и сказал:
— Я знаю.
Два слова. Она ждала взрыва, а получила два слова.
— Ты знаешь?
— Она мне говорила, что хочет тебе написать. Я просил не надо.
— Просил не надо, — повторила Галина. Не вопрос, не упрёк. Просто повторила, как будто пробовала слова на вкус.
Он смотрел на свои руки. На левой, на безымянном пальце, блестело кольцо. Он его не снимал. Ни разу за восемнадцать лет.
— Галь.
— Что.
— Я не хотел так.
— Как «так»? С тюльпанами? С переписками? С «он собирается поговорить, но не может найти момент»?
Он поднял голову. В глазах было что-то, чего она не видела давно. Не страх. Не стыд. Усталость. Глубокая, застарелая, как пятно на потолке, которое закрасили, но оно всё равно проступает.
— Я не знаю, как объяснить.
— Попробуй.
Он молчал. Тикали часы. За окном проехала машина, свет фар скользнул по стене и ушёл.
— Мне сорок три года, Галь. Я прихожу домой, ем котлеты, ложусь спать. Утром встаю, еду на работу. В субботу хожу в магазин. В воскресенье смотрю футбол. И так восемнадцать лет.
— А что ты хотел? Фейерверки каждый день?
— Нет. Я хотел, чтобы кто-то спросил, как у меня дела.
Галина замерла. Пальцы лежали на столе, и она чувствовала, как поверхность столешницы холодит кожу. Она знала этот стол наизусть: царапина от ножа у левого края, круг от горячей кружки ближе к центру, след от маркера, который Костик оставил в шесть лет.
— Я спрашиваю.
— Нет, Галь. Ты спрашиваешь «что на ужин» и «сколько перевести». Это не то.
Она хотела возразить. Хотела сказать, что это несправедливо, что она тоже устаёт, что она тоже не живёт, а тянет. Но слова застряли где-то между горлом и языком, и вместо них вышло только:
— А она спрашивает?
— Да.
Один слог. И в нём было всё.
Галина не спала до четырёх. Лежала на спине, смотрела в потолок. Владимир спал, повернувшись к стене. Сорок сантиметров. Может, сорок пять.
Она думала не об Алёне. Не о тюльпанах. Не о том, что он уходит. Она думала о том, что Алёна написала первой. Не он. Не она. Третья женщина, которая решила, что имеет право войти в чужую жизнь и сказать: «Подвиньтесь.»
И самое страшное было не это. Самое страшное было то, что Алёна сделала то, что не сделал ни один из них двоих: произнесла правду вслух.
Галина повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку. Одеяло пахло стиральным порошком, обычным, тем, который она покупала годами. «Tide». Белая пачка с оранжевой полосой. Этот запах был запахом их дома. Их жизни. Их восемнадцати лет.
А теперь где-то в Бутово или Коммунарке стоит ваза с тюльпанами, и другая женщина засыпает с мыслью, что всё идёт правильно.
Во вторник Галина написала Алёне сама.
«Что именно вы хотите от меня?»
Ответ пришёл через семь минут.
«Я хочу, чтобы вы отпустили его. Не для меня. Для него. Он несчастлив. И вы тоже.»
Галина сидела в обеденный перерыв на лавочке во дворе офиса. Ветер шевелил листья тополя над головой. Тень падала на экран, и приходилось прикрывать рукой.
Она набрала: «Вы его знаете четыре месяца. Я его знаю восемнадцать лет.»
Алёна ответила: «Может быть. Но за четыре месяца он рассказал мне больше, чем вам за восемнадцать лет. И это не моя заслуга. Это ваш пробел.»
Галина убрала телефон в сумку. Застегнула молнию. Руки не дрожали, но внутри что-то сместилось, как мебель после ремонта, когда всё стоит на месте, но чуть-чуть не так, и ты спотыкаешься о собственный стул.
Ваш пробел.
Она вернулась в офис, села за стол, открыла таблицу с накладными. Цифры расплывались. Не от слёз. От того, что глаза устали смотреть в одну точку.
Зоя подошла, наклонилась.
— Ты второй день как не здесь. Что случилось?
— Ничего.
— Галь.
— Зой, правда ничего. Просто не выспалась.
Зоя выпрямилась, постояла рядом ещё три секунды и ушла. Каблуки стучали по линолеуму. Галина слушала этот стук и думала: если Зоя спросит ещё раз, она, может быть, расскажет. А может, и нет.
В среду Владимир не пришёл ночевать. Позвонил в десять вечера.
— Задержусь. Не жди.
— Где ты?
— На работе.
— Ладно.
Она положила трубку. Костик сидел на кухне, пил чай с печеньем.
— Пап не придёт?
— Поздно будет. Ложись.
— Мам, я не маленький. Мне двенадцать.
— Ложись, Кость.
Он посмотрел на неё. Те же серые глаза с рыжими крапинками. И понимание в них, которого не должно быть в двенадцать.
— Ладно, — сказал он тихо и ушёл к себе.
Галина сидела на кухне одна. Свет горел над плитой. Тарелка Владимира стояла в сушке, чистая, неиспользованная. Она смотрела на эту тарелку и думала, что завтра поставит её обратно в шкаф. А послезавтра снова достанет. И так по кругу.
Телефон завибрировал. Алёна.
«Он у меня. Я подумала, вы должны знать, чтобы не волноваться.»
Галина уставилась на экран. Перечитала дважды. Потом медленно набрала: «Спасибо за честность.»
Отправила и засмеялась. Тихо, одним выдохом, без звука почти. Потому что это было абсурдно: благодарить женщину, которая спит с твоим мужем, за то, что она сообщила, где он ночует. Абсурдно и при этом логично, потому что Владимир не удосужился сказать даже это.
В четверг, ровно через неделю после первого сообщения, Галина приняла решение. Не утром и не вечером. В два часа дня, стоя в очереди в буфете на работе. Перед ней женщина в сером пиджаке выбирала между сырником и блинчиком. Долго выбирала, мучительно, как будто от этого зависело что-то важное.
И Галина подумала: вот так и я. Стою, выбираю между «остаться» и «уйти», как будто это сырник и блинчик. А на самом деле выбор уже сделан. Не мной. Им.
Она вышла из очереди, так и не взяв обед. Поднялась на этаж, села за стол, открыла переписку с Алёной.
«Вы просили меня отступить. Я не буду.»
Отправила. Ждала.
Алёна ответила через двадцать минут.
«Я понимаю. Но от этого ничего не изменится.»
Галина набрала длинное сообщение. Про восемнадцать лет. Про Костика. Про ипотеку, которую платили вместе, про обои, которые клеили вместе, про каждое утро, когда она варила кашу, а он пил кофе стоя, потому что вечно опаздывал. Набрала всё это, перечитала и стёрла.
Вместо этого написала: «Я знаю.»
Разговор случился в пятницу. Не потому что Галина подготовилась. А потому что Владимир пришёл с сумкой.
Небольшая, спортивная, синяя. Она знала эту сумку, он ходил с ней в бассейн, когда ещё ходил, года три назад. Сумка стояла в прихожей, у двери, ручками вверх.
Костик был у бабушки. Галина отвезла его утром, сказала: «Переночуешь? У бабы Тони пироги.» Он кивнул, не спрашивая зачем.
— Это что? — спросила она, глядя на сумку.
— Галь, сядь.
— Я стою нормально.
Он стоял в прихожей, не разувшись. Ботинки грязные, на левом подошва чуть стёрта. Она замечала вещи, которые раньше пролетали мимо. Стёртая подошва, седина на виске, родинка за ухом, которую она не видела, наверное, лет пять.
— Я хочу пожить отдельно. Какое-то время.
— Какое-то время, — повторила она.
— Да.
— У Алёны?
— Да.
Тишина. Часы тикали. Холодильник загудел, как гудел всегда, низким, утробным звуком, к которому она привыкла настолько, что перестала слышать. А сейчас слышала.
— Ты вернёшь ключи?
— Нет. Пока нет. Это моя квартира тоже.
— Пока нет, — повторила она.
Она стояла у стены коридора. За спиной были те самые обои, которые они клеили вместе. Бежевые, с мелким рисунком: листья, веточки, что-то ботаническое. Она помнила, как выбирали: он хотел серые, она бежевые. Она победила. Тогда это казалось важным.
— Костику ты сам скажешь.
— Скажу.
— Не по телефону.
— Не по телефону.
Он взял сумку. Правой рукой, привычным жестом, как брал тысячу раз, уходя в бассейн. Только раньше он говорил «через два часа буду» и целовал её в щёку у двери. Быстрый, сухой поцелуй, почти формальность.
Сейчас он не поцеловал. Открыл дверь, вышел. Замок щёлкнул.
Галина стояла в прихожей. Ботинки его стояли на коврике: те, вторые, домашние тапки, серые, с протёртой пяткой. Он не забрал их.
Она нагнулась, подняла один тапок. Лёгкий, мягкий, тёплый ещё от его ноги. Поставила обратно. Ровно. Пяткой к стене, носком к двери, как он всегда ставил.
Потом выпрямилась и пошла на кухню.
Первый вечер одна.
Она приготовила ужин на двоих по привычке. Котлеты, гречка. Поставила две тарелки. Потом убрала одну. Потом поставила обратно. Потом убрала совсем, в шкаф, подальше, за стопку мисок.
Ела стоя, у плиты. Котлета была пересолена. Гречка разварилась. Она съела всё.
Вымыла тарелку, поставила в сушку. Одну.
Телефон молчал. Ни Владимир, ни Алёна.
Она села на диван, включила телевизор. Шла какая-то передача, люди что-то обсуждали, громко, перебивая друг друга. Она не вникала. Звук заполнял квартиру, и это было лучше, чем тишина.
В одиннадцать выключила. Тишина вернулась.
Она прошла по квартире. Комната Костика: кровать заправлена, на столе учебники стопкой, кружка с недопитым какао, которую она не убрала утром. Их спальня: кровать, тумбочки, его сторона. Книга на тумбочке, которую он читал последние два месяца, заложена чеком из «Пятёрочки» на девяносто третьей странице. Она проверила.
Галина легла на свою сторону. Матрас был большим. Сорок сантиметров справа были пусты. Она протянула руку, потрогала простыню. Холодная.
В субботу позвонила Алёна. Не написала. Позвонила.
Галина увидела номер и несколько секунд смотрела на экран. Потом подняла трубку.
— Алло.
— Галина, здравствуйте. Это Алёна.
— Я знаю.
Голос у неё оказался ниже, чем Галина представляла. С лёгкой хрипотцой, как у людей, которые мало спят. Или много курят. Или и то, и другое.
— Я хотела спросить, как вы.
Галина села на табуретку в ванной. Снова. Та же табуретка, та же тонкая струйка воды из крана.
— Вы серьёзно?
— Да.
— Вы забрали моего мужа и спрашиваете, как я?
— Я не забирала. Он ушёл.
Пауза. Вода шумела.
— Галина, я не ваш враг.
— А кто вы?
— Я женщина, которая его любит. И которая видит, что он мучился. И вы мучились. Оба. Я это не придумала.
Галина закрыла глаза. Лоб упёрся в прохладную плитку. Голубой узор, белая плитка. Десять лет назад, строительный на Каширке.
— Вы не знаете ничего про нашу жизнь.
— Я знаю то, что он рассказал. И то, что вы показали за эту неделю. Вы ни разу не попросили его вернуться.
Галина открыла глаза.
— Что?
— За всю неделю. Ни одного сообщения ему. Ни одного звонка. Вы написали мне, что не отступите. Но ему вы не написали ничего.
Вода текла. Плитка была холодной. Галина сидела и слушала тишину в трубке, потому что Алёна замолчала, давая ей время.
И время это было страшнее любых слов. Потому что Алёна была права.
Она не написала Владимиру. Ни разу. За всю неделю. Не позвонила. Не спросила, как он. Не попросила вернуться. Не сказала, что скучает. Потому что не скучала?
Или потому что привыкла к его отсутствию ещё до того, как он ушёл?
В воскресенье она поехала за Костиком к бабе Тоне. Антонина Петровна, мать Владимира, семьдесят два года, живёт в Люберцах, в хрущёвке на первом этаже. Пахнет в подъезде сыростью и кошками. У двери коврик с надписью «Добро пожаловать», буквы наполовину стёрты.
— Проходи, — сказала Антонина Петровна, открывая дверь.
Она была в домашнем платье, синем, с белыми цветами. Тапочки войлочные. Очки на цепочке на шее.
— Костик собирается, подожди.
Галина прошла на кухню. На столе стояла ваза с сушками и чайник под полотенцем. Антонина Петровна налила чай, не спрашивая.
— Пей.
— Спасибо.
— Володя звонил.
Галина подняла чашку. Чай был горячий, обжёг губы.
— Он мне всё рассказал, — сказала Антонина Петровна. Села напротив. Руки сложила на столе, одна поверх другой. Пальцы узловатые, с широкими костяшками. Обручальное кольцо врезалось в безымянный, хотя мужа она похоронила одиннадцать лет назад.
— Тоня, я не хочу сейчас.
— Я не буду его защищать, Галь. Но я скажу одну вещь.
Галина ждала. Пила чай. Обжигалась и пила.
— Когда мой Петя умер, я нашла в его вещах письмо. Не мне. Другой женщине. Он его не отправил. Может, написал и передумал. Может, побоялся. Письмо было от восемьдесят седьмого года, а он умер в двенадцатом. Двадцать пять лет оно лежало в кармане пиджака, который он не носил.
Галина поставила чашку. Чай плеснул на блюдце.
— И что вы сделали?
— Сожгла. На конфорке. Смотрела, как горит, и думала: мы прожили сорок шесть лет. Хорошо прожили. А он всё равно хотел кому-то что-то сказать и не сказал.
Антонина Петровна сняла очки с цепочки, протёрла стекло краем скатерти.
— Я не знаю, правильно ли Володя делает. Не знаю. Но я знаю, что молчание убивает вернее, чем измена.
Из коридора послышались шаги. Костик вышел с рюкзаком на плече.
— Мам, поехали.
— Поехали, — сказала Галина. Встала. Обняла Антонину Петровну, быстро, одной рукой. Та пахла пирогами и лавандовым мылом.
В машине Костик молчал. Смотрел в окно. Мелькали дома, остановки, люди.
— Мам.
— М?
— Папа не вернётся?
Галина держала руль обеими руками. Крепко, так, что побелели костяшки.
— Не знаю, Кость.
— Бабушка сказала, что он пожил бы отдельно. Типа, подумать.
— Типа, подумать, — повторила она.
— Но он же вернётся?
Она посмотрела на него в зеркало заднего вида. Серые глаза с рыжими крапинками. Губы сжаты, как сжимает человек, который боится услышать ответ, но всё равно спрашивает.
— Я не знаю, — сказала она честно. Первый раз за две недели она сказала то, что чувствовала. Не «пройдёт», не «всё нормально», не «ешь кашу». Честно: не знаю.
Костик кивнул. Отвернулся к окну.
Они ехали молча. Радио не играло, она забыла включить. Только шум мотора и дороги. И тихое дыхание сына на заднем сиденье.
Вечером, когда Костик уснул, Галина достала телефон. Открыла переписку с Владимиром. Последнее сообщение от него: «Переведу» . Про кроссовки. Неделю назад.
Она набрала: «Как ты?»
Смотрела на эти два слова. Два слова, которые не написала за десять дней. Которые не говорила, может быть, годами. Которые казались ненужными, потому что он рядом, он дома, он ест котлеты. Зачем спрашивать, если он вот, на расстоянии вытянутой руки?
А теперь руку не протянуть. И два слова весят как чугунные.
Она нажала «отправить».
Телефон лежал на кухонном столе. На том самом месте, где была царапина от ножа. Галина смотрела на экран и ждала.
Ответ пришёл через четыре минуты.
«Нормально. А ты?»
Она набрала: «Не знаю.»
Он ответил: «Я тоже.»
Галина положила телефон экраном вниз. Встала. Подошла к раковине. Там стояла одна тарелка, одна вилка, одна кружка. Она включила воду, начала мыть.
Тёплая вода текла по пальцам. Губка скользила по фаянсу. За окном горел один фонарь во дворе, и тень от берёзы качалась на стене кухни.
Она домыла тарелку. Поставила в сушку. Вытерла руки полотенцем, которое пахло луком.
Потом открыла шкаф. Достала вторую тарелку. Ту самую, которую убрала позавчера, за стопку мисок. Поставила рядом с первой.
Не потому что он вернётся. А потому что она ещё не решила.
Не ори. Квартира — это не твоя заслуга, а моё наследство, — сказала она, когда муж берега попутал