Сестра шесть лет не приезжала к больной матери, но через три дня после ее ухода требовала половину квартиры

— Значит, завещание она не оставила?

Слышу голос сестры в трубке. Не «здравствуй», не «как дела». Сразу по делу.

— Привет, Алла. Да, не оставила. — Я сжимаю телефон. — Когда приедешь?

— Послезавтра успею. Рейс нашла. А серёжки где? Те, с бриллиантами?

Шесть лет. Столько она не приезжала к маме. Два раза всего за шесть лет. Звонила раз в три месяца, не чаще. Двадцать четыре звонка за все годы. Мамы не стало позавчера. И первый вопрос — про украшения и завещание.

— Алла, серёжки на месте. Приезжай, поговорим.

— Хорошо. Только чтоб ты там ничего не трогала. Это мамино.

Я молча кладу трубку. Стою посреди маминой комнаты, смотрю на кровать, где ещё три дня назад она лежала. Дышала тяжело, с хрипом. Я протирала ей губы влажной салфеткой, меняла подгузники, переворачивала каждые два часа. Шесть лет так.

А Алла звонила и спрашивала: «Как она?». Я говорила: «Плохо». Она отвечала: «Ну держись» и клала трубку.

Алла появляется на пороге в пятницу вечером. На ней новая шуба — светлая, до колен. Дорогая.

— Привет. — Она снимает очки, смотрит на меня оценивающе. — Ты похудела.

— Привет. Проходи.

Она проходит в комнату, оглядывается. Я вижу, как её взгляд скользит по старому буфету, по комоду, по полкам. Ищет.

— Когда всё прошло?

— Я ж тебе писала.

— А, да. — Алла кивает рассеянно. — Я была в командировке, не могла приехать раньше.

Командировка. Ага. Шесть лет у неё командировка длится.

— Документы где? — спрашивает она, садясь на диван.

— Какие документы?

— Ну, свидетельство о том, что мамы больше нет. К нотариусу надо идти, наследство оформлять.

Я сажусь напротив, смотрю ей в лицо. Алла старше меня на восемь лет. Ей пятьдесят два. Выглядит хорошо — подтянутая, ухоженная. Волосы крашеные, маникюр свежий. Я смотрю на свои руки — ногти коротко обстрижены, кожа шершавая от постоянной уборки и стирки.

— Документы у меня. Свидетельство получила.

— Хорошо. А квартира на кого была?

— На маму. Она её приватизировала.

— Значит, пополам делим. — Алла кивает, как будто подводит итог совещанию. — Тебе половина, мне половина.

Я молчу. Смотрю на неё и думаю: вот она сидит, моя родная сестра. Шесть лет не видела маму. Шесть лет я одна меняла памперсы — по пять штук каждый день, больше десяти тысяч за все годы.

Поднимала её с кровати, кормила с ложки. Шесть лет я вставала по ночам, когда мама кричала от боли. А Алла жила в Москве, строила карьеру, путешествовала. На её странице в соцсетях — фотографии из Парижа, из Барселоны, из Праги. А я сидела здесь, в этой квартире, и считала лекарства.

— А серёжки где? — переспрашивает Алла.

— В шкатулке. На комоде.

Она встаёт, идёт в мамину комнату. Я слышу, как открывается шкатулка. Через минуту Алла возвращается, держа в руках золотые серёжки с небольшими бриллиантами. Мама их надевала только по праздникам.

— Вот они. — Алла смотрит на свет, щурится. — Красивые. Настоящие.

— Да, настоящие. Папа маме подарил на тридцатилетие свадьбы.

— Помню. Значит, мне?

Я снова молчу. Алла поднимает на меня взгляд.

— Что молчишь? Ты же не думаешь, что всё только тебе должно достаться?

— Не думаю.

— Тогда в чём дело?

Я встаю, подхожу к окну. За окном темнота. Ноябрь. Холодно. Мама всегда говорила, что любит ноябрь — тихий месяц, спокойный. Я не люблю. Ноябрь для меня — это когда мама стала совсем плохой. Это было в ноябре шесть лет назад.

Всё началось, когда маме поставили диагноз. Я помню, как врач сказал: «Готовьтесь. Это будет долго и тяжело». Он не обманул.

Первые два года мама ещё ходила сама. Потом стала падать. Потом перестала вставать. Потом — глотать. Потом — говорить.

Я позвонила Алле сразу, как узнала диагноз.

— Алла, маме плохо. Врачи говорят, что прогрессирует быстро.

— Ничего себе. Бедная мама.

— Тебе надо приехать.

— Скоро приеду. Просто сейчас отчёт горит, никак не могу вырваться. Ты там пока присмотри, ладно?

— Ладно.

Она приехала через полгода. На три дня. Сидела с мамой, разговаривала о своей работе, о Москве, о том, какая там жизнь интересная. Мама слушала, кивала. Ещё могла кивать.

— Ты молодец, что с ней сидишь, — сказала мне Алла на прощание. — У меня бы не получилось. Я не умею так.

«Не умею так». Значит, можно не уметь заботиться о матери.

Следующий раз Алла приехала через год. На два дня. Мама уже не вставала.

— Ей хуже стало, — сказала Алла, глядя на маму.

— Да. Намного.

— Тебе тяжело?

— Очень.

— Может, в дом престарелых определить?

Я посмотрела на неё и не поверила, что это всерьёз.

— Ты серьёзно?

— Ну а что? Тебе же проще будет. Там за ней присмотрят.

— Алла, это наша мама.

— Ну и что? В доме престарелых тоже люди работают. Профессионалы.

— Нет. Она останется здесь.

— Как знаешь. — Алла пожала плечами. — Твой выбор.

И уехала. А я осталась.

Следующие пять лет Алла не приезжала вообще.

Звонила, да. Раз в три месяца. Спрашивала: «Как мама?». Я отвечала: «Хуже». Она говорила: «Держись». И всё.

А я держалась.

Я вставала в семь утра, готовила маме кашу, протирала через сито, кормила с ложечки. Потом мыла её, переодевала, меняла постель. Потом шла на работу — я работаю медсестрой в районной поликлинике, график с восьми до трёх. Потом возвращалась домой, снова кормила маму, снова переодевала, снова мыла. С мужем я давно развелась, детей у нас не было. Остались только мама и сестра.

Вечером включала маме телевизор, сидела рядом, держала за руку. Мама уже не говорила, но иногда сжимала мою ладонь. Я понимала — она здесь, она слышит, она чувствует.

Ночью вставала каждые два часа. Переворачивала маму. Меняла подгузники. Давала лекарства. Иногда мама кричала — не от боли, а потому что не понимала, где она, что происходит. Я гладила её по голове, шептала: «Всё хорошо, мамочка. Я рядом».

Шесть лет. Без выходных. Без отпуска. Без права на усталость.

А Алла слала фотографии из путешествий. Вот она в Риме у Колизея. Вот в Стамбуле на Босфоре. Вот в Ницце на набережной. Подписи бодрые: «Жизнь прекрасна!», «Ловлю момент!», «Наслаждаюсь каждым днём!».

Я смотрела на эти фотографии и думала: мама не видит их. Мама могла бы посмотреть, если бы могла держать телефон. Но она не могла. Она лежала и смотрела в потолок.

И ни разу, ни разу за эти шесть лет Алла не сказала: «Приеду, посижу, отдохни». Ни разу не предложила помощь. Ни разу не спросила: «Тебе денег нужно? Я помогу».

Один раз я сама позвонила.

— Алла, мне нужна помощь. Маме надо купить новую кровать, функциональную. Стоит восемьдесят тысяч. У меня нет.

— Восемьдесят тысяч? — Алла присвистнула. — Это дорого.

— Да. Но нужно. Иначе я не смогу её поднимать.

— А нельзя попроще что-то?

— Алла, это для мамы.

— Понимаю. Но у меня сейчас тоже туго с деньгами. Квартиру покупаю в ипотеку. Давай попозже, через пару месяцев.

— Хорошо. Через два месяца.

Через два месяца я снова позвонила.

— Алла, как с деньгами?

— А? Ах, да, деньги. Слушай, у меня форс-мажор на работе. Давай я тебе потом переведу, ладно?

— Когда потом?

— Ну, месяца через два.

Я не стала звонить больше. Взяла кредит сама. Восемьдесят тысяч под пятнадцать процентов годовых.

А Алла в это время летала на Мальдивы. Выкладывала фотографии в купальнике на белом песке.

Три года назад я попросила Аллу приехать на мамин день рождения.

— Алла, приезжай на мамин день рождения, ей будет приятно.

— Не смогу. У меня тренинг в эти выходные. Корпоративный, важный.

— Это же день рождения мамы.

— Понимаю. Но я уже оплатила. Пятьдесят тысяч стоил. Извини.

Я купила торт сама. Накрыла стол. Позвала соседку, тётю Риту — она иногда заходила к нам, помогала маму помыть, пока я на работе. Мы сидели втроём. Мама смотрела на дверь. Я знала — она ждала Аллу.

— Мамочка, Алла не приедет. У неё тренинг.

Мама кивнула. В глазах стояли слёзы. Она уже плохо говорила, но прошептала:

— Занята… дочка моя… занята…

Тётя Рита налила нам чаю, старательно не глядя на маму. А я резала торт и думала: пятьдесят тысяч на тренинг нашлись. А на билет до нас — шесть тысяч туда-обратно — не нашлись.

После дня рождения мама неделю была подавленной. Не ела почти. Я кормила её через силу, а она отворачивалась. Один раз, когда я меняла ей постель, мама вдруг заплакала. Беззвучно, слёзы просто текли по щекам.

— Мамочка, что?

Она молчала. Я села рядом, обняла её.

— Всё хорошо. Я с тобой.

Она прижалась ко мне, как маленькая. Я гладила её по голове и сама еле сдерживала слёзы.

А Алла в тот день выложила фото с тренинга. Счастливые лица, улыбки, надпись: «Инвестирую в себя!».

Ещё через год мама окончательно перестала ходить.

Я поняла это утром, когда пришла её поднимать. Обычно она сидела на краю кровати, ждала, пока я помогу ей встать. В этот день она лежала и смотрела на меня виноватыми глазами.

— Не могу, — прошептала она.

— Что не можешь, мамочка?

— Встать. Ноги… не слушаются.

Я попыталась помочь ей. Подняла, поставила на пол, придерживала. Мама простояла секунды три, потом ноги подкосились. Я поймала её, усадила обратно на кровать.

— Ничего, мамочка. Сейчас отдохнёшь, потом попробуем ещё.

Мы не попробовали больше никогда.

С того дня я носила маму на руках. Мама весила пятьдесят килограммов, я — шестьдесят. Каждый раз, когда я поднимала её, в спине что-то хрустело, в руках дрожали мышцы. Но я поднимала. Потому что больше некому.

Я позвонила Алле.

— Мама перестала ходить.

— Совсем?

— Совсем.

— Надо инвалидную коляску купить.

— Уже купила. Взяла денег в долг у коллеги.

— Хорошо, что нашла где взять.

— Алла, мне нужна помощь. Я не справляюсь одна.

— А что делать? Наймите сиделку.

— На что? Сиделка стоит тридцать тысяч в месяц. У меня нет на неё денег.

— Тогда не знаю. Может, всё-таки в дом престарелых?

— Нет.

— Тогда терпи. Извини, но у меня ипотека, кредит на машину, ещё отпуск оплачен на Кипр. Я не могу помочь деньгами.

— Не деньгами. Приезжай хоть на выходные. Посиди с мамой, пока я схожу в магазин нормально, в парикмахерскую.

— Лана, я не могу мотаться. Это дорого и долго.

— Не каждые. Раз в месяц.

— Не смогу. У меня жизнь своя.

Я положила трубку и заплакала. Первый раз за всё это время. Села на пол посреди коридора и ревела, пока мама не позвала меня из комнаты. Я вытерла лицо, встала, пошла к ней.

— Что, мамочка?

— Не плачь. — Мама смотрела на меня. — Спасибо тебе.

— Не за что.

— За что. — Она взяла мою руку. — Ты хорошая дочь.

А я подумала: хорошая дочь — это я. А Алла кто?

Два месяца назад мама начала задыхаться.

Я проснулась ночью от странного звука. Хрип. Мама лежала, открыв рот, дышала тяжело, со свистом. Я вскочила, включила свет. Её лицо было серым.

— Мама!

Она не ответила. Только смотрела на меня, и в глазах был страх.

Я вызвала скорую. Приехали через двадцать минут — я засекла. Самые длинные двадцать минут в моей жизни. Я сидела рядом с мамой, держала её руку, шептала:

— Держись. Сейчас приедут. Всё будет хорошо.

Мама дышала всё тяжелее. Я видела, как ей больно. Как она пытается вдохнуть, а не получается.

Скорая приехала, врачи осмотрели, сказали: «Дыхательная недостаточность. Везём в больницу».

Маму положили в реанимацию. Меня не пустили. Я сидела в коридоре на жёсткой скамейке, смотрела в окно. За окном было темно. Октябрь.

Через три часа вышел врач.

— Состояние крайне тяжёлое. Готовьтесь к худшему.

Я кивнула. Достала телефон. Позвонила Алле. Гудки. Раз, два, три.

— Алло?

— Алла, маме совсем плохо. Приезжай.

Пауза. Слышу, как Алла дышит в трубку.

— Прям совсем?

Я зажмурилась. Сжала телефон.

— Врачи так сказали. Приезжай, прошу.

— Лана, я понимаю, что серьёзно. Но ведь врачи могут ошибаться? Может, она выкарабкается?

— Не знаю. Но если нет, ты не успеешь.

— Хорошо. Я попробую взять билет на завтра.

— На завтра может быть поздно. Возьми сегодня. Ночной рейс есть. Шесть часов лёту.

— Ночной? Он же дорогой. Пятнадцать тысяч.

— Алла, маме совсем худо.

— Понимаю. Но пятнадцать тысяч… Я же не знаю точно. А вдруг она поправится, и я зря потрачусь?

Я молча смотрела в стену. В коридоре пахло хлоркой и лекарствами. Где-то плакал ребёнок.

— Алла, это наша мама.

— Я знаю. Просто давай так: если к утру не станет легче — я сразу вылечу. Хорошо?

— Хорошо. — Я положила трубку.

Села обратно на скамейку. Достала платок, вытерла глаза. Рядом села женщина лет шестидесяти.

— Кто у вас?

— Мама. В реанимации.

— У меня муж. — Женщина достала конфету, протянула мне. — Держитесь. Если не одна — легче.

Я взяла конфету, поблагодарила. Подумала: я одна. Алла в Москве считает билеты. А я здесь.

Через полчаса к скамейке подошла медсестра.

— Ваша мама?

Я вскочила.

— Да.

— Стабилизировалась. Дышит сама. Перевели в палату.

Я выдохнула. Села обратно. Руки тряслись.

Утром зашла к маме. Она лежала бледная, с трубками в носу. Открыла глаза, увидела меня, попыталась улыбнуться.

— Жива я, — прошептала.

— Жива, мамочка. Напугала ты меня.

— Алла… приедет?

Я не знала, что ответить. Села на стул рядом с кроватью, взяла мамину руку.

— Отдыхай пока.

Мама закрыла глаза.

Я написала Алле: «Мама стабильна. Дышит сама. Перевели в палату».

Ответ пришёл через час: «Вот и хорошо. Я же говорила, рано паниковать. Ну и хорошо, что обошлось».

Я смотрела на это сообщение и думала: «обошлось». Мама чуть не задохнулась ночью. Я три часа сидела в коридоре, не зная, жива она или нет. А Алле «обошлось».

Через неделю маму выписали.

Врачи сказали: «Долечивайтесь дома. Она слабая, но стабильна. Если что — сразу вызывайте скорую».

Я привезла маму домой на такси. Двое мужчин помогли поднять её на четвёртый этаж, уложили на кровать. Я заплатила им две тысячи за помощь. Денег почти не осталось — больница, лекарства, такси. Зарплата через неделю.

Мама лежала, смотрела в потолок. Я села рядом.

— Мамочка, хочешь чаю?

Она покачала головой.

— Алла… была?

— Нет, мамочка. Не приезжала.

— Позвони ей.

— Мама, не надо.

— Позвони. Скажи, что я хочу её видеть.

Я достала телефон. Набрала Аллин номер. Гудки.

— Алло?

— Алла, мама просит тебя приехать.

— Сейчас не могу. Две недели нон-стоп буду.

— Мама очень слабая после больницы. Ей хочется тебя увидеть.

— Понимаю. Но я правда не могу оторваться. Скажи маме, что приеду, как только закончу. Месяца через два.

— Через два месяца.

— Ну да. Целую её.

Я положила трубку. Посмотрела на маму.

— Приедет, как только сможет.

Мама кивнула. Отвернулась к стене. Я видела, как у неё дрожат плечи. Она плакала тихо, чтобы я не слышала.

Я вышла на кухню. Заварила себе чай. Стояла у окна, смотрела во двор. Дети играли в песочнице. Старушки сидели на лавочке. Обычный день.

А у меня внутри что-то сломалось. Я поняла: Алла не приедет. Никогда. Даже если маме будет совсем плохо — она найдёт причину. Проект, тренинг, командировка. Всегда будет что-то важнее.

И мама это знает. Знала всегда. Просто не хотела признавать.

Я вернулась в комнату. Мама всё так же лежала, отвернувшись к стене.

— Мамочка, я рядом. Всегда рядом.

Она протянула руку назад, нащупала мою ладонь. Сжала.

— Знаю, доченька. Знаю.

Мама не стало позавчера.

Утром она ещё дышала. Тяжело, но дышала. Она смотрела на меня. В глазах была усталость. Такая глубокая, что мне стало страшно.

— Мамочка, держись. Всё хорошо.

Она закрыла глаза. В три двадцать она перестала дышать.

Я сидела и держала её руку ещё минут десять. Потом позвонила участковому врачу. Он приехал, осмотрел, выписал свидетельство.

Только после этого я позвонила Алле.

— Алло?

— Алла, мамы не стало.

Пауза.

— Когда?

— Сегодня. В три часа.

Долгая пауза.

— Ты там… документы все оформила?

Я молча положила трубку. И вот теперь Алла сидит в этой квартире и спрашивает про серёжки.

— Ну так что? — переспрашивает она. — Пополам делим квартиру?

Я поворачиваюсь к ней.

— Делим.

— Отлично. Квартиру потом продадим, поделим деньги.

— А я где буду жить?

— Ну… ты на свою половину себе что-нибудь снимешь. Или купишь.

— На свою половину от этой квартиры я сниму комнату в общежитии.

Алла пожимает плечами.

— Я не виновата, что цены на недвижимость в этом такие низкие. Это рынок.

Я сажусь обратно на диван. Смотрю на неё.

— Алла, а ты понимаешь, что мама шесть лет не вставала с кровати?

— Понимаю. И что?

— И ты понимаешь, что я шесть лет за ней ухаживала одна?

— Понимаю. Ты молодец.

— Молодец. — Я киваю. — Значит, молодец.

— Да.

— А ты?

— Что я?

— Ты что делала шесть лет?

Алла распрямляется на диване. В её глазах появляется холодок.

— Я работала. Я зарабатывала деньги. Я строила карьеру.

— На Мальдивах.

— При чём тут Мальдивы?

— Алла, ты шесть лет не приезжала к маме. Не помогала мне ни рублём. Не звонила толком. А сейчас приехала и требуешь половину квартиры.

— Требую? — Алла встаёт. — Я не требую. Я имею право. Это мама. И я тоже её дочь.

— Да? А где ты была, когда мама лежала в больнице? Где ты была, когда я вставала по ночам, потому что она кричала от боли?

— Я была в Москве. Я работала! У меня жизнь своя! Я не могла всё бросить и приехать сюда нянчиться!

— Нянчиться. — Я встаю тоже. — Это называлось нянчиться?

— А как это называется?

— Это называется заботиться о матери.

— Ну вот ты и заботилась. Твой выбор.

— Мой выбор. — Я смотрю ей в лицо. — Хорошо. Тогда квартира — мой выбор тоже.

Алла хмурится.

— Что?

— Квартиру продавать не буду.

— Ты не можешь не продать. Она наша.

— Да. Наша. Пополам. Значит, я могу не продать свою половину.

— И как ты себе это представляешь?

— Очень просто. Я живу здесь. Ты получаешь свою половину деньгами — рыночная стоимость половины квартиры. Два миллиона двести тысяч. Переведу в течение года.

Алла смеётся.

— У тебя нет двух миллионов.

— Займу.

— У кого?

— В банке.

— Тебе не дадут кредит. У тебя зарплата маленькая.

— Возьму потребительский кредит под залог квартиры.

Алла качает головой.

— Ты ненормальная. Ты влезешь в кредит из-за этой развалюхи?

— Из-за этого дома. В котором я выросла. В котором мама провела последние годы. В котором я за ней ухаживала, пока ты каталась по Европе.

— Хватит уже!

— Нет, не хватит! — Я делаю шаг к ней. — Ты приехала через три дня после того, как мамы не стало. Первый вопрос — про завещание. Второй — про серёжки. Ты не спросила, как я. Ты не обняла меня. Ты не сказала «спасибо, что была с ней». Ты сразу начала делить.

— Потому что это надо делить по закону!

— По закону. — Я киваю. — Хорошо. По закону ты имеешь право на половину. А по совести?

— При чём тут совесть?

— А ты не знаешь?

Алла молчит. Смотрит на меня с холодной яростью. Потом резко разворачивается, хватает свою сумку.

— Я поеду в гостиницу.

— А серёжки бери.

Я иду в мамину комнату, беру шкатулку, возвращаюсь, протягиваю Алле.

— На. Твоя половина украшений.

Алла хватает шкатулку, не глядя на меня. Она уходит. Дверь хлопает. Я стою посреди комнаты, слушаю тишину.

И впервые за шесть лет не чувствую тяжести.

Прошло три недели.