Галина Петровна пришла с папкой и улыбкой. Сказала, что это формальность. Но Рита прочитала каждую строчку, и руки сами сделали то, что голос не мог.
Рита услышала звонок в дверь и почему-то не сразу встала. Сидела на табуретке у окна, держала в руках кружку с остывшим чаем и смотрела, как голуби топчутся на карнизе соседнего дома.
Звонок повторился. Настойчивый, двойной. Так звонила только Галина Петровна.
Она открыла. Свекровь стояла на пороге в бежевой блузке, заправленной в серую юбку. В руках папка из коричневого картона, на ногах туфли на низком каблуке, начищенные до блеска. Губы подкрашены. Духи, сладковатые и тяжёлые, вошли в прихожую раньше хозяйки.
— Ритуля, я на минутку.
Она всегда так говорила. На минутку. А потом сидела два часа, пила чай, перекладывала ложку с места на место и рассказывала, как правильно варить борщ, хотя Рита варила его уже девять лет и ни разу не спросила совета.
— Проходите, Галина Петровна.
— Да я разуваться не буду, я быстро.
Но уже снимала туфли. Уже шла на кухню. Уже оглядывала раковину, плиту, полотенце на крючке.
Рита закрыла дверь и пошла следом.
Галина Петровна села за стол, положила папку перед собой и разгладила её ладонью. Пальцы у неё были сухие, с коротко стриженными ногтями, покрытыми бесцветным лаком. На безымянном пальце обручальное кольцо, которое она не сняла и после смерти мужа.
— Чай будете?
— Не откажусь. Но сначала дело.
Рита поставила чайник. Щёлкнул выключатель, загудел нагреватель. Привычные звуки, за которыми можно было спрятаться.
— Я тут принесла одну бумагу. Юрист составил, всё по закону. Нужна твоя подпись.
Она раскрыла папку. Внутри лежал лист, отпечатанный на принтере, с печатью внизу и пустой строчкой для подписи. Рита не стала брать его в руки. Посмотрела сверху, стоя у плиты.
— Что это?
— Согласие на переоформление квартиры. Ничего особенного. Формальность.
Чайник закипел. Рита выключила его, но воду не налила. Стояла спиной к свекрови и чувствовала, как между лопаток натянулось что-то тугое, вроде струны.
— Какой квартиры?
— Этой, Ритуля. Этой.
Квартира была двухкомнатная, на четвёртом этаже кирпичного дома. Тридцать восемь квадратных метров, если верить документам. Балкон с видом на тополя и детскую площадку, на которой Лёшка, сын Риты, качался каждый вечер до темноты.
Квартиру эту купили шесть лет назад. Рита с Вадимом. Ипотеку оформили на двоих, платили пополам. Рита работала администратором в стоматологии, Вадим монтажником на стройках. Деньги складывали в один конверт, который лежал на верхней полке шкафа, за стопкой полотенец.
Потом Вадим ушёл.
Не к другой женщине, не из-за ссоры. Просто встал однажды утром, собрал рюкзак и сказал, что ему нужно побыть одному. Что он запутался. Что вернётся, когда разберётся.
Это было полтора года назад. Он не вернулся. Но и не развёлся. Присылал деньги на Лёшку, раз в месяц, на карту, без сообщений. Звонил сыну по воскресеньям, разговаривал три минуты, спрашивал про школу. Рите не звонил.
А она платила ипотеку. Одна. Каждый месяц двадцать семь тысяч. И каждый месяц конверт на верхней полке становился тоньше.
Галина Петровна сложила руки на столе. Одна поверх другой, как на собрании.
— Вадим попросил. Он сейчас в Краснодаре, работает на вахте. Ему нужны деньги на новое жильё. Хочет, чтобы квартира перешла мне, а я потом решу, как лучше.
— Как лучше для кого?
— Для всех, Ритуля. Для всех.
Рита наконец налила чай. Две кружки. Одну белую, с отколотым краем, себе. Вторую, с рисунком вишен, свекрови. Поставила на стол, села напротив.
— Галина Петровна, эта квартира оформлена на меня и на Вадима. Я плачу ипотеку полтора года одна.
— Я знаю, золотце. Но ведь Вадим тоже платил. Первые четыре года. И первый взнос, между прочим, мы с покойным Борисом Ильичом помогали.
Вот оно. Рита ждала этого. Первый взнос. Четыреста тысяч, которые свёкор с свекровью дали на покупку. Галина Петровна доставала эту цифру каждый раз, когда хотела что-то получить. Как козырного туза из рукава.
— Вы помогали, я помню. Мы благодарны.
— Вот и я о том. Помогали. А теперь помоги ты.
Она придвинула лист ближе к Рите. Бумага зашуршала по клеёнке.
Лёшка пришёл из школы в половине второго. Хлопнул дверью, бросил рюкзак в коридоре, крикнул из прихожей:
— Мам, есть хочу!
Ему было восемь. Худой, с торчащими ушами, с царапиной на подбородке от вчерашнего падения с велосипеда. Волосы русые, вечно в разные стороны, как ни приглаживай.
Он вбежал на кухню и остановился.
— Здрасьте, баб Галь.
— Здравствуй, Лёшенька. Вырос-то как.
Она говорила это каждый раз. Каждый визит. Как будто он рос прямо между её приходами, скачками.
— Мам, а что на обед?
— Суп в кастрюле. Разогрей, я сейчас подойду.
Он убежал. Из комнаты донёсся стук тарелки, потом звук микроволновки. Рита проводила его взглядом и повернулась к свекрови.
— Галина Петровна, я не подпишу это.
Тишина. Свекровь моргнула. Один раз, медленно. Потом подняла кружку, отпила глоток и поставила обратно. Точно в кольцо, которое кружка уже оставила на клеёнке.
— Ритуля, ты не поняла.
— Я поняла.
— Нет. Это не отказ от квартиры. Это переоформление. Временное. Пока Вадим не встанет на ноги.
— Вадим ушёл полтора года назад. Он на ногах. Он в Краснодаре, на вахте. А я здесь, с ребёнком, плачу ипотеку.
Галина Петровна поджала губы. Уголки рта опустились, морщины у носа стали глубже. Рита знала это выражение. Оно означало: ты неблагодарная.
Когда Вадим ушёл, Галина Петровна приходила каждую неделю. Приносила кастрюлю с борщом, пакет яблок и советы. Советы были всегда одни и те же: подожди, он вернётся, мужикам нужно время, не дави.
Рита не давила. Рита работала. Утром отводила Лёшку в школу, бежала в клинику, весь день за стойкой: запись, карточки, звонки, капризные пациенты. Вечером забирала сына, готовила ужин, проверяла уроки, стирала, гладила. Ложилась в одиннадцать. Вставала в шесть.
Иногда, ночью, лёжа в темноте, она считала. Не овец. Деньги. Зарплата сорок две тысячи. Ипотека двадцать семь. Коммуналка пять с половиной. На еду, на Лёшкины кружки, на ботинки, которые он протирал за два месяца, оставалось столько, что считать приходилось до рубля.
Вадим присылал пятнадцать тысяч. Алименты на ребёнка, не по суду, а по договорённости. Рита однажды спросила его по телефону, не может ли он платить свою долю ипотеки. Он сказал: пока нет. И положил трубку.
Пока нет. Полтора года.
— Ритуля, ты пойми. Я не враг тебе.
— Я не говорю, что враг.
— Тогда зачем упираешься? Подпиши, и дело с концом. Вадим продаст свою долю, тебе останется твоя. Или мы выкупим, по-семейному.
— По-семейному?
Рита встала. Прошлась по кухне. Три шага до холодильника, три обратно. Кухня была маленькая, пять с половиной квадратов, развернуться негде.
— Галина Петровна, по-семейному было бы, если бы ваш сын платил ипотеку вместе со мной. Или хотя бы позвонил и сказал, что собирается делать. А не прислал маму с бумажкой.
Свекровь выпрямилась. Спина стала жёсткой, как доска.
— Он не мог сам. Ему тяжело с тобой разговаривать.
— Ему тяжело?
— Да, Рита. Ему тяжело. Он переживает.
— Он переживает в Краснодаре. А я переживаю здесь, с его сыном, с его ипотекой, с его долгами за коммуналку, которые он оставил, когда уходил.
Голос не поднялся. Рита говорила ровно, как будто зачитывала список покупок. Но пальцы, которыми она держалась за спинку стула, побелели в костяшках.
Лёшка доел суп и пришёл на кухню с тарелкой.
— Мам, можно на площадку?
— Уроки сделал?
— Почти. Осталась математика.
— Сначала математика.
— Ну ма-а-ам.
— Лёша.
Он вздохнул, забрал тарелку и ушёл. Из комнаты донеслось ворчание и шелест учебника.
Галина Петровна смотрела ему вслед.
— Хороший мальчик. Весь в отца.
Рита ничего не ответила. Открыла кран, сполоснула Лёшкину тарелку. Вода была холодная. Она не стала ждать, пока нагреется.
— В отца, говоришь. Надеюсь, не весь.
Свекровь сжала губы. Но промолчала. Это было непривычно. Обычно она не молчала.
Рита вернулась за стол. Взяла лист из папки. Наконец взяла в руки.
Шрифт мелкий, убористый. Юрист постарался. Она начала читать.
«Я, Маргарита Олеговна Зотова, даю согласие на переоформление права собственности на жилое помещение, расположенное по адресу…»
Дальше шёл адрес. Их адрес. Потом описание квартиры, кадастровый номер, площадь.
«…в пользу Зотовой Галины Петровны.»
Не Вадима. Галины Петровны.
Рита перечитала строчку. Потом ещё раз. Буквы были те же. Зотова Галина Петровна.
— Галина Петровна.
— Да, золотце?
— Тут написано: в вашу пользу. Не Вадима.
— Ну да. Я же объяснила. Сначала на меня, а потом…
— Потом что?
— Потом разберёмся. По-семейному.
Вот это слово опять. По-семейному. Как обёрточная бумага на подарке, внутри которого ничего нет.
Рита положила лист на стол. Разгладила его ладонью, как пять минут назад это делала свекровь. Почувствовала под пальцами шершавость бумаги, острый край, типографскую краску.
Она вспомнила, как шесть лет назад они стояли в этой самой квартире, ещё пустой, без мебели, без штор. Вадим обнял её за плечи и сказал: «Наше». И Рита тогда прижалась щекой к его куртке, которая пахла сигаретами и строительной пылью, и поверила.
Наше.
Потом появился диван, потом кухня, потом детская кроватка, потом Лёшка. Потом обои в коридоре, которые они клеили вместе, ругаясь из-за пузырей. Потом полка в ванной, которую Вадим повесил криво и переделывал дважды.
А потом рюкзак в прихожей и слово «запутался».
Наше стало её. Только ипотека осталась общей.
Галина Петровна допила чай. Поставила кружку и посмотрела на Риту тем взглядом, который она, видимо, считала материнским. Мягким. Рита знала, что за этой мягкостью стоит расчёт. Не злой. Не хищный. Просто привычный. Галина Петровна всю жизнь решала вопросы вот так: тихо, ласково, с чаем и «золотце».
— Ритуля, я понимаю, тебе обидно. Но подумай о Лёше. Ему нужен отец. Если Вадим встанет на ноги, может, вернётся.
— Квартира тут при чём?
— При том, что если ты пойдёшь ему навстречу, он увидит, что ты не держишь зла. Что ты мудрая. Мужчины это ценят.
Рита почувствовала, как что-то горячее поднялось от живота к горлу. Не злость. Что-то старше злости. Усталость, которая накапливалась полтора года, слой за слоем, как пыль на верхней полке.
— Галина Петровна. Вадим ушёл. Не я его выгнала. Он встал и ушёл. Я не держу зла, потому что у меня нет на это времени. Я работаю, плачу за квартиру, ращу ребёнка. А вы пришли и просите меня отдать квартиру, в которой я живу, чтобы ваш сын мог купить себе жильё в Краснодаре.
— Не отдать. Переоформить.
— На вас. Не на меня. Не на Лёшу. На вас.
Пауза. Холодильник загудел. За стеной у соседей залаяла собака, потом замолкла.
Галина Петровна опустила глаза. Первый раз за весь разговор. Пальцы нашли край салфетки и начали его мять.
— Борис Ильич оставил мне только пенсию. Квартиру мою, однушку, ты знаешь, я продала, чтобы помочь Вадиму с бизнесом. С тем, который не пошёл. И теперь я живу у сестры, в проходной комнате, и сестра каждый день напоминает мне об этом.
Рита молчала.
— Мне шестьдесят два года, Рита. Мне некуда идти. Если квартира будет на мне, хотя бы на бумаге, я смогу… не знаю. Чувствовать, что у меня есть что-то.
Голос свекрови дрогнул. Не сильно. Чуть-чуть, на последнем слове, как будто связка зацепилась за что-то.
Рита смотрела на неё. На сухие руки, на кольцо, на бежевую блузку, застёгнутую на все пуговицы. На подкрашенные губы, которые теперь чуть дрожали.
И почувствовала. Нет, не жалость. Что-то другое. Понимание. Тяжёлое, как камень в кармане.
Она понимала. Понимала одиночество. Понимала страх остаться ни с чем. Понимала, каково это: лежать ночью и считать, считать, считать.
Но понимание не меняло фактов.
— Галина Петровна, мне вас жаль. Правда. Но этот документ составлен не для того, чтобы вам помочь. Он составлен для того, чтобы я потеряла право на квартиру, в которой живу с ребёнком.
— Это не так.
— Я прочитала. Там написано: согласие на переоформление. Полное. Без условий. Без срока. Без обратной процедуры. Юрист, который это составил, работал не в мою пользу.
Свекровь подняла голову.
— Ты что, юрист теперь?
— Нет. Я администратор в стоматологии. Но читать я умею.
Галина Петровна встала. Стул скрипнул по линолеуму.
— Вадим будет разочарован.
— Вадим может позвонить мне сам. Я жду полтора года.
— Он позвонит.
— Может быть. А может, пришлёт вас с другой бумажкой.
Свекровь застыла. Рита видела, как у неё заходили желваки. Маленькие, еле заметные, под тонкой кожей.
— Ты жёсткая стала, Ритуля.
— Я не жёсткая. Я уставшая. Это разные вещи.
Галина Петровна ушла в прихожую. Надела туфли, застегнула ремешки. Рита стояла у двери, прислонившись плечом к стене.
— Папку забудете.
— Оставь. Может, передумаешь.
— Не передумаю.
Свекровь посмотрела на неё. Долго. Так долго, что Рита услышала, как в комнате Лёшка бормочет примеры: «семью восемь, пятьдесят шесть… семью девять…»
— Ты моего сына бросаешь.
— Ваш сын бросил меня, Галина Петровна. Полтора года назад. С рюкзаком и словом «запутался».
Дверь закрылась. В прихожей осталось облако тяжёлых духов. Рита постояла, вдыхая его. Потом открыла окно на кухне.
Папка лежала на столе. Коричневая, с бумагой внутри.
Рита села. Взяла лист. Перечитала ещё раз. Медленно, строчку за строчкой.
«Я, Маргарита Олеговна Зотова, даю согласие…»
Пальцы сжали бумагу. Сначала легко. Потом сильнее.
Она не думала ни о чём. Не принимала решения. Просто руки сделали то, что голова не могла сформулировать словами.
Звук был негромкий. Лист порвался ровно пополам. Потом ещё раз. И ещё.
Четыре куска упали на клеёнку рядом с кружкой, от которой на клеёнке осталось мокрое кольцо.
Лёшка крикнул из комнаты:
— Мам! Семью девять сколько?
— Шестьдесят три.
— Точно! Я так и думал!
Она собрала обрывки, сложила стопкой и убрала в пустую папку. Закрыла. Отнесла в прихожую, поставила у двери.
Потом вернулась на кухню. Налила себе чай. Новый, горячий. Село солнце, и комната наполнилась оранжевым светом, который ложился на клеёнку, на кружку, на её руки.
Руки не дрожали.
Вечером, когда Лёшка уснул, Рита сидела на кухне и думала. Не о бумаге. Не о свекрови. О другом.
О том, что утром нужно заплатить за электричество. Что в четверг у Лёшки родительское собрание. Что ботинки его, зимние, уже малы, а до зимы четыре месяца, и надо искать на распродаже.
О том, что Вадим так и не позвонил.
О том, что четыреста тысяч, которые дали свёкор и свекровь, она помнит. И будет помнить. Но четыреста тысяч не равны двум комнатам, в которых спит её ребёнок.
Телефон зазвонил. Неизвестный номер. Она сняла трубку.
— Рита, это Вадим.
Голос был тихий. Далёкий. Не тот голос, который говорил «наше» шесть лет назад.
— Мать сказала, ты не подписала.
— Не подписала.
— Почему?
— Потому что это моя квартира тоже. И Лёшкина.
Молчание. Она слышала на том конце чьи-то шаги, хлопанье двери, приглушённый телевизор. Чужая жизнь. Его жизнь.
— Рита, мне нужны деньги.
— Мне тоже.
— Я не могу так больше. Ипотека давит.
— Ты не платишь ипотеку, Вадим. Я плачу.
Опять молчание. Долгое. Рита считала секунды. Дошла до четырнадцати.
— Я хочу продать свою долю.
— Продавай. По закону. Через оценку, через уведомление, через всё, что положено. Я имею преимущественное право покупки.
— Откуда ты это знаешь?
— Прочитала.
Он хмыкнул. Не зло. Скорее удивлённо.
— Ты изменилась.
— Нет. Я просто начала читать то, что мне дают на подпись.
Она положила трубку. Экран погас. На секунду в тёмном стекле мелькнуло её отражение: тонкое лицо, тёмные круги под глазами, волосы, собранные в хвост, который съехал набок.
Тридцать один год. Восемь лет брака. Полтора года одиночества, которое не называлось одиночеством, потому что рядом был Лёшка.
Она встала, подошла к окну и закрыла его. С улицы тянуло прохладой, осень подбиралась, хотя на календаре ещё август. Тополя во дворе шумели, и с площадки доносился скрип качелей, хотя на них никто не катался. Просто ветер.
Рита вымыла кружку. Обе кружки. Белую с отколотым краем и ту, с вишнями. Поставила их на сушилку рядом. Потом передвинула. Свою оставила, а вишнёвую убрала в шкаф. Дальше, за стопку тарелок.
Не нарочно. Просто так.
Клеёнку она протёрла. Кольцо от кружки исчезло. Стол стал чистым, пустым, как будто никто здесь не сидел.
На следующее утро Рита отвела Лёшку в школу. По дороге он рассказывал, что Димка из параллельного класса принёс в школу хомяка и тот убежал, и все искали его под партами, а нашла уборщица в ведре.
Рита слушала и кивала. Держала его за руку. Рука была маленькая, горячая, с чернильным пятном на указательном пальце.
У школы она присела, поправила ему воротник.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Иди. Портфель не забудь.
Он убежал. Рюкзак подпрыгивал на спине, и Рита смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью.
Потом пошла на работу. Обычным маршрутом: через двор, мимо аптеки, на остановку. Автобус пришёл через четыре минуты.
Она села у окна и достала телефон. Открыла заметки. Там был список, который она вела уже месяц:
«Юрист (консультация, бесплатная, МФЦ). Выписка из ЕГРН. Справка об остатке по ипотеке. Заявление на алименты (если перестанет платить добровольно).»
Четыре пункта. Два уже зачёркнуты.
Рита зачеркнула третий. Справку забрала вчера. Она лежала в сумке, в боковом кармане, сложенная вчетверо.
Остался один пункт.
Автобус качнулся на повороте. За окном проплыл рекламный щит, деревья, чей-то балкон с бельём на верёвке. Рита убрала телефон и прислонилась лбом к стеклу. Оно было холодное, и это было хорошо.
В клинике было спокойное утро. Двое пациентов отменили запись, один перенёс. Рита сидела за стойкой и заполняла карточки, когда пришла Наташа, второй администратор, с которой они работали посменно.
— Ритка, ты какая-то другая сегодня.
— Какая?
— Не знаю. Спокойная. Как будто выспалась.
— Не выспалась.
— Тогда влюбилась?
— Наташ.
— Ладно, ладно.
Наташа была на семь лет старше. Разведённая, с двумя детьми, с матерью на шее и с ипотекой, которую платила из двух работ. По выходным она ещё подрабатывала маникюром на дому. Руки у неё всегда пахли ацетоном.
— Я вчера порвала бумагу, которую свекровь принесла мне на подпись.
— Какую бумагу?
— Согласие на переоформление квартиры на её имя.
— Ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
Наташа поставила сумку, села на стул и уставилась на неё.
— И что свекровь?
— Ушла. Сказала: «Может, передумаешь».
— А ты?
— А я не передумаю.
Наташа молчала секунд пять. Потом хмыкнула. Не так, как Вадим по телефону. Иначе. С уважением.
— Молодец, Зотова.
— Я не молодец. Я просто прочитала, что было написано.
Днём позвонила мать. Рита стояла в коридоре клиники, прижав телефон к уху, и слушала.
— Рита, мне Галина Петровна звонила. Плакала. Сказала, ты отказала ей.
— Мам.
— Я не на её стороне. Я просто хочу понять.
— Она принесла бумагу, по которой я отдаю квартиру ей. Не Вадиму. Ей. Без условий и без срока.
— Господи.
— Вот и я так подумала.
— А Вадим?
— Вадим позвонил вечером. Хочет продать свою долю.
— И что ты?
— Я сказала, пусть продаёт по закону. У меня преимущественное право.
— Откуда ты всё это знаешь?
Рита улыбнулась. Первый раз за два дня.
— Прочитала, мам. Просто прочитала.
Мать помолчала. Потом сказала тихо:
— Папа бы тобой гордился.
Рита ничего не ответила. Прижала телефон крепче и закрыла глаза. За закрытыми веками было темно, тепло и очень тихо.
В пятницу она пошла к юристу. Бесплатная консультация в МФЦ, по записи. Юрист оказался мужчиной лет сорока пяти, с залысиной и в мятом пиджаке, который пах кофе и бумагой.
Он прочитал справки, которые Рита разложила перед ним.
— У вас хорошая позиция. Квартира в совместной собственности, ипотеку платите вы. Если муж хочет продать свою долю, у вас действительно преимущественное право покупки.
— А если у меня нет денег на покупку?
— Тогда он может продать третьему лицу. Но только после того, как письменно уведомит вас, и вы откажетесь в течение месяца.
— А если он попытается переоформить через свою мать?
— Без вашего нотариального согласия это невозможно. Тот документ, который вам принесли, юридически ничтожен без нотариального заверения. Подпись на кухне ничего не стоит.
— То есть даже если бы я подписала…
— Это не имело бы силы. Но это был бы первый шаг. После такой бумаги могли бы прийти с другой. Уже к нотариусу.
Рита кивнула. Руки лежали на коленях. Спокойные.
— Что мне делать дальше?
— Подать на раздел имущества и официальный развод. Закрепить за собой долю, зафиксировать, что ипотеку платите вы. И подать на алименты через суд, если добровольных выплат недостаточно.
— Мне хватает.
— Пока хватает. Ребёнок растёт. Расходы растут.
Он был прав. Она это знала. Ботинки, кружки, школа, зимняя куртка. Всё растёт вместе с Лёшкой.
В субботу утром Рита сидела на балконе и пила кофе. Лёшка ещё спал. Было рано, семь с чем-то, и двор был пустой. Только кошка пробежала по дорожке и скрылась под машиной.
Телефон зазвонил. Галина Петровна.
Рита смотрела на экран. Имя мигало. Она могла не брать. Могла.
Взяла.
— Рита, я хочу извиниться.
Тишина. Рита молчала.
— Я не должна была приходить с этой бумагой. Вадим попросил, и я… я не подумала.
— Вы подумали, Галина Петровна. Вы подумали о Вадиме. И о себе. Это нормально.
— Ты злишься?
— Нет. Но я не изменю решение.
— Я знаю.
Опять молчание. Рита слышала, как на том конце тикают часы. Старые часы, с маятником, которые висели у Галины Петровны ещё в той, проданной, однушке.
— Ритуля, можно я буду приходить к Лёше? Как раньше. По субботам.
— Можно. Вы его бабушка.
— Спасибо.
Она положила трубку. Кофе остыл. Рита допила его холодным, до последнего глотка.
Папка так и стояла в прихожей, у двери. Коричневая, с обрывками внутри. Рита не выбрасывала её. Не специально. Просто руки не доходили.
В понедельник, перед работой, она всё-таки открыла её. Достала четыре куска бумаги. Сложила их на столе, как пазл.
«Я, Маргарита Олеговна Зотова, даю согласие…»
Буквы разошлись по линиям разрыва. Слово «согласие» оказалось на одном куске, «даю» на другом.
Она собрала обрывки, аккуратно, как собирала Лёшкины рисунки, которые он комкал, когда получалось не так, как хотел. Положила в мусорное ведро, под очистки от картошки.
Потом вымыла руки. Тщательно, с мылом, до локтей.
Лёшка вышел из комнаты, сонный, с помятой щекой.
— Мам, а завтрак?
— Яичница. Садись.
Она разбила два яйца на сковородку. Масло зашипело. Запах наполнил кухню: тёплый, простой, утренний.
Лёшка сел за стол и болтал ногами, потому что не доставал до пола. Рита поставила перед ним тарелку, села напротив и посмотрела в окно.
Тополя во дворе качались. Голуби сидели на карнизе соседнего дома. Те же голуби, что и неделю назад. Или другие. Разница невелика.
Она взяла вилку и начала есть. Просто есть. Яичницу, на своей кухне, в своей квартире, рядом со своим сыном.
За окном начинался сентябрь.
Соседка носила мои платья и спала в моей постели: сын рассказал