Я вытащила из сумки телефон глянуть почту и увидела, что экран заблокирован. Не мой пароль. Мама поставила.
Она сидела рядом на шезлонге и спокойно наносила крем на плечи.
– Мам, ты зачем мой телефон заблокировала?
– Я пароль поставила. А то мало ли, украдут, всё у тебя там – и карты, и почта рабочая.
– Говори пароль.
– Леночка, ну чего ты сразу волнуешься. Отдыхай. Я потом разблокирую, когда понадобится. Я же для твоего спокойствия.
Второй день отпуска. Море, за которое я заплатила сама. Путёвка на двоих, купленная в феврале, когда я получила годовую премию. Я – Лена, двадцать девять, работаю менеджером по аренде в агентстве коммерческой недвижимости. Третий год без отпуска. Захотелось просто полежать на пляже и ни о чём не думать.
Путёвку я показала маме в марте, просто похвасталась. Она сказала: ‘Одна поедешь? На море? Не выдумывай. Я с тобой’. Я ответила, что мне двадцать девять. Она сказала: ‘Вот именно. В таком возрасте уже должны быть муж и дети, а ты одна. Поеду, присмотрю, чтобы всё было хорошо’.
Тон был такой, что спорить было бесполезно.
Добирались девять часов – поезд до юга, потом автобус. Мама взяла с собой три сумки. В одной были вещи, в двух – еда. Домашние котлеты, варёные яйца, курица в фольге, хлеб, огурцы, помидоры, соль в баночке из-под крема. ‘В поезде кормят некачественно’, – сказала она и всю дорогу следила, чтобы я ела только своё.
В купе с нами ехала пара – мужчина лет тридцати пяти и женщина примерно его возраста. Утром мужчина вышел в коридор, и я вышла – размяться. Мы разговорились. Он оказался инженером из Воронежа, ехал с женой в отпуск. Говорили минуты три. Он спросил, кем я работаю. Я сказала – коммерческая недвижимость. Он заинтересовался, спросил про ставки аренды в торговых центрах. Я начала объяснять.
Дверь купе открылась. Мама стояла в проёме, рукой уперевшись в стену.
– Лена, иди в купе.
– Мам, мы разговариваем.
– Я вижу. Иди в купе.
Мужчина замолчал, посмотрел на меня, потом на неё. Я вернулась. Мама села напротив и заговорила шёпотом, но так, что я слышала каждое слово:
– Ты с посторонним мужчиной в коридоре стоишь. Женатый человек, между прочим. У тебя совесть есть?
Я попыталась объяснить, что мы просто говорили о работе. Мама сжала губы.
– Знаю я эти разговоры. Работа у них. Ты наивная, Лена. Потому и еду с тобой.
Потом она взяла мой телефон – просто со столика, пока я выходила умываться. Когда я вернулась, она листала мои сообщения в мессенджере.
– Мам, это моё личное.
– От матери не должно быть секретов. Я тебя растила, я за тебя отвечаю.
Ей шестьдесят три. Всю жизнь проработала бухгалтером в строительной организации, вышла на пенсию четыре года назад. Отец ушёл, когда мне было десять, – просто собрал вещи однажды в субботу и уехал к другой женщине. Мама осталась одна со мной. Она действительно меня растила. Одна. Без алиментов – он платил первые полгода, потом пропал, а искать его мама не стала. Гордость не позволяла.
Я это помню. Я это ценю. Я оплатила эту путёвку, кстати, тоже поэтому – хотела сделать ей приятное. Море, солнце, пусть отдохнёт человек.
Но когда я вышла из ванной в гостиничном номере и увидела, что она сидит на моей кровати и читает переписку с моим коллегой Димой – просто рабочие сообщения про договор аренды, – я почувствовала, что устала так, как не уставала даже после самых трудных переговоров.
– Мама, положи телефон.
– А кто такой Дима?
– Коллега. Мы вместе ведём объект. Я тебе говорила.
– Женат?
– Не знаю. Мне это неважно, я с ним работаю, а не замуж за него собираюсь.
– Вот поэтому и не знаешь, что он хочет на самом деле. Ты думаешь, мужчина будет просто так писать женщине в выходной?
– Сегодня выходной, мам. Но это рабочая переписка. Мы в отпуске, но сделка идёт.
Она покачала головой и положила телефон на тумбочку – но не на мою, а на свою.
– Я пока у себя подержу. Вечером отдам.
И я не стала спорить. Не потому что согласилась. А потому что не было сил.
Я работаю с коммерческой арендой пять лет. Каждый день – переговоры, договоры, арендодатели, арендаторы, возражения, просрочки платежей. Люди приходят недовольные, уходят недовольные, я посередине. На работе держу лицо, дома выдыхаю. Дома я могу просто сесть на диван и смотреть в стену, и никто меня не трогает.
В отпуске я хотела того же. Но мама трогала.
На третий день мы пошли на пляж в девять утра. Мама сказала: ‘Пока не жарко, самое время’. Я хотела поспать до десяти, но она уже в семь включила свет и начала собирать сумку. Шуршала пакетами, гремела термосом, комментировала вслух: ‘Крем взяла, полотенца взяла, очки взяла… Лена, ты встаёшь?’
На пляже она выбрала место подальше от воды. ‘Там сквозняк’. Я спорить не стала. Легла на шезлонг, закрыла глаза. Через минуту услышала:
– Лен, ты кремом намазалась?
– Да.
– Дай проверю плечи.
Она подошла, потрогала мои плечи, сказала, что я плохо размазала, взяла крем и начала втирать сама. Мне двадцать девять лет. Рядом на соседнем шезлонге лежала женщина примерно маминого возраста и смотрела на нас с улыбкой.
– Хорошо, когда мама рядом, – сказала она.
Мама просияла:
– Вот и я говорю. Она у меня одна. Кто о ней позаботится, если не я.
Женщина кивнула и отвернулась.
А я лежала и думала: в моём телефоне сейчас три пропущенных звонка от арендатора, который хочет снизить арендную ставку задним числом, и если я не отвечу сегодня, завтра он позвонит моему директору и скажет, что я игнорирую клиента. А мой телефон лежит у мамы в сумке. Заблокированный её паролем.
– Мам, мне нужно позвонить по работе.
– Отдыхай. Работа подождёт.
– Не подождёт. Там сделка на восемьсот квадратных метров.
– Леночка, ну какие квадратные метры, ты на море. Вон волна какая красивая. Смотри.
Я смотрела на волну. Волна была красивая. И бесполезная для решения вопроса с арендатором, который хочет пересмотреть договор в одностороннем порядке.
Я встала и пошла к воде. Просто чтобы пройтись. Мама тут же приподнялась на шезлонге:
– Ты куда?
– Купаться.
– Далеко не заплывай. Я буду смотреть.
Я зашла в воду по пояс и стояла, глядя на горизонт. Где-то там, за морем, была моя квартира – однокомнатная, купленная в ипотеку четыре года назад. Первый взнос я сделала сама, из накоплений. Мама тогда очень переживала: ‘Зачем тебе ипотека? Живи со мной, у нас трёхкомнатная, места всем хватит’. Я сказала, что хочу своё. Она обиделась. Неделю не разговаривала. Потом смирилась, но до сих пор при каждом удобном случае напоминает, что я ‘бросила мать одну в трёхкомнатной’.
Вечером мы пошли в столовую при пансионате. Я села за столик, мама напротив. Она раскладывала салфетки, поправляла приборы, говорила: ‘Суп бери, обязательно суп, без горячего желудок испортится’. Я взяла суп. И второе. И компот.
За соседним столиком сидел мужчина – один. Лет сорока, седоватый, читал книгу. Обычный человек на отдыхе. Он поднял глаза, мы встретились взглядами, он кивнул – просто вежливо, как кивают незнакомые люди в столовой. Я кивнула в ответ.
– Ты зачем с ним переглядываешься? – спросила мама мгновенно.
– Мам, я просто кивнула. Он первый кивнул.
– Вот именно. Он первый. А ты и рада. Лена, ты на море отдыхать приехала или знакомиться?
– Я приехала отдыхать. Не мешай мне есть суп.
– Я не мешаю. Я предупреждаю. Ты не знаешь, кто он такой. Может, он человек с плохими намерениями.
– Он книгу читает.
– Люди с плохими намерениями тоже книги читают. Чтобы в доверие втираться.
Я отложила ложку. Суп был невкусный, но дело было не в супе.
– Мам, давай договоримся. Ты мне не запрещаешь общаться с людьми. Я взрослый человек, у меня есть голова на плечах.
Мама положила свою ложку, вытерла губы салфеткой и сказала:
– Лена, ты моя дочь. Я тебя родила, вырастила, всю жизнь на тебя положила. И сейчас я просто волнуюсь. Что в этом плохого? Почему ты воспринимаешь мою заботу как наказание?
Это прозвучало так искренне, что у меня на секунду пропали все аргументы. Потому что она действительно волновалась. Она действительно положила жизнь. Она действительно любила меня так, как умела.
И именно это было самое трудное.
На следующий день мы поехали на экскурсию в горы. Автобус, двадцать человек, гид рассказывает про местную историю. Я сидела у окна, мама рядом. Через проход сидел мужчина с дочерью – девочке лет семь, он ей показывал что-то в телефоне, она смеялась.
– Смотри, какой хороший отец, – сказала мама. – Вот видишь, бывают же достойные мужчины.
– Бывают, – согласилась я.
– Когда ты мне внуков родишь?
– Мам, давай не сейчас.
– А когда? Тебе двадцать девять. Через год тридцать. Потом тридцать пять. А там уже и не родишь.
– Я рожу, когда буду готова. И когда будет от кого.
– От кого? Да вокруг полно мужчин. Просто ты слишком разборчивая.
Это был стандартный разговор. Он повторялся с периодичностью примерно раз в месяц, обычно по телефону. Но в автобусе, на глазах у двадцати незнакомых людей, это звучало особенно невыносимо.
Гид между тем рассказывала про средневековую крепость. Я пыталась слушать. Мама продолжала:
– Ты думаешь, я давлю на тебя? Я не давлю. Я просто переживаю. Вот смотрю на тебя – ты работаешь, ипотеку платишь, всё сама. А кто о тебе позаботится, после того как меня не станет?
– Мам, я сама о себе позабочусь. Я уже забочусь.
– Это ты сейчас так думаешь. А потом поймёшь, что одной плохо. Мне ли не знать.
Она замолчала и отвернулась к окну. И я знала, о чём она думает. О том, как отец ушёл. Как она осталась одна с десятилетней мной. Как работала на полторы ставки, брала подработки – сводила балансы для мелких фирм по вечерам, – чтобы я могла ходить на английский и в бассейн. Как продала бабушкины серёжки, чтобы купить мне выпускное платье.
Я знала это всё. Я помнила. Я была благодарна.
Но я не хотела прожить её жизнь. Я хотела свою.
На пятый день я встретила того мужчину из столовой. Он сидел на скамейке у корпуса, читал ту же книгу. Я шла с пляжа, мама задержалась – разговорилась с женщиной из соседнего номера. У меня было минут десять свободы.
– Здравствуйте, – сказал он. – Мы с вами в столовой виделись. Меня Игорь зовут.
– Лена, – сказала я и села на соседнюю скамейку. Не потому что хотела познакомиться, а просто – десять минут свободы. Можно поговорить с человеком, который не будет спрашивать, когда я рожу внуков.
Оказалось, он инженер-проектировщик, приехал один – развёлся год назад, взял путёвку, чтобы просто прийти в себя. ‘Забавно, – сказал он, – сорок три года, а я будто впервые в жизни – один на море, не знаю, чем себя занять’.
Мы говорили минут семь. Про работу, про город, про то, что море в этом году холоднее обычного. Обычный разговор.
Потом я увидела маму. Она шла по дорожке от пляжа, и я сразу поняла по её походке – быстрой, с прямой спиной, – что она нас увидела.
– Лена! – крикнула она метров за двадцать. – Мы договаривались встретиться у душа!
Я встала. Игорь тоже встал – вежливо.
– Рада была познакомиться, – сказала я.
– Взаимно. Хорошего отдыха.
Я пошла к маме. Она стояла, скрестив руки.
– Я же просила тебя. Никаких знакомств.
– Мам, мы говорили семь минут. О погоде.
– Семь минут, десять минут – какая разница. Ты приехала с матерью. Могла бы уделить время мне.
– Я уделяю тебе всё время. Мы вместе завтракаем, обедаем, ужинаем, ходим на пляж, ездим на экскурсии. Я не была одна ни минуты с начала отпуска.
– А тебе нужно быть одной? Чтобы что?
– Чтобы просто побыть одной. Я устала.
– От меня устала?
– Я устала от контроля.
Слово было сказано. Мама остановилась. Мы стояли на дорожке между корпусом и пляжем, мимо шли люди с полотенцами, дети бежали к морю с надувными кругами.
– Контроля? – переспросила мама. – Ты называешь заботу контролем?
– Мам, ты проверяешь мой телефон. Ты ставишь на него пароль. Ты запрещаешь мне говорить с людьми. Ты требуешь, чтобы я была в номере в десять вечера. Мне двадцать девять лет.
– Вот именно. Двадцать девять. А ведёшь себя как ребёнок. Обижаешься на мать за то, что она о тебе заботится.
Я глубоко вдохнула. Море шумело. Чайки кричали. Мир был прекрасен и совершенно абсурден одновременно.
– Мам, давай так. Оставшиеся дни мы просто отдыхаем. Ты не трогаешь мой телефон. Я не знакомлюсь с мужчинами. Мы просто ходим на пляж и едим суп.
– Я не трогаю твой телефон ради твоего же блага. Ты не понимаешь.
– Я понимаю. Но я прошу тебя – перестань.
Мама помолчала. Потом сказала:
– Хорошо. Но чтобы в номере была в десять.
Вечером она смотрела телевизор, а я лежала на кровати и смотрела в потолок. Телефон она вернула – пароль сняла, но я заметила, что она просматривала историю звонков. Пропущенные от арендатора были отмечены как просмотренные.
Я набрала Димин номер.
– Дим, привет. Что там с арендатором?
– Лена, наконец-то. Арендатор очень рассержен. Хочет встречи. Говорит, если завтра не согласуем снижение ставки, он съезжает.
– Завтра не могу. Я в отпуске.
– Я понимаю. Но он требует тебя. Сказал – пусть Соболева выходит на связь, я с ней договаривался, а не с тобой.
Соболева – это я. Лена Соболева. Мамина дочь, менеджер по аренде, двадцать девять лет, ипотека, не замужем.
– Я перезвоню через полчаса, – сказала я.
Мама смотрела на меня с кровати.
– Что случилось?
– По работе проблемы. Нужно срочно.
– Ты же в отпуске.
– В том-то и дело.
Я вышла на балкон и набрала арендатора. Разговор был долгий и трудный. Он громко возмущался, что я его подвела, что он теряет деньги, что покупатели вот-вот сорвутся. Я говорила спокойно, объясняла, что договор не позволяет снижать ставку задним числом, что это создаст прецедент для других арендаторов, что через месяц у него плановая индексация и мы можем обсудить скидку тогда, но не сейчас. Он продолжал возмущаться. Я держала лицо.
Когда я вернулась в номер, мама сидела на кровати с прямой спиной.
– Ты говорила с мужчиной.
– С арендатором. По работе.
– Я слышала, как он на тебя кричал. Зачем ты позволяешь так с собой разговаривать?
– Потому что это моя работа. Я умею с этим справляться.
– Не похоже. Ты после разговора бледная. Вот поэтому я и говорю – тебе нужен муж. Чтобы поддерживал.
Я села на кровать. Силы кончились.
– Мам, я хочу завтра улететь.
– Что?
– Я куплю билет на завтрашний рейс. Сделка горит. Мне нужно быть на месте.
– А как же отпуск?
– Отпуск закончился.
Мама смотрела на меня. Я ждала, что она скажет ‘я с тобой’. Но она сказала другое:
– У нас путёвка ещё на три дня.
– Я знаю. Ты можешь остаться. Отдохнуть.
– Одна? Здесь?
– Да.
Она замолчала. Я видела, как она обдумывает. Одна на море. Никогда в жизни она не отдыхала одна. Всегда – или со мной, или с подругой, или с коллегами по работе. Одна – это было для неё страшно.
– Я останусь, – сказала она вдруг. – Если тебе нужно по работе – лети.
Я не поверила своим ушам. Но спорить не стала.
Утром я взяла такси до аэропорта. Мама вышла проводить меня к воротам пансионата.
– Позвони, как долетишь.
– Позвоню.
– И не говори с таксистом. Мало ли.
Я села в такси и уехала. В зеркале заднего вида я видела, как она стоит у ворот – прямая, с сумкой через плечо, и смотрит вслед.
В самолёте я спала. Впервые за пять дней я была одна. Телефон лежал в кармане. Пароля на нём не было – кроме моего собственного.
В аэропорту я включила телефон и увидела три сообщения от мамы.
‘Долетела?’
‘Тут на завтрак давали творожную запеканку, как ты любишь. Жалко, что ты улетела’.
‘Я вечером ходила на море одна. Ничего страшного не случилось’.
Я улыбнулась. Первый раз за отпуск.
Сделку я закрыла. Арендатор поворчал, но согласился на мои условия и продлил договор ещё на год. Дима сказал: ‘Слушай, ты чего в отпуске такая серьёзная была? Прямо несгибаемая’. Я сказала: ‘Отдыхала плохо’.
Через три дня мама вернулась. Я встретила её на вокзале, помогла донести сумки до такси. Она была загорелая и молчаливая.
– Как отдохнула? – спросила я.
– Нормально. Только одной скучно. Ты вот улетела, а я сидела одна и скучала. Соседка спрашивает: где дочка? А я говорю – улетела по работе. А она: надо же, какая деловая. А мне обидно. Мы же вместе поехали.
– Ты сама хотела.
– Я хотела с тобой. А получилось – три дня одна. Спасибо, дочка.
В её голосе была обида. Настоящая, глубокая. Она действительно считала, что я её бросила. Что я неблагодарная. Что она поехала заботиться обо мне, а я взяла и улетела.
Я не стала спорить. Просто довезла её до дома, подняла сумки в квартиру, проверила, работает ли холодильник, не протекли ли трубы за время её отсутствия. Всё было в порядке. В трёхкомнатной было тихо и пахло её духами.
– Останешься? – спросила она.
– Нет. Завтра на работу. Поеду к себе.
– К себе, – повторила она. – Ну конечно. У тебя теперь своя жизнь.
Я поцеловала её в щёку и ушла.
В метро я думала о том, что будет дальше. Следующий отпуск. Через год или через два. Я не знаю, предложу ли я маме поехать вместе. Наверное, нет. Я куплю путёвку на одного. Может быть, в горы. Может быть, в город, где я никогда не была. И в этот раз я не скажу ей до последнего. Просто поставлю перед фактом.
Это не значит, что я её не люблю. Я люблю. Я благодарна. Я помню всё, что она для меня сделала.
Но я больше не хочу отдыхать под присмотром.
А мама будет обижаться. Она уже обижается – я слышу это по телефону, когда она звонит и спрашивает, поела ли я, и добавляет: ‘А то ты у нас самостоятельная, до матери тебе дела нет’. Я говорю: ‘Мам, я поела, всё хорошо’. Она вздыхает. Я вздыхаю. Мы обе понимаем, что что-то пошло не так, но не знаем, как это исправить.
Может быть, это и не исправляется. Может быть, это просто жизнь – когда дочь вырастает, а мать не может перестать быть матерью. Когда забота становится удушьем, а благодарность – чувством вины.
Через месяц после отпуска мама позвонила и сказала, что записалась на курсы скандинавской ходьбы. ‘Там одни пенсионерки ходят, но всё равно. Надо же чем-то заниматься, раз дочери я не нужна’.
Я не стала говорить, что рада за неё. Просто сказала: ‘Молодец, мам’. Она фыркнула и повесила трубку.
А я сидела в своей однушке, смотрела на экран ноутбука с новым договором аренды и думала: может, когда-нибудь она поймёт. А может, и нет. Но я всё равно буду звонить ей по средам и воскресеньям. Потому что я её дочь.
Просто теперь – на расстоянии.
-Соседка попросила забрать её дочь из школы, но девочка сказала, что ее украли