Свекровь позвонила в воскресенье утром и сказала, что теперь кредит за машину брата мужа — наша общая забота. Галина выслушала, налила себе чай и ответила так, что в трубке стало тихо.
Звонок раздался в половине девятого утра, в воскресенье. Галина стояла у плиты и переворачивала оладьи. Тесто шипело на сковороде, пахло ванилью и чуть подгоревшим маслом.
Она вытерла руки о полотенце, глянула на экран. Свекровь. В воскресенье, в половине девятого. Это могло означать только одно: что-то случилось. Или свекровь решила, что случилось.
— Галочка, доброе утро, я не разбудила?
— Нет, Зинаида Павловна. Я оладьи жарю.
— Ой, оладушки. Ну ладно, я быстро. Ты Лёше передай, пусть мне перезвонит. Я ему вчера три раза звонила, он трубку не берёт.
Галина покосилась на мужа. Алексей сидел за столом в трусах и майке, листал телефон и делал вид, что не слышит разговора. Палец скользил по экрану с такой сосредоточенностью, будто он читал как минимум научную статью. На деле там был футбольный форум.
— Передам, Зинаида Павловна.
— И ещё, Галочка. Нам тут поговорить надо. Семейное дело. Ты когда свободна?
Вот это «семейное дело» зацепилось за рёбра, как рыбья кость. Галина знала этот тон. Мягкий, почти ласковый, с длинными паузами между словами. Так свекровь говорила, когда собиралась просить денег.
— Я сегодня свободна, Зинаида Павловна.
— Ну и замечательно. Мы с Пашей подъедем к обеду. Часикам к двум. Ты борщ не вари, мы ненадолго.
Трубка замолчала. Галина положила телефон на стол и перевернула оладью, которая за время разговора успела почернеть с одной стороны.
— Твоя мама едет. С Пашей.
Алексей поднял глаза. Палец замер на экране.
— Зачем?
— Семейное дело.
Он потёр переносицу. У него была такая привычка: когда нервничал, тёр переносицу двумя пальцами, будто пытался снять очки, которых не носил.
— Я ей перезвоню.
— Она сказала, к двум приедут.
— Ладно.
Он встал, налил себе кофе и ушёл на балкон. Дверь закрыл плотно. Галина смотрела на его спину через стекло: сутулые плечи, майка с вытянутым воротом, дым от сигареты, который он вроде бы бросил в прошлом месяце.
Паша. Младший брат Алексея. Двадцать восемь лет, рост метр восемьдесят шесть, широкие скулы, ямочка на подбородке. Красивый, если не знать его ближе. А если знать, то красота быстро тускнела, как хромированная ручка на дешёвой двери.
Паша работал водителем в транспортной компании, но каждые полгода увольнялся. То начальник дурак, то график нечеловеческий, то зарплату задерживают. Между работами он «искал себя». Поиски обычно проходили на диване у матери, перед телевизором, с пивом и чипсами.
Полгода назад он взял кредит на машину. Не «Ладу», не что-нибудь скромное. Кроссовер за два с лишним миллиона. Галина тогда узнала от свекрови и чуть не поперхнулась чаем.
— Зачем ему такая машина?
— Ну а что, пусть ездит. Он же мужчина, ему нужна хорошая машина.
Логика была железобетонная. Как и всё, что касалось Паши. Он был младшим, он был любимым, и по законам семьи Кузнецовых ему полагалось всё лучшее. Алексей, старший на четыре года, привык к этому с детства. Как привыкают к шуму поездов, если живёшь у железной дороги.
Галина не привыкла. За семь лет брака она так и не научилась принимать эту кривую арифметику, в которой один сын стоил больше другого. Но молчала. Потому что Алексей молчал. А она любила мужа и понимала: есть вещи, которые не починишь разговором.
Оладьи она доделала, убрала кухню, протёрла стол. Фима, их дочка, шести лет, выбежала из комнаты в пижаме с единорогами и сразу потянулась к тарелке.
— Мам, а с чем?
— Со сметаной. Или с вареньем. Выбирай.
— А можно и с тем, и с тем?
Галина улыбнулась. Фима была похожа на неё: те же тёмные брови почти на переносице, те же тонкие запястья. Но характер отцовский. Мягкий, уступчивый. Галина иногда боялась, что дочь вырастет такой же, как Алексей: готовой отдать своё, лишь бы не ссориться.
— Можно, конечно.
Фима села за стол, намазала оладью сметаной, сверху положила ложку вишнёвого варенья и откусила с таким видом, будто это был торт из дорогой кондитерской.
Алексей вернулся с балкона. От него пахло табаком и холодным воздухом.
— Я позвонил маме.
— И?
— Она говорит, Пашка перестал платить кредит. Два месяца уже.
Галина поставила чайник. Не потому что хотела чай, а потому что руки должны были что-то делать. Чайник загудел, наполняя кухню ровным, привычным звуком.
— Два месяца, говоришь.
— Да. Он уволился опять. Говорит, спина болит, не может за рулём сидеть.
— А машина где?
— Стоит у матери во дворе. Он на ней не ездит.
Галина открыла шкафчик, достала кружку. Белую, с отколотым краем. Они купили её в первый год после свадьбы, на рынке, за сорок рублей. Остальные из набора давно побились, а эта держалась.
— Лёш. Зачем они едут к нам?
Он не ответил сразу. Сел за стол, подвинул к себе тарелку с оладьями, но есть не стал. Просто смотрел на них.
— Мать хочет, чтобы мы помогли.
— Помогли как?
— Платить кредит. Пока Пашка не устроится.
Чайник щёлкнул. Галина залила кипяток в кружку, опустила пакетик чая. Нитка свесилась через край, и она аккуратно обмотала её вокруг ручки.
— Сколько там платёж?
— Тридцать две тысячи в месяц.
Она сделала глоток. Чай был слишком горячий, обжёг нёбо. Но она допила.
— Тридцать две тысячи. В месяц.
— Да.
— На чужую машину, на которой никто не ездит.
— Галь.
— Я не кричу, Лёш. Я просто повторяю вслух, чтобы убедиться, что правильно поняла.
Он потёр переносицу. Опять.
— Я знаю, что это звучит… Но мать плачет. Говорит, банк грозит судом, коллекторами. У Пашки ничего нет, он прописан у неё. Она боится, что квартиру заберут.
— Квартиру за автокредит не заберут, Лёш. Это не ипотека. Машину заберут.
— Ну вот. А мать этого не понимает.
Галина села напротив мужа. Между ними стояла тарелка с оладьями, сметанница и розетка с вареньем. Фима доела и убежала в комнату, оставив на столе салфетку, скомканную в шарик.
— Ты хочешь платить?
Алексей молчал. Он смотрел в окно, где на балконе соседнего дома сушилось бельё. Простыни раздувались на ветру, как паруса.
— Я не хочу. Но это мой брат.
— Это его кредит.
— Я знаю.
— И его машина.
— Знаю, Галь. Знаю.
Она встала, собрала посуду, поставила в раковину. Кран был тугой, приходилось поворачивать двумя руками. Вода потекла тёплая, мыльная. Галина мыла тарелки и думала.
Тридцать две тысячи. Это была почти треть её зарплаты. Она работала бухгалтером в строительной фирме, получала сто пятнадцать тысяч. Алексей, инженер на заводе, приносил сто тридцать. Вместе выходило двести сорок пять. Минус аренда, потому что своего жилья у них не было. Минус сад для Фимы. Минус еда, одежда, коммуналка. Оставалось тысяч сорок, иногда пятьдесят. Они откладывали на первый взнос по ипотеке. Два года уже откладывали.
Тридцать две тысячи из этих сорока.
Она выключила воду. Вытерла руки. Повесила полотенце ровно, расправив каждую складку.
— Лёш, я не буду платить Пашин кредит.
Он кивнул. Не как человек, который согласен, а как человек, который услышал и не знает, что с этим делать.
Они приехали в два пятнадцать. Зинаида Павловна вошла первой: невысокая, полная, в бежевом пальто с большими пуговицами. Пахло от неё «Красной Москвой» и чем-то сдобным, как будто она по дороге заходила в пекарню. За ней шёл Паша. Высокий, в чёрной куртке, руки в карманах. На лице выражение человека, которого привели к директору.
Галина открыла дверь и пропустила обоих в прихожую. Фима выглянула из комнаты, крикнула «Баба Зина!» и повисла на свекрови.
— Фимочка, солнце моё, как выросла-то!
Ритуал занял минут пять: снятие обуви, развешивание пальто, восхищение Фимой, вопросы про садик. Галина ждала на кухне. Она уже заварила чай, нарезала лимон и поставила на стол вазочку с печеньем. Не потому что хотела угодить. Потому что так было правильно.
Когда все сели, Зинаида Павловна обхватила кружку двумя руками и вздохнула. Вздох был длинный, репетированный.
— Ребятки, я к вам с неприятным разговором.
Алексей сидел рядом с Галиной, но чуть отодвинувшись. Как будто заранее отступал.
— Мам, я Гале рассказал.
— Ну и хорошо, что рассказал. Значит, вы в курсе. Пашенька попал в ситуацию.
Пашенька сидел напротив и крошил печенье на блюдце. Крошки сыпались на стол, и Галина смотрела, как они падают, одна за другой, на чистую скатерть, которую она постелила утром.
— Какую ситуацию, Зинаида Павловна?
Свекровь посмотрела на неё с лёгким удивлением. Как будто ожидала, что Галина промолчит.
— Ну, кредит этот. За машину. Он не может сейчас платить. Спина у него, ты же знаешь.
— Я знаю.
— Вот. И банк уже звонит каждый день. Я трубку беру, а там: «Павел Андреевич, вы просрочили платёж». Мне, старому человеку, такое слушать. У меня давление от этого.
Галина кивнула. Она слушала внимательно, не перебивая. Паша продолжал крошить печенье. Алексей рассматривал свои руки.
— И я подумала, раз мы семья, может, поможем Пашеньке. Временно. Пока он на ноги встанет. Месяца три, ну четыре. Вы же хорошо зарабатываете, слава богу.
Тишина. За стеной у соседей работал телевизор, бубнил что-то про погоду. Галина слышала каждое слово: «В Московской области ожидается похолодание, ночью до минус двух».
— Зинаида Павловна, можно вопрос?
— Конечно, Галочка.
— Паша, ты ищешь работу?
Он поднял голову. Глаза серые, мутноватые, как вода в луже после дождя.
— Ищу. Но с моей спиной… Ну, ты понимаешь.
— Ты был у врача?
— Зачем?
— Узнать, что со спиной.
— Я и так знаю. Болит.
— А справку для больничного брал?
— Не, я же не работаю сейчас.
Галина сделала глоток чая. Лимон кислил на языке. Она помолчала, собирая слова, как собирают бусины на нитку: по одной, аккуратно.
— Зинаида Павловна, я вас очень уважаю. И Пашу. Вы наша семья, это правда. Но я не могу платить чужой кредит.
Свекровь моргнула. Кружка в её руках чуть качнулась.
— Как чужой? Это же Пашин. Пашенька, он же Лёшин брат.
— Я понимаю. Но кредит брал Паша. На свою машину. Не посоветовавшись ни с кем из нас.
— Ну, он же взрослый человек…
— Верно. Взрослый. И кредит взрослый. Тридцать две тысячи в месяц.
Паша перестал крошить печенье и уставился на неё. Зинаида Павловна поставила кружку на стол, не допив.
— Галочка, мы же не навсегда просим. Временно.
— Зинаида Павловна, мы с Лёшей два года копим на первый взнос по ипотеке. Два года. Фиме в сентябре в школу. Нам нужна форма, рюкзак, рабочее место. Мы арендуем квартиру и платим за неё тридцать восемь тысяч каждый месяц. У нас нет лишних денег.
— Но ведь Лёшенька хорошо получает…
— Мы оба хорошо получаем. И тратим на свою семью.
Алексей шевельнулся на стуле. Галина чувствовала его локоть рядом, тёплый, напряжённый. Он молчал. И она знала, почему молчит: потому что если откроет рот, то либо согласится с матерью, либо поссорится с ней. Оба варианта ему одинаково невыносимы.
— Лёша, а ты что скажешь? — спросила Зинаида Павловна.
Он сглотнул. Кадык дёрнулся на худой шее.
— Мам, Галя права. Мы не потянем.
— Не потянете? Тридцать две тысячи не потянете?
— Нет.
Свекровь откинулась на спинку стула. Лицо её стало красным, как свёкла, которую Галина утром доставала из холодильника для борща, который решила всё-таки сварить.
— Ну, знаете что. Я такого от вас не ожидала. Родной брат в беде, а вам лишь бы свои копейки считать.
— Мам…
— Что «мам»? Я тебя вырастила, Алексей. Одна. Без отца. Двоих вырастила. И ни разу ни у кого ничего не просила. А тут один раз попросила, и что?
Галина не стала спорить. Она встала, подошла к холодильнику, достала кувшин с компотом и налила свекрови стакан.
— Попейте, Зинаида Павловна. Вишнёвый, свежий.
Свекровь посмотрела на стакан, потом на Галину. В глазах было что-то среднее между обидой и растерянностью.
— Я вам не про компот говорю.
— Я знаю. Но давление у вас, сами сказали. Выпейте.
Зинаида Павловна взяла стакан. Пальцы у неё были короткие, с широкими ногтями, покрытыми бесцветным лаком. Она сделала глоток и поставила стакан на стол.
— Галина, ты пойми. Если банк заберёт машину, это же позор.
— Почему позор?
— Ну как… Соседи увидят. Приедут, заберут прямо со двора.
— Зинаида Павловна, банк заберёт машину, продаст, остаток долга Паша выплатит. Это не позор. Это последствия решения.
— Какого решения?
— Взять кредит, который не можешь тянуть.
Паша хлопнул ладонью по столу. Не сильно, но чашки звякнули.
— Ты чё вообще? Я тебя не просил нотации читать. Я маму попросил, мама пришла поговорить по-семейному, а ты тут…
— Паша, — Алексей повернулся к брату. Голос был тихий, но Галина заметила, как у него побелели костяшки пальцев. — Не ори в моём доме.
— В твоём? Ты его арендуешь.
Тишина упала на кухню, как мокрое полотенце на лицо. Галина слышала, как за стеной у соседей переключили канал. Теперь там играла музыка, что-то советское, с духовыми.
Алексей встал. Он был ниже брата на полголовы, уже в плечах, тоньше в кости. Но в тот момент казался больше.
— Повтори.
Паша отвёл глаза первым.
— Ладно, ладно. Погорячился.
— Сядь.
Алексей сел сам. Галина положила ему руку на колено. Под ладонью она чувствовала, как мелко подрагивает его нога.
— Зинаида Павловна, давайте я скажу, что думаю. Один раз. Спокойно. Хорошо?
Свекровь кивнула. Она прижала к себе сумочку, будто Галина собиралась её отнять.
— Паша взрослый мужчина. Ему двадцать восемь. Он взял кредит сам, без поручителей, на свой паспорт. Это его ответственность.
Паша открыл рот, но Галина подняла ладонь.
— Дай договорить. Ты работал водителем и неплохо зарабатывал. Тебя никто не заставлял увольняться. И никто не заставлял брать машину за два миллиона на зарплату в семьдесят тысяч.
— Она два двести стоила, — буркнул он.
— Тем более.
Зинаида Павловна сжала губы в тонкую линию. Морщины вокруг рта стали глубже.
— Галина, ты жестокая.
— Нет. Я честная. Есть разница.
— И какая же?
— Жестокая я была бы, если бы молчала и давала вам деньги, зная, что через три месяца вы придёте снова. Потому что придёте. Если Паша не устроится на работу, тридцать две тысячи не перестанут быть тридцатью двумя тысячами.
Свекровь не ответила. Она крутила в руках салфетку, сворачивая её в трубочку и разворачивая обратно. Бумага потемнела от влажных пальцев.
Фима заглянула на кухню. Посмотрела на всех, задержалась взглядом на бабушке, на крошки печенья, на лица.
— Мам, а вы ругаетесь?
— Нет, Фим. Мы разговариваем.
— А почему все такие серьёзные?
Галина присела на корточки, погладила дочку по голове. Волосы пахли детским шампунем, яблочным.
— Потому что тема серьёзная. Иди порисуй, я приду через десять минут.
Фима ушла. Её шаги босыми ногами по паркету были слышны ещё секунд пять, потом хлопнула дверь в комнату.
Галина выпрямилась. Посмотрела на Пашу.
— Паш, я тебе не враг. Я хочу, чтобы ты услышал. Можно?
Он дёрнул плечом. Что-то вроде согласия.
— У тебя есть машина. Ты на ней не ездишь. Спина болит. Значит, машина тебе не нужна. Продай её. Закрой кредит.
— Она в кредите, её нельзя продать.
— Можно. Через программу trade-in или с согласия банка. Позвони в банк, объясни ситуацию, попроси реструктуризацию. Если не получится, пусть заберут машину и продадут сами. Останется долг меньше, и ты его погасишь, когда устроишься.
— А если не устроюсь?
— Устроишься. У тебя категория B и C, тебя любая транспортная компания возьмёт.
— Со спиной…
— Паш, сходи к врачу. Если спина действительно болит, тебе дадут лечение. Если не болит, ты это и сам знаешь.
Он покраснел. Краска пошла от шеи вверх, заливая скулы и уши. Галина поняла, что попала.
— Ты мне ещё поучи тут.
— Я не учу. Я предлагаю варианты. Бесплатно, кстати.
Алексей кашлянул. Это был не кашель, а попытка спрятать что-то похожее на смешок. Галина заметила, как у него дёрнулся уголок рта.
Зинаида Павловна молчала. Она допила компот, поставила стакан и посмотрела на младшего сына так, будто видела его впервые.
— Пашенька, а ты правда у врача не был?
— Мам, ну…
— Я тебя спрашиваю. Был или нет?
— Не был.
— А почему?
— Ну, зачем? Я и так знаю.
— Что ты знаешь? Что спина болит? У меня тоже спина болит. У Галины, наверное, тоже. Мы же не лежим на диване.
Галина моргнула. Такого от свекрови она не ожидала.
Паша открыл рот, закрыл. Открыл снова.
— Мам, ты чего? Ты же сама сказала, поедем к ним, попросим…
— Я сказала, поедем поговорим. Поговорили.
— И что, всё? Так и будем сидеть?
— А что ты предлагаешь? Чтобы Лёша с Галей за твою машину платили? Которую ты купил, не спросив никого?
— Ты же говорила, что это нормально…
— Я говорила, что ты взрослый. Взрослый, Паша. Взрослые за себя отвечают.
Галина отошла к окну. За окном двор: детская площадка, лавочки, три берёзы с облетающими листьями. Октябрь. Скоро холода, скоро Фиме понадобятся зимние сапоги, а старые уже малы.
Она думала о том, как странно устроены семьи. Как годами можно жить по одним правилам, а потом одна фраза, сказанная за кухонным столом, сдвигает что-то с мёртвой точки. Не скандал, не крик. Просто слова, сказанные вслух.
За спиной продолжался разговор, но другой. Тише, медленнее.
— Паш, я позвоню Витьке, он в автосалоне работает. Спрошу, как лучше машину продать, — это Алексей.
— Не надо мне твоего Витьку.
— Надо, Паша. Тебе надо.
Свекровь встала, подошла к Галине. Она была ниже на полголовы, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы посмотреть в глаза.
— Галочка.
— Да, Зинаида Павловна.
— Ты… Ты правильно сказала. Про жестокость и честность. Я тебя не любила за это раньше, знаешь? За эту твою прямоту.
— Я знаю.
— А сейчас подумала: может, и хорошо, что Лёшка на тебе женился. Ты его держишь. Вы оба друг друга держите.
Галина почувствовала, как горло сжалось. Она сглотнула, и это было больно, как будто проглотила что-то острое.
— Спасибо, Зинаида Павловна.
— Не благодари. Я не хвалю. Я признаю.
Она вернулась к столу, села, налила себе ещё чаю. Руки у неё чуть тряслись, но голос был твёрдый.
— Паша, завтра идёшь к врачу. Послезавтра звонишь в банк. Лёша, позвони своему Витьке.
— Мам…
— Я всё сказала.
Паша скрестил руки на груди. Нижняя губа чуть выпятилась, как у обиженного ребёнка. Двадцать восемь лет, метр восемьдесят шесть, а сидел как пятилетний, которому не купили игрушку.
Галина убрала со стола крошки. Протёрла место, где сидел Паша, мокрой тряпкой. Крошки прилипли к ткани, и она ополоснула тряпку под краном.
Они уехали в четыре. Зинаида Павловна расцеловала Фиму, кивнула Галине и задержалась в дверях.
— Борщ я всё-таки привезу в следующий раз. У тебя свёкла хорошая?
— Хорошая.
— Я свою привезу, с дачи. Она слаще.
Галина кивнула. Дверь закрылась.
Алексей стоял в коридоре, прислонившись к стене. Смотрел на жену.
— Ты молодец.
— Я просто сказала то, что думала.
— Вот именно. Я так не умею.
— Умеешь. Ты Пашке сказал «не ори в моём доме».
— Ну, это я от злости.
— И от правды. Одно другому не мешает.
Он подошёл, обнял. Руки у него были длинные, тёплые, пахнущие табаком. Галина уткнулась носом ему в плечо. Футболка пахла стиральным порошком и немного кофе.
— Думаешь, Пашка продаст машину?
— Не знаю. Но это его выбор.
— А если мать опять начнёт?
— Тогда я опять скажу.
Он вздохнул. Вздох был долгий, как выдох после задержанного дыхания.
— Спасибо, Галь.
— За что?
— За то, что ты за нас стоишь. За нашу семью.
Фима выбежала из комнаты с рисунком.
— Мам, смотри, я нарисовала нас! Вот ты, вот папа, вот я. А это наш дом.
На рисунке дом был жёлтый, с красной крышей и огромным окном. В окне стояли три фигурки: две большие, одна маленькая. Все держались за руки.
— Красивый дом, Фим.
— Это наш будущий дом. Когда вы его купите.
Галина взяла рисунок. Бумага была тёплой от Фиминых рук.
— Купим, Фим. Обязательно.
Паша позвонил через неделю. Не Алексею. Ей.
— Галь, я… Короче, я сходил к врачу. Сказали, мышцы зажаты. Прописали массаж и физкультуру. Ничего серьёзного.
— Хорошо.
— И я в банк позвонил. Они готовы на реструктуризацию. Платёж будет двадцать одна тысяча, но на два года дольше.
— А работу?
Пауза. Галина слышала в трубке шум улицы: машины, чей-то голос, гудок.
— Устроился. Вчера. В доставку. Не то чтобы мечта, но…
— Но деньги.
— Да.
— Это уже хорошо, Паш.
— Галь.
— Что?
— Спасибо. Ну, за тот разговор. Я злился, но потом… Потом дошло.
— Бывает.
— Бывает.
Она положила трубку. На кухне тикали часы, и Фима в комнате напевала что-то себе под нос, неразборчивое, но мелодичное.
Галина достала из шкафа ту самую белую кружку с отколотым краем. Налила чай. Обмотала ниточку от пакетика вокруг ручки.
За окном моросил дождь. Капли стекали по стеклу, собираясь в дорожки, как будто каждая искала свой путь вниз.
Она сделала глоток. Чай был в самый раз.
Алексей пришёл с работы в семь. Разулся, повесил куртку, заглянул на кухню.
— Пахнет вкусно. Что варишь?
— Борщ. Зинаида Павловна привезла свёклу.
— Мама была?
— Днём заезжала. Фиме шапку привезла. Зимнюю, с помпоном.
Он сел за стол, потянулся к хлебу.
— Паша звонил.
— Мне тоже. Устроился, говорит.
— Да. И в банк сходил.
— Ну вот видишь.
Галина поставила перед ним тарелку борща. Свёкла и правда была хороша: бордовая, сладкая, дачная. Пар поднимался над тарелкой, и Алексей втянул его носом.
— Галь.
— Что?
— Я думал. Про ипотеку. Мне на работе предложили подработку. Проектирование на фрилансе, по вечерам. Двадцать тысяч в месяц.
— Это сверх основного?
— Да.
— Лёш, ты и так устаёшь.
— Ничего. Зато через полгода у нас будет первый взнос.
Галина села напротив. Между ними стояла тарелка борща, хлеб на деревянной доске и солонка, которую она утром переставляла с места на место, не зная почему.
Теперь знала. Искала ей правильное место.
— Через полгода, говоришь.
— Через полгода.
Фима вбежала в кухню в шапке с помпоном. Помпон был розовый, огромный, мохнатый. Шапка сидела набекрень.
— Мам, пап, смотрите! Бабушка сказала, в ней я буду как принцесса!
— Будешь, Фим. Обязательно будешь.
Галина улыбнулась. Маленькой улыбкой, почти незаметной. Только Алексей её видел.
И борщ дымился на столе, бордовый, густой. Как будто в нём было всё: и свёкла с дачи свекрови, и мир, который держится не на деньгах, а на словах, сказанных вовремя.
Солонка стояла ровно.
Сколько нужно проехать, чтобы зарядился аккумулятор зимой: узнал и рассказываю