— Твой брат с женой и тремя детьми приедут к нам пожить на всё лето, чтобы не тратиться на гостиницу?! Мы живем в курортном городе, но мы не

Игорь сидел за кухонным столом, методично обдирая шкуру с вяленой воблы. Чешуя мелкими, серебристыми искрами разлеталась по клеенчатой скатерти и падала на пол, но он этого, казалось, не замечал. В открытое окно врывался душный, влажный воздух курортного вечера, пропитанный запахом жареного шашлыка из кафе внизу и грохотом дешевой поп-музыки.

— Твой брат с женой и тремя детьми приедут к нам пожить на всё лето, чтобы не тратиться на гостиницу?! Мы живем в курортном городе, но мы не отель «все включено»! Я не собираюсь готовить на десять человек и стирать чужие простыни! Пусть снимают жилье или не приезжают вовсе! — кричала Светлана, швыряя телефон на диван.

Она стояла посреди кухни, скрестив руки на груди, и чувствовала, как от злости пульсирует висок. Игорь даже не поднял головы, продолжая выковыривать икру из рыбы. Его спокойствие было невозмутимым, толстокожим, непробиваемым — спокойствием человека, который уже всё решил и теперь просто ждет, когда шум утихнет.

— Не десять, а семь, считая нас, — лениво поправил он, отправляя в рот кусок янтарной спинки. — И вообще, это родня. Виталик год на заводе пахал, Ленка с мелкими зашивается в своей двушке в Челябинске. Им воздух нужен, йод, витамин Д. А у нас трешка, места вагон. Что мы, куркули какие-то, родного брата на улицу выгонять? Или с них деньги брать за постой?

— У нас не трешка, Игорь, у нас две спальни и проходная гостиная, которая по совместительству мой кабинет! — Светлана шагнула к столу, упираясь ладонями в липкую от пивных пятен столешницу. — Я работаю, если ты забыл. У меня три крупных проекта на лето. Ретушь, верстка. Мне нужен мой монитор, мой стол и абсолютная тишина. А ты предлагаешь поселить в этой комнате пятерых человек? Одному из которых три года? Ты представляешь, что будет с моим оборудованием через час?

Игорь поморщился, словно от зубной боли, и наконец посмотрел на жену. В его глазах читалось искреннее непонимание: как можно сравнивать каких-то родственников и «сидение за компьютером».

— Ой, да ладно тебе цену набивать. Ноутбук на кухню вынесешь, тут свет хороший утром. Или на лоджию, там вообще красота, вид на море, вдохновение попрет. А монитор свой в шкаф убери, если так трясешься. Мелкие… ну, они дети. Пошумят и перестанут. Ленка за ними присмотрит, она баба строгая.

— Ленка присмотрит? — Светлана рассмеялась, но смех вышел сухим и колючим. — Ты забыл, как они приезжали на неделю три года назад? Лена первым делом легла на диван со словами «я на курорте, у меня отпуск», и вставала только поесть. Дети разнесли нам ванную, разрисовали обои в коридоре, а твой брат выпил весь твой бар и жаловался, что коньяк жестковат. А теперь это будет не неделя. Это будет три месяца. Девяносто дней, Игорь!

Муж шумно выдохнул, отложил рыбу и вытер жирные руки о домашние шорты.

— Ты стала злая, Света. Городская, эгоистичная. Забыла, как мы сами к тетке в Анапу мотались, когда студентами были? Спали на полу, ели что дадут, и счастливы были. Виталик — моя кровь. Я не могу сказать ему «нет» просто потому, что тебе хочется в тишине кнопочки нажимать. Это не по-людски.

— А по-людски — это ставить меня перед фактом за двенадцать часов до приезда? — Светлана понизила голос, но в нем появилось опасное металлическое звучание. — Ты ведь знал. Ты знал еще месяц назад, когда Виталик звонил. Ты всё это спланировал, а мне сказал только сейчас, чтобы я не успела ничего сделать.

Игорь отвел глаза и потянулся за бутылкой пива.

— Не хотел тебя волновать раньше времени. Думал, ты обрадуешься. Компания, веселее будет. Шашлыки по вечерам, вино… Виталик гитару берет.

— За чей счет этот банкет, Игорь? — перебила она. — У нас ипотека и кредит за твою машину. Твой брат, как обычно, приедет с тремя тысячами в кармане и надеждой на «южное гостеприимство». Ты понимаешь, сколько еды нужно на семью из семи человек? Ты цены на рынке видел? Черешня по триста, мясо по пятьсот.

Игорь грохнул бутылкой об стол. Пена выплеснулась через горлышко, заливая чешую.

— Я мужик, я заработаю! — рявкнул он, и лицо его пошло красными пятнами. — Хватит считать копейки! Картошки мешок купим, макарон оптом возьмем. Арбузы в августе копейки стоят. Никто не просит тебя их икрой кормить. Суп сварила — и ладно. Главное — отношение. Я хочу, чтобы мой брат чувствовал себя как дома, а не как бедный родственник на пороге. И я это обеспечу. А ты, если такая умная, могла бы и промолчать. Не позорь меня своей жадностью.

Светлана смотрела на него и видела не мужа, а надутого индюка, который распушил перья, желая казаться важным и щедрым барином. Ему было плевать на её комфорт, на её работу, на её нервы. Ему нужна была аудитория. Ему нужно было, чтобы Виталик вернулся в Челябинск и рассказывал всем, как богато и широко живет Игорек на югах. А то, что эта «широта» будет обеспечена руками Светланы, его не волновало ни капли.

— Хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Ты хозяин, ты и обеспечивай. Но предупреждаю сразу: я не прислуга. Я не буду стоять у плиты в три смены. Я не буду убирать за твоими племянниками. И мой кабинет — это мой кабинет. Если кто-то из них зайдет туда без спроса, я выставлю их за дверь.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда они приедут, — ухмыльнулся Игорь, снова принимаясь за рыбу. — Стыдно станет так себя вести, сама же первая засуетишься. Ладно, иди спать. Завтра вставать рано, надо еще постельное найти. У нас там, кажется, в антресолях старые комплекты были, еще мамины. Достань, протряси от пыли. Не будем же мы им шелковое стелить, дети всё-таки, уделают.

Он говорил это так буднично, раздавая указания, словно вопрос был уже решен окончательно и бесповоротно. Светлана молча развернулась и вышла из кухни. В спину ей неслось чавканье и звук телевизора, где кто-то весело смеялся над чужими проблемами. Впереди была ночь, за которую ей нужно было решить, как выжить в собственном доме, который завтра превратится в ад.

Утро началось не с кофе и даже не с будильника, а с противного, скрежещущего звука, от которого, казалось, вибрировали зубы. Светлана открыла глаза и увидела, как Игорь, пыхтя и отдуваясь, толкает её рабочий стол в самый темный угол проходной гостиной. Монитор, профессиональный, калиброванный, опасно качался на краю столешницы, грозя рухнуть на паркет.

— Ты что творишь? — Светлана вскочила с кровати, на ходу натягивая халат. Сон как рукой сняло. — Оставь стол! Там провода, там системный блок!

Игорь выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Он был уже в «парадной» майке-алкоголичке и старых спортивных штанах, готовый к трудовым подвигам во имя семьи.

— Да не ори ты, соседей разбудишь. Я место освобождаю. Куда я, по-твоему, матрас положу? Виталик с Ленкой на диване лягут, а мелких надо на пол. Не на голом же паркете им спать.

В центре комнаты, перегораживая проход на кухню, уже лежало нечто огромное, полосатое и бугристое. От этого предмета исходил тяжелый, затхлый запах сырости и старой пыли, смешанный с нотками чего-то кислого.

— Это что? — Светлана брезгливо указала пальцем на матрас. — Ты это с помойки приволок?

— С какой помойки? У соседки с первого этажа взял, у баб Вали. У неё на лоджии стоял, хороший ватный матрас, советский еще. Просушить немного, простынью накрыть — и царское ложе. Детям всё равно, они за день убегаются, спать будут без задних ног.

Игорь пнул матрас ногой, проверяя на прочность, и облако пыли взвилось в луче утреннего солнца, медленно оседая на клавиатуру Светланы.

— Убери это немедленно, — тихо сказала она. — У меня аллергия на пыль, ты знаешь. И я не собираюсь дышать плесенью всё лето.

— Не выдумывай. Проветрим. — Игорь махнул рукой и снова навалился на стол, сдвигая его так, что ножка с хрустом проехалась по ламинату, оставляя глубокую белую царапину. — Лучше помоги. Надо еще шкаф освободить. Я подумал, твои вещи можно в коробки сложить и на балкон выставить. Ленке надо куда-то платья вешать, они же на три месяца едут, гардероб везут. А ты дома сидишь, тебе наряжаться некуда.

Светлана смотрела на царапину на полу. Внутри неё поднималась холодная, расчетливая ярость. Это был не просто переезд мебели. Это был захват территории. Игорь методично уничтожал её пространство, её уют, её жизнь, превращая квартиру в общежитие барачного типа.

— Мои вещи останутся в шкафу, Игорь. Если твоей Ленке некуда вешать платья, пусть вбивает гвозди в стены. Или вешает на люстру.

— Опять ты за своё? Эгоистка. — Игорь сплюнул через плечо, но спорить не стал, переключившись на разбор сумок, которые он, оказывается, уже успел притащить из магазина.

На кухонном столе высилась гора продуктов, больше напоминающая гуманитарную помощь для зоны бедствия. Три пятикилограммовых пакета самых дешевых макарон, серых и ломких. Мешок картошки, от которой на полу уже образовалась кучка земли. И целая батарея замороженных куриных суповых наборов — по сути, одни кости и кожа, сиротливо выглядывающие из прозрачного полиэтилена.

— Вот! — гордо объявил Игорь, выкладывая последнюю пачку маргарина «для выпечки». — Затарился по полной. Чтобы ты не ныла, что денег нет. Тут на месяц хватит, если с умом подойти. Супы варить будешь, кастрюлю побольше возьмем, ту, десятилировую, в которой я раков варил. Макароны по-флотски сделаешь. Дешево и сердито. Дети растут, им жидкое нужно, а не твои салатики из рукколы.

Светлана взяла в руки пакет с костлявыми куриными спинками. Ледяной холод прожег пальцы.

— Ты предлагаешь мне кормить семерых человек помоями? — спросила она, глядя мужу прямо в глаза. — Этим даже собак кормить стыдно, Игорь. Ты же хвастался, что будешь щедрым хозяином. Это твоя щедрость? Кости и маргарин?

— Это основа! — обиделся Игорь, выхватывая пакет у неё из рук. — Мясо — это праздник, а в будни надо экономить. Ты просто зажралась, Света. Люди в стране вообще на одной гречке сидят и не жалуются. А я, между прочим, еще печенья купил, «Юбилейного», три пачки. К чаю.

Он начал распихивать продукты по полкам, бесцеремонно сдвигая Светланины баночки с чаем, кофе и специями. Красивая жестяная банка с дорогим улуном полетела на верхнюю полку, куда Светлана без стула не доставала, а её место заняла пачка соли крупного помола.

— Значит так, — Игорь повернулся к ней, уперев руки в бока. — Слушай расписание. Завтрак в девять, все вместе. Обед в два. Ужин когда с пляжа придут, часов в восемь. Ты работаешь из дома, тебе проще. В перерывах между своими картинками метнешься на кухню, картошку почистишь, бульон поставишь. Не переломишься. Ленка тоже помогать будет, но первое время ей отдохнуть надо, с дороги всё-таки. Так что пару дней сама справляйся.

Светлана молчала. Она смотрела на этого потного, суетливого мужчину, который с таким энтузиазмом планировал её рабство, и понимала, что спорить бесполезно. Он не слышал её. Он был в своём мире, где он — патриарх и благодетель, а она — бессловесная функция, приложение к плите и швабре.

— Я не буду готовить, Игорь, — сказала она ровно. — Я тебе вчера сказала и сейчас повторяю. Я буду есть то, что куплю себе сама. А ты можешь варить эти кости хоть в ведре.

— Посмотрим, — зло усмехнулся он. — Посмотрим, как ты будешь жрать свой йогурт, когда голодные дети на тебя смотреть будут. Совесть-то у тебя есть, чай не зверь.

Он вышел из кухни, задев плечом косяк, и направился в ванную. Через минуту оттуда раздался грохот — Игорь сбрасывал с полок её косметику, освобождая место для зубных щеток и мочалок будущих гостей.

— Света! Где у нас старые полотенца? Те, которыми мы пол моем? — крикнул он из ванной. — Доставай, детям на пляж пригодятся! Не новые же махровые им давать, в песке изваляют!

Светлана подошла к окну. Внизу, по раскаленному асфальту, уже брели первые туристы с надувными кругами. Город жил своей курортной, липкой жизнью. В её квартире пахло старым матрасом и дешевым маргарином. До приезда поезда оставалось меньше суток. Ловушка захлопнулась, и Игорь, сам того не понимая, только что запер её изнутри.

— Пиши, не сиди сиднем. Завтрак — каша овсяная, на молоке, но разбавь водой пятьдесят на пятьдесят, чтобы не жирно было. Обед — суп куриный, тот, из наборов. Кастрюлю вари сразу на три дня, чтобы каждый раз у плиты не стоять. На ужин — макароны с тушенкой. Тушенку я взял, «Красная цена», три банки. Если мелко порезать, всем хватит.

Игорь расхаживал по кухне, диктуя меню так, словно зачитывал приказ по гарнизону перед осадой. Он уже успел приклеить на холодильник лист бумаги, расчерченный кривыми линиями: «График приема душа» и «Дежурство по посуде». В графе «Дежурный» напротив каждого дня недели размашистым почерком было вписано одно имя: Света.

— Ты серьезно думаешь, что я буду этому следовать? — Светлана сидела за своим рабочим столом, который теперь был зажат между стеной и тем самым вонючим матрасом, и даже не обернулась. — Тушенка за сорок рублей? Ты хочешь, чтобы они отравились в первый же день? Там же соя и жир, Игорь. Твои племянники — дети, у них желудки не луженые.

— Не умничай! — отмахнулся муж, вытирая пот со лба. В квартире было душно, кондиционер не справлялся, а открывать окна он запретил — «надо прохладу беречь». — Нормальная еда. Мы в девяностые и не такое ели. А фрукты… ну, яблоки сезонные купим. Местные. Они дешевые. Виталик не гурман, ему главное — сытно.

Он подошел к ней вплотную, и Светлана почувствовала запах несвежей футболки и перегара — Игорь уже успел «дегустировать» пиво в честь завтрашнего заезда.

— Кстати, о птичках. — Он понизил голос, став вкрадчивым, но глаза остались колючими. — Скинь мне на карту тысяч пятнадцать. Или лучше двадцать. Я на базе потратился, бензин нынче дорогой, да и матрас пришлось у соседки за бутылку выкупать. А нам еще детей мороженым угощать надо будет. Ты же у нас богатая, в интернете сидишь, деньги лопатой гребешь.

Светлана медленно повернулась к нему на вращающемся стуле. В её взгляде было столько ледяного презрения, что Игорь на секунду запнулся.

— Я не дам тебе ни копейки, — отчетливо произнесла она. — Ты решил поиграть в благородного дона — играй на свои. Твоя зарплата позволяет купить нормальное мясо, а не кости. Но ты же жадный, Игорь. Ты хочешь славы гостеприимного хозяина, но за мой счет и моими руками. Двадцать тысяч? На эти деньги можно снять им комнату в частном секторе на две недели. Но ты предпочел превратить наш дом в ночлежку.

— Это мои деньги! — взвизгнул Игорь, багровея. — Я их на машину откладываю! На новую резину! А ты, значит, в семью вкладываться не хочешь? Жмешься? Для родных племянников жалко?

— Это не мои племянники. Это дети твоего брата, которого ты видишь раз в пять лет, — отрезала Светлана. — И если ты думаешь, что я буду спонсировать этот балаган, ты ошибся.

Игорь задохнулся от возмущения, хотел что-то крикнуть, но вдруг замолчал. Его взгляд метнулся к верхнему шкафчику кухонного гарнитура, где стояла закрытая на ключ хлебница — их тайник от кота. Он метнулся туда, открыл дверцу и достал оттуда бутылку дорогого виски, которую ему подарили на работе полгода назад.

— Что ты делаешь? — спросила Светлана, наблюдая за его манипуляциями.

Игорь, воровато оглядываясь, сунул бутылку в ящик с инструментами, стоявший в коридоре, и завалил её сверху отвертками и мотками изоленты. Потом вернулся, достал коробку хороших шоколадных конфет, припрятанную к Новому году, и запихнул её вглубь шкафа с зимней обувью, прямо в валенок.

— Прячу, — буркнул он, не глядя на жену. — Виталик мужик простой, он меры не знает. Увидит вискарь — выжрет за вечер. А это вещь статусная, я её для особого случая берегу. Им вон, водки купил, «Пшеничной». Нормально пойдет. И конфеты эти… дети все равно вкус не поймут, им карамелек на развес хватит. Нечего баловать.

Светлана смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Это было даже не дно. Это было подполье.

— Ты жалок, Игорь, — сказала она тихо, но в тишине квартиры это прозвучало как пощечина. — Ты привозишь брата за тысячи километров, заставляешь их спать на полу, кормишь костями и дешевой тушенкой, а сам прячешь от них нормальную еду и выпивку по углам, как крыса. Ты не гостеприимный. Ты просто хочешь, чтобы они тебе завидовали, но при этом боишься, что они съедят лишний кусок твоего «богатства».

— Заткнись! — заорал он, с грохотом захлопывая ящик с обувью. — Ты ничего не понимаешь в мужской дружбе! Я хозяин, я решаю, что на стол ставить! А ты… ты просто завидуешь, что у меня есть родня, а ты одна как перст!

— У меня есть самоуважение, — парировала Светлана. — А у тебя его нет. Ты готов удавиться за копейку, но пыль в глаза пустить обязан. Знаешь, что самое смешное? Они ведь поймут. Дети не дураки, они почувствуют вкус дешевого маргарина. И Лена поймет, когда увидит, как ты прячешь бутылку.

— Не увидит, если ты не растреплешь! — Игорь подскочил к ней, нависая угрожающей скалой. — Только попробуй рот открыть. Только попробуй испортить мне встречу. Я тебе такую жизнь устрою — взвоешь. Будешь у меня по струнке ходить.

Он схватил со стола пульт от кондиционера и выключил его.

— Электричество экономим. Семь человек — это тебе не хухры-мухры, счетчик крутиться будет как бешеный. Привыкай к жаре, нежная какая. И воду зря не лей. Я на бачок в унитазе кирпич положу, чтобы смывало меньше.

Игорь вышел из комнаты, громко топая пятками, словно вбивая гвозди в крышку гроба их брака. Светлана осталась сидеть в душной полутьме. Она слышала, как он гремит в туалете, действительно укладывая кирпич в сливной бачок. Абсурд происходящего достиг апогея. Завтра в эту квартиру ворвется табор, но настоящая разруха началась не с них. Она началась здесь и сейчас, с спрятанной бутылки виски и кирпича в унитазе.

Светлана открыла ноутбук. На экране светилась переписка с заказчиком. «Срок сдачи — через неделю». Она посмотрела на матрас, перегородивший выход, на список дежурств, где везде значилось её имя, и поняла: работать она здесь не сможет. Жить — тоже.

Игорь вернулся, довольный своей смекалкой.

— Все, я спать. Завтра в шесть подъем, на вокзал ехать. Ты тоже вставай, бутербродов нарежешь в дорогу, встречать-то с пустыми руками нельзя. Хлеб я купил, серый, он сытнее. Маслом помажешь — и нормально.

Он завалился на диван, прямо в одежде, не расстилая постель, демонстрируя, что он уже на вахте, уже в окопе. Через минуту раздался храп — громкий, присвистывающий, победный храп человека, который уверен в своей правоте. Светлана выключила ноутбук. Она не стала ложиться. Она сидела в темноте и слушала, как тикают часы, отсчитывая последние часы её прошлой жизни.

Утро встретило квартиру запахом подгоревшей каши и нервозной суетой, от которой воздух, казалось, искрил статическим электричеством. Семь утра. До прибытия «табора» оставался час. Игорь носился по коридору в одних трусах, с мокрыми волосами, и орал так, словно командовал эвакуацией при пожаре.

— Где полотенца? Я же просил достать вафельные! Махровые жалко, они их за день в тряпки превратят! И почему на столе пусто? Света! Ты оглохла?

Светлана сидела на кухне. Она была полностью одета — строгие джинсы, белая рубашка, макияж. Перед ней стояла чашка черного кофе, к которому она даже не притронулась. Она выглядела как инородное тело в этом хаосе, как мраморная статуя посреди горящего мусорного бака.

— Я спрашиваю, где бутерброды? — Игорь влетел на кухню, едва не поскользнувшись на мокром полу, который сам же только что протер старой майкой. — Они с поезда голодные будут! Я же велел хлеб нарезать!

— Я не резала хлеб, — спокойно ответила Светлана, не поворачивая головы. — И не варила кашу. И не искала вафельные полотенца. Я пила кофе.

Игорь замер. Его грудь тяжело вздымалась, покрытая каплями пота. Лицо пошло пятнами — от шеи до лба. Это была не просто злость, это была паника человека, чей карточный домик рушится от легкого дуновения.

— Ты… ты специально? — прошипел он, подходя к столу. — Ты хочешь меня перед братом опозорить? Хочешь, чтобы они увидели пустой стол? Чтобы Ленка подумала, что я подкаблучник, который жену построить не может?

— Они не подумают, Игорь. Они увидят, — Светлана наконец подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни жалости. Только холодное, анатомическое любопытство. — Они увидят квартиру, забитую старым хламом. Увидят матрас с помойки, на котором ты предлагаешь спать их детям. Почувствуют вкус дешевого маргарина в каше. И, конечно, оценят твою гениальную идею с кирпичом в сливном бачке. Это ведь верх гостеприимства — экономить воду на смыве за гостями.

— Заткнись про кирпич! — заорал Игорь, ударив кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула, выплеснув кофе на белую скатерть. — Это хозяйственность! Тебе, транжире, этого не понять! Ты привыкла на всем готовом, сидишь тут, картинки свои красишь, жизни не нюхала! А Виталик — человек труда! Ему плевать на твои элитные замашки!

— Человек труда? — переспросила она с ледяной усмешкой. — Ты называешь брата «простым», а сам прячешь от него виски в ящике с инструментами? Ты боишься, что он выпьет твой драгоценный алкоголь? Ты презираешь их, Игорь. Ты позвал их сюда не из любви. Ты позвал их, чтобы почесать своё эго. Посмотри на себя: ты бегаешь в трусах, прячешь конфеты в валенки и кормишь семью костями, лишь бы они сказали: «Ого, Игорек-то на юге поднялся!».

Игорь схватил грязную тряпку со столешницы и швырнул её в раковину. Брызги жирной воды полетели во все стороны.

— Да кто ты такая, чтобы меня судить?! — взревел он, нависая над ней. — Ты никто! Приживалка в моей квартире! Я плачу ипотеку! Я мужик! А ты — пустое место со своим компьютером! Не нравится — вали! Но пока ты здесь, ты будешь делать то, что я сказал! Встала и нарезала колбасу! Живо!

Светлана медленно встала. Она была ниже мужа на голову, но сейчас казалась выше. Она смотрела на него, как смотрят на раздавленное насекомое — с брезгливостью, но уже без интереса.

— Нет, Игорь. Я не буду резать колбасу. И встречать их я не буду. И улыбаться твоей Лене, слушая, как она обсуждает мой маникюр, я тоже не буду. Ты хотел этот цирк — ты в нем и клоун. А я зритель. И поверь, билеты в первый ряд мне стоили слишком дорого.

— Ах ты тварь… — Игорь замахнулся, но ударить не посмел. Рука зависла в воздухе, дрожа от бессильной ярости. — Ну и сиди. Сгниешь тут в своей гордыне. Только попробуй выйти из комнаты, когда они придут. Попробуй только рот открыть. Я тебе такую жизнь устрою, что ты сама сбежишь. Будешь у меня каждую копейку выпрашивать. Я тебе интернет перережу, поняла? Будешь сидеть без работы и умолять меня о куске хлеба!

В этот момент резкий, пронзительный звук домофона разрезал душный воздух квартиры. Это был не просто звонок — это был сигнал тревоги.

Игорь вздрогнул, словно его ударили током. Его лицо мгновенно изменилось. Гримаса ненависти сползла, сменившись суетливой, заискивающей маской радушия. Он метнулся к трубке, на ходу приглаживая волосы и натягивая шорты.

— Алло! Да! Братуха! — заорал он в трубку фальшиво-радостным голосом, от которого у Светланы свело скулы. — Заходите! Третий этаж! Открываю! Ждем, уже стол накрыт!

Он бросил трубку и обернулся к жене. В глазах плескался страх пополам с угрозой.

— Слышала? Они здесь. Улыбайся, сука. Улыбайся так, чтобы зубы сводило. И только попробуй ляпнуть про матрас. Я тебя уничтожу.

Светлана молча взяла свою чашку с остывшим кофе и вылила его в раковину, прямо на грязную посуду.

— Иди встречай, «братуха», — сказала она тихо. — Твой выход.

Игорь, тяжело дыша, рванул к входной двери. Через секунду послышался лязг замка, топот множества ног на лестнице, детские крики и громогласный бас Виталика: «Ну здорово, курортники! Отворяй ворота!».

Светлана стояла посреди кухни. Она слышала, как в прихожую вваливается шумная, потная толпа, как гремят чемоданы о пол, как визжит Лена: «Ой, Игорек, как ты похудел!». Она слышала фальшивый смех своего мужа, который еще минуту назад обещал перерезать ей провода.

В квартире запахло чужим потом, дешевыми духами и вокзальной пылью. Этот запах мгновенно вытеснил всё, что было здесь раньше — уют, покой, остатки уважения.

Светлана медленно пошла в свой кабинет. Она не стала закрывать дверь на замок. Это было бессмысленно. Границы были стерты. Она села за свой стол, задвинутый за вонючий матрас, и посмотрела на черный экран монитора. В нем отражалась не она, а чужая женщина в чужом доме.

В коридоре раздался грохот — кто-то из детей уронил вешалку.

— Ничего, ничего! — радостно кричал Игорь. — Чувствуйте себя как дома! Всё своё!

Светлана закрыла глаза. Скандал не закончился. Он только начинался, и на этот раз пленных брать никто не собирался. Семья, которой она дорожила, умерла ровно в тот момент, когда в замке повернулся ключ. Теперь здесь жили только враги…