Я застыла с тарелкой в руках. Горячий суп плеснул через край, обжёг пальцы, но я даже не вздрогнула. Андрей стоял напротив, загородив проход к столу. За его спиной — капризное, натруженное лицо его матери, Лидии Петровны. Она уже взяла ложку, уже склонилась над своей порцией, будто ничего не произошло. Будто не видела, как мой пятилетний Дима, подтянув стульчик, протянул ручонки к супу. Я задержалась у плиты на пять лишних минут.
— Андрей, он просто хотел сесть за стол, — сказала я тихо. — Дай ему сесть.
— Я сказал, — рявкнул он так, что Дима вздрогнул и спрятался за мою юбку, — сначала моя мама поест.
Лидия Петровна поднесла ложку ко рту, удовлетворённо вздохнула. Я видела её сжатые губы, тонкую победную улыбку. Она всегда побеждала. В этом доме, за этим столом, в этой жизни. Я выстраивала её четыре года.
Четыре года назад я вышла за Андрея. Вдовца с тринадцатилетним сыном Пашей. До нашего брака Пашу воспитывала его мать. Я была наивной. Мне казалось, что я смогу стать ему опорой, что моя любовь исцелит, что я впишусь в эту ячейку. У меня не было своих детей, я хотела родить. Хотела почувствовать, как внутри растёт маленькая жизнь, как я держу на руках своё, родное. Андрей не хотел. Он отмахивался: «Потом, Лена, потом. Мы ещё не наладили быт».
Мы налаживали быт четыре года. Я вставала в шесть — готовила завтрак для всех. Андрей уезжал на работу, я отвозила в школу его сына Пашу. Капризного, избалованного парня. Он называл меня «эта тётя» и требовал, чтобы его одежду гладили каждый день. Потом я ехала на свою работу. Потом возвращалась, вела Пашу к репетиторам, покупала продукты, готовила ужин, мыла посуду. Лидия Петровна жила этажом выше и спускалась к нам каждый вечер. Она считала, что это её долг — следить, чтобы я правильно готовила борщ. Она проверяла, как я застилаю постель её внука. Открывала холодильник и качала головой.
— Андрюша, у тебя жёнка — не хозяйка, — говорила она в моём присутствии.
Андрей молчал. Он смотрел телевизор и делал вид, что не слышит. А я улыбалась. Я уговаривала себя: «Она старенькая, у неё больное сердце, она пережила потерю мужа, ей нужна забота. Я справлюсь. Я же люблю его».
На четвёртый год я родила Диму. Моего мальчика. Я назвала его в честь деда — единственного человека в моей жизни, который любил меня без условий. Когда я лежала в роддоме, Андрей пришёл на третий день. Он принёс цветы, купленные по дороге в ларьке, и сказал:
— Мама считает, что нам нужна помощь. Она переедет к нам на пару месяцев.
Она переехала насовсем. Это была её квартира. Трёхкомнатная. Она въехала в гостиную, Паша занял вторую комнату. Ту самую, где я мечтала сделать детскую для Димы. Мы с Андреем и крошечным Димой в люльке ютились в спальне. Я не спала ночами — Дима плакал, а Лидия Петровна стучала в стену и кричала: «Уйми своего ребёнка! У него истерика!»
Андрей спал в наушниках. Говорил, что ему нужен здоровый сон для работы.
Через месяц после родов. Я стою у плиты, варю кашу. Паша просыпается, влетает на кухню, требует омлет. Я говорю: «Паш, подожди пять минут, я сейчас доварю Диме». Он закатывает истерику. Лидия Петровна вылетает из гостиной:
— Лена, ты что творишь? Ребёнок голоден! Сделай ему омлет немедленно!
— Но Дима плачет, он хочет есть.
— Паша — твой старший сын, — веско говорит она. — Он важнее.
Я делаю омлет. Паша ковыряет его вилкой, кривится, говорит: «Пересолено». Не ест. Дима остывает, я грею кашу второй раз. Андрей заходит на кухню, целует мать в щёку:
— Мам, ты у нас золото. Ты всё держишь на себе.
Я смотрю на него. Он даже не смотрит на меня.
Новый год. Я накрываю стол. Купила Диме костюм зайчика — он в восторге. Купила Паше дорогой телефон, о котором он просил. Лидия Петровна достаёт из сумки свои таблетки — валидол, корвалол, от давления — и выкладывает их на видное место. Жёлтые блистеры. Она всегда кладёт их на стол. «Вдруг прихватит, а я не успею». Это её оружие.
Я наливаю шампанское. Андрей встаёт с тостом:
— За вас, мои женщины. За маму — она наш стержень.
Паша получает телефон, кричит «спасибо бабушке» и уносится в свою комнату. Я дарю Андрею свитер. Я вязала его два месяца тайком, по ночам. Он рассматривает, хмыкает:
— У мамы лучше получается. Ты бы у неё научилась.
Дима тянется к салату. Я даю ему кусочек огурца. Он сияет. Лидия Петровна наклоняется ко мне и шепчет:
— Ты бы его пока не кормила взрослой едой. У него пузико болит, я вижу.
— Ему уже два года, он всё ест.
— Ты плохая мать, Лена. Ты думаешь только о себе.
Андрей слышит это. Пьёт шампанское и смотрит в телевизор.
День рождения Паши. Шестнадцать лет. Я пекла торт три часа. Испечь, украсить, сделать мастику. Я хотела, чтобы он порадовался. Купила подарок — дорогую бейсболку, какую он хотел. Когда я вышла с тортом, Паша даже не обернулся. Он сидел в телефоне. В том, который купила я. Лидия Петровна сказала:
— Что за торт? Ты что, дрожжи положила? Паша их не переносит.
— Там нет дрожжей, я сама делала.
— Не ври мне. Я по запаху чую.
Андрей взял нож, разрезал торт, отломил кусок и протянул матери:
— Мам, попробуй. Если невкусно — я съем.
Он не предложил мне. Не сказал «спасибо». Вечером он сказал:
— У тебя руки кривые.
Я закрылась в ванной и плакала. За дверью стучал Дима: «Мама, открой». Я вытерла слёзы и улыбнулась ему. Я не могла позволить сыну видеть мою слабость.
Сегодня. Воскресенье. Я встала в шесть — Дима заболел. Температура, кашель. Я вызвала врача, дала лекарство. Андрей спал до одиннадцати. Лидия Петровна встала в десять и сразу начала ворчать, что я не сварила суп. Я сварила. Я поставила на стол. Я подозвала Диму — он еле стоял на ногах, но хотел быть рядом со мной. Я сказала:
— Дим, садись, я налью тебе супчик.
Андрей вошёл. Он увидел, как я пододвигаю стул Диме ближе к столу, чтобы он мог дотянуться до тарелки. Увидел, как его мать, кряхтя, берёт ложку. Он не спросил: «Как Дима?». Не спросил: «Что с его температурой?». Он сказал:
— Сначала моя мама поест, а потом ты со своим сыном.
И он оттолкнул Диму от стола.
Сына. Моего сына. Больного, обессиленного. Он просто хотел есть. Андрей оттолкнул его, как нашкодившего котёнка. Дима упал. Он не заплакал. Он смотрел на Андрея широко открытыми глазами, и в них был испуг. Детский, беспомощный испуг. А я смотрела на свои руки. На красное пятно от супа. На ложку, которую я сжимала.
В голове щёлкнуло. Я слышала этот звук — как отламывается ветка, как лопается струна. Что-то внутри меня, что я берегла четыре года, вдруг перестало болеть. Перестало надеяться. Перестало оправдывать.
— Забери своего сына из моей кухни, — сказал Андрей.
Я взяла Диму на руки. Он прижался ко мне, тёплый, больной, горячий. Я повернулась к столу. Лидия Петровна медленно ела суп. Улыбалась в тарелку. Она не обернулась. Она чувствовала себя победительницей.
— Андрей, — сказала я. Голос был ровный. Я не плакала.
Он поднял брови: «Что?»
— Я ухожу.
Он засмеялся. Коротко, нервно:
— Ты с ума сошла? Это квартира моей матери. Куда ты пойдёшь? У тебя даже работы нормальной нет. Ты сидишь с этим… — он кивнул на Диму, — и сидишь.
— Я найду работу.
— Кому ты нужна с ребёнком? Скажи спасибо, что я тебя терплю. Мама, ты слышишь? Она уходить собралась!
Лидия Петровна подняла голову. Вытерла губы салфеткой и сказала:
— Ну и вали. Ты нам только мешала. Андрей, там в шкафу моя сумка, дай ей.
Я вошла в спальню. Собрала в рюкзак вещи Димы: пару футболок, штаны, его любимого плюшевого мишку, таблетки от температуры. Свои вещи я не взяла. Ничего. Андрей стоял в дверях, скрестив руки. Он уже не смеялся.
— Ты не вернёшься, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
— Нет.
Я вышла. Несла Диму на руках. Он уснул, обессиленный, дышал горячо мне в шею. На лестничной площадке стояла соседка, тётя Нина. Она всегда здоровалась со мной, всегда улыбалась Диме. Я сказала:
— Тётя Нина, можно я позвоню сестре?
— Конечно, Леночка, заходи.
Я зашла в её квартиру. Набрала номер Кати, младшей сестры. Она жила в соседнем городе — три часа на поезде. Она всегда говорила: «Лена, уезжай от него. Приезжай ко мне, я тебя приму».
— Катя, — сказала я. И вот тогда я заплакала. — Катя, я еду к тебе. С Димой.
— Что случилось?
— Ничего. Я больше не хочу быть последней.
Через три часа я сидела в поезде. Дима спал на нижней полке, обняв мишку. Я смотрела в окно. За стеклом мелькали деревья, столбы, серые дома. Я не знала, что будет дальше. Как я буду работать, где мы будем жить, найду ли я няню. Я ничего не знала.
Но я знала одно. Я больше никогда не позволю никому сказать, что мой сын — «со своим сыном». Что он чужой. Что его голод не важнее голода чужого человека. Я больше не буду терпеть, оправдывать, ждать.
Через месяц мы снимали маленькую комнату в квартире Кати. Она помогала мне с Димой, пока я работала удалённо на двух работах. Я уставала, не спала, но улыбалась. Дима перестал бояться. Снова смеялся. Тянулся ко мне и говорил: «Мама, ты моя самая лучшая».
Я больше не искала оправданий. Не надеялась, что Андрей позвонит. Он не позвонил. Через полгода я случайно узнала от общих знакомых — Лидия Петровна умерла. Я не поехала на похороны. Просто стёрла из памяти все номера, связанные с ними.
Когда я вижу жёлтые блистеры таблеток в аптеке, у меня холодеет внутри. Но я не плачу. Я беру Диму за руку и иду дальше.
Он спрашивает: «Мама, а почему мы больше не живём с папой?»
Я останавливаюсь. Смотрю в его глаза:
— Потому что, сынок, мы — это мы. Мы не «со своим сыном». Мы — целая семья. И любой, кто считает иначе, не имеет права быть рядом с нами.
— Я ухожу к другой, — сказал муж, складывая вещи. Лиза смотрела молча. Хотелось сказать «спасибо», но она решила не портить ему уход.