— Где пять пластиковых коробок с верхней полки? — Я сняла ключи с пальца, положила их на тумбочку и прошла в гостиную.
Аня сидела на моем диване, поджав под себя ноги. В одной руке она держала телефон, другой закидывала в рот виноград из миски. На ней была моя серая домашняя толстовка.
— Выкинула, — не отрываясь от экрана, ответила сестра. — В мусоропровод они не пролезли, пришлось дворника просить, чтобы до контейнеров на улицу донес. Я ему двести рублей дала. Твои, кстати, из кошелька в прихожей взяла.
Я посмотрела на пустой стеллаж. На широкую нишу под потолком, где последние три года ровным рядом стояли плотные боксы. В них лежало антикварное кружево, которое я выкупала на французских и бельгийских барахолках. Отрезы винтажного шелка, плюш, немецкий мохер для мишек Тедди. Стеклянные глаза для кукол, которые мастер из Петербурга делал на заказ. Медная фурнитура, миниатюрная кожаная обувь, профессиональные инструменты для лепки и запекания пластика.
Я делаю интерьерных кукол. Это не просто хобби, которым занимаются от скуки. Мои работы покупают коллекционеры, одна готовая кукла стоит от пятнадцати до сорока тысяч рублей. В этих боксах лежал материал, собранный по крупицам за пять лет. Материал для оплаченных заказов на полгода вперед.
Я развернулась и молча вышла из квартиры. Спустилась на лифте на первый этаж, вышла из подъезда и подошла к мусорным бакам. Они были пустыми. На дне одного лежал картонный стаканчик из-под кофе. Мусоровоз всегда приезжает в нашем дворе в четыре часа дня. Сейчас было девятнадцать тридцать.
Я вернулась в квартиру. Закрыла за собой входную дверь. Защелкнула верхний замок.
Аня пошла на кухню и включила электрический чайник.
Я прошла в ее комнату. Это была моя бывшая спальня, которую я уступила ей полтора месяца назад, перебравшись на раскладной диван в гостиную. Достала с антресолей два ее бордовых чемодана. Положила их на кровать и раскрыла.
Подошла к шкафу, сняла с вешалок ее платья и блузки. Я не кидала их и не рвала. Я просто складывала вещи в чемодан. Плотно укладывала джинсы, свитера, белье.
— Ты чего делаешь? — Аня встала в дверях комнаты. В руках у нее была моя любимая керамическая кружка.
— Собираю твои вещи.
— В смысле?
— В прямом. Ты здесь больше не живешь.
Она коротко засмеялась. Неуверенно, но с привычной снисходительной интонацией, с которой всегда разговаривала со мной, сколько я ее помню.
— Наташ, у тебя ПМС? Из-за тряпок своих завелась? Я тебе новые куплю, в магазине тканей по сто рублей метр продаются. Подумаешь, трагедия.
Я застегнула молнию на первом чемодане. Поставила его на пол. Взялась за второй. Сгребла с туалетного столика ее кремы, расчески, флаконы с мицеллярной водой и духами.
— Э, аккуратнее! У меня косметика дорогая! — Аня шагнула вперед, пытаясь перехватить мою руку.
— Твои духи стоят пять тысяч, — ровным голосом сказала я, складывая флаконы в боковой карман чемодана. — В тех коробках лежал рабочий материал на двести с лишним тысяч рублей. И годы моего труда.
— Да кому нужны твои куклы! — голос сестры стал резким, раздраженным. — Я тебе русским языком объясняла: мне нужно место. В эту нишу идеально встанет детская кроватка, я еще вчера с рулеткой все замеряла. Тебе эти куколки важны, а у меня ребенок скоро родится! Пора уже повзрослеть, Наташа. И освободить место для настоящей семьи, а не разводить тут пылесборники.
Я закрыла второй чемодан. Взяла спортивную сумку, с которой она ходила на фитнес, и начала складывать туда ее обувь. Кроссовки, туфли, домашние тапочки. Вынесла оба чемодана и сумку в коридор. Поставила возле входной двери.
— Одевайся.
Аня посмотрела на чемоданы, потом на меня. Лицо у нее начало краснеть пятнами. До нее дошло, что я не шучу.
— Ты больная? Куда я пойду на ночь глядя? Я беременная! У меня шестой месяц!
— Вызовешь такси. Поедешь к маме с папой. Куртку надевай, или я ее тоже в подъезд выкину.
Она попыталась сесть на пуфик в прихожей, скрестив руки на груди.
— Я никуда не пойду. Это незаконно. Муж меня выгнал, идти мне некуда. И вообще, родители сказали, что я буду жить здесь.
— Квартира моя. Я купила ее в ипотеку, выплатила ее сама, до твоего переезда. Никаких прав у тебя здесь нет. Вставай.
Я подошла к ней, взяла за локоть. Не больно, но жестко. Потянула вверх. Аня попыталась вырваться, но я просто повела ее к открытой двери. Вывела на лестничную клетку. Положила сверху сумки ее куртку.
— Наташа! Ты совсем ненормальная?! — крикнула она, когда я начала закрывать дверь. — Я маме позвоню!
— Твое проживание здесь окончено.
Я закрыла дверь. Повернула ключ на два оборота. Задвинула щеколду.
В коридоре повисла тишина. Через минуту в дверь начали стучать. Сначала ладонью, потом, судя по звуку, ногой. Аня кричала, что я сумасшедшая старая дева, которой дороже куски картона, чем родной племянник. Что я сгнию в одиночестве. Я прошла на кухню, налила в стакан воды и выпила.
Стуки продолжались минут десять. Потом я услышала, как она кому-то звонит. Голос стал плаксивым, надрывным. Она жаловалась, что я набросилась на нее с кулаками из-за старых тряпок. Потом лязгнули двери лифта. Стало тихо.
Я села за стол. Включила ноутбук. Открыла таблицу Excel, в которой вела учет расходов на материалы. Начала просматривать вкладки за последние три года. Французское кружево шантильи, девятнадцатый век — пятнадцать тысяч за метр. Было два метра. Шелк ручного крашения — восемь тысяч. Мохер — двенадцать тысяч. Комплекты глаз — двадцать четыре тысячи. Полимерная глина, краски, пастель, закрепители. Итоговая сумма внизу столбца перевалила за двести тридцать тысяч рублей. И это только то, что я покупала официально, с чеками из интернет-магазинов. То, что я находила на блошиных рынках за наличные, учету не поддавалось.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось «Мама». Я не стала брать трубку. Телефон звонил непрерывно три раза. Затем пришло сообщение: «Срочно возьми трубку, отец в ярости».
Я посмотрела на экран и перевернула телефон экраном вниз. Мне нужно было время, чтобы составить план.
***
Утром я проснулась в шесть. Позвонила в диспетчерскую службу компании, которая занимается вывозом мусора в нашем районе. Спокойно объяснила ситуацию: по ошибке в контейнер выбросили ценные вещи. Диспетчер, зевая, ответил, что машина выгружает мусор на сортировочной станции за городом, там бульдозер сгребает все на ленту. Найти пять пластиковых коробок среди тонн бытовых отходов со всего района невозможно физически.
Я положила трубку. Надежды и не было, но я должна была убедиться.
В девять часов я поехала на работу. Я работаю бухгалтером в логистической компании. Цифры и отчеты всегда помогали мне привести мысли в порядок. В обеденный перерыв я открыла семейный чат в мессенджере. Там было сорок восемь непрочитанных сообщений.
Отец писал матом. Называл меня эгоисткой, тварью, забывшей родство. Писал, что я всегда завидовала Ане, потому что она смогла найти мужа, а я только с куклами вожусь. Мама писала длинные, сбивчивые сообщения о том, что у Ани от стресса тянет живот, что мы могли потерять ребенка, что я должна немедленно приехать, извиниться на коленях и забрать сестру обратно. Аня ничего не писала.
Я скопировала таблицу со своими расчетами из Excel. Сделала скриншоты чеков из интернет-магазинов и выписок из банка за последние три года. Сформировала один большой PDF-файл.
В семейный чат я отправила два сообщения.
Первое: «Аня уничтожила мое имущество на сумму 238 500 рублей. Файл с доказательствами, чеками и расчетами прикреплен ниже. В эту сумму не входит стоимость материалов, купленных на рынках. Я могла бы написать заявление в полицию по статье 167 УК РФ «Умышленные уничтожение или повреждение имущества». Я этого не делаю только потому, что она беременна».
Второе: «Моя квартира — это моя частная собственность. Аня там больше не появится. Если кто-то из вас попытается давить на меня, приходить ко мне домой или на работу без приглашения, я заблокирую ваши номера и прекращу любое общение. Если вам так жаль Аню — пусть живет у вас. Вы же настоящая семья».
Я отключила уведомления в чате и вернулась к квартальному отчету.
***
Вечером, когда я вернулась домой, возле моего подъезда стояла отцовская машина. Родители сидели на скамейке. Увидев меня, мама тут же вскочила и бросилась навстречу. Отец пошел следом, тяжело ступая.
— Наташа, нам надо поговорить, — начала мама. Глаза у нее были красные, опухшие от слез.
— Пойдемте в квартиру. На улице устраивать сцены мы не будем, — сказала я.
Мы поднялись на этаж. Я открыла дверь, пропустила их внутрь. Родители разулись. Прошли на кухню. Сели за стол. Я осталась стоять у окна.
— Ты совсем совесть потеряла? — начал отец. Голос у него был хриплый, но он старался не кричать. — Что ты нам свои бумажки в телефон шлешь? Какие двести тысяч? За куски ткани и пластмаски? Ты кого пытаешься развести?
— Это профессиональные материалы, папа. Я на них зарабатываю. Вы прекрасно знаете, что продажа кукол приносит мне половину моего дохода. Аня это знала. Она взяла мои вещи и выбросила их на помойку.
— Да она просто порядок хотела навести! — вмешалась мама, прижимая руки к груди. — Она готовится стать матерью, у нее гнездование! Ей нужно пространство. Она же не специально, она думала, это старый хлам! Наташа, ну ты же старшая. Будь умнее. У нее гормоны шалят. Муж этот подлец выгнал ее, ребенок без отца будет расти. А ты родную сестру из-за кукол на улицу выкинула. У нее ночью живот каменел, я ей скорую хотела вызывать.
— Мама. Она выкинула мои вещи не случайно. Она прекрасно знала, что это такое. Я много раз просила ее не трогать этот стеллаж. Она освобождала место для кроватки в чужой квартире. В моей квартире. Вы просили пустить ее пожить в свободную комнату, пока она не найдет работу или не решит вопрос с мужем. Я пустила. Она решила, что стала хозяйкой.
— Мы семья! — стукнул ладонью по столу отец. — Мы должны помогать друг другу! У тебя целая двухкомнатная квартира, ты в ней одна живешь! От тебя не убудет, если сестра там поживет год-другой, пока на ноги не встанет.
— От меня уже убыло. На двести тридцать тысяч. Вы готовы возместить мне этот ущерб?
Отец осекся. Посмотрел на маму.
— С какой стати мы должны тебе что-то возмещать? — возмутилась мама. — Ты зарабатываешь хорошо. Сама сказала, кукол своих продаешь. Еще купишь себе свои тряпочки. А у нас пенсия и Аня теперь на шее. Ей коляску надо покупать, вещи детские.
— Вот и покупайте. В своей квартире.
— Ты жестокая, Наташа, — мама достала из кармана бумажную салфетку и промокнула глаза. — Как ты с этим жить будешь? В тебе нет ни капли сострадания. Ребенок родится, ты к нему даже не подойдешь?
— Я буду жить в тишине, покое и безопасности. В своей квартире, за которую я пять лет отдавала половину зарплаты, пока вы оплачивали Ане свадьбу на двести человек. Свадьбу с человеком, который выставил ее за дверь через пол года после росписи.
Отец встал из-за стола.
— Пошли, мать. Здесь не с кем разговаривать. Она за свои копейки удавится.
Они вышли в коридор. Обувались молча. Когда отец открыл дверь, мама обернулась.
— Я надеюсь, ты одумаешься. Завтра я привезу Анины вещи обратно. Она извинится за твои нитки. Но жить она будет здесь. У нас папе нужен покой, он болеет, ему детский плач слушать нельзя.
— Если вы привезете ее вещи, они останутся стоять у подъезда. Ключи от квартиры я сегодня утром поменяла. Запасного комплекта у вас больше нет.
Дверь захлопнулась. Я подошла к замку и повернула защелку.
***
Прошел месяц.
Я не звонила родителям и не писала Ане. Первые две недели в семейном чате периодически появлялись сообщения от мамы. Она скидывала фотографии Ани с округлившимся животом, ссылки на статьи о том, как важна поддержка семьи во время беременности. Я читала их и ничего не отвечала.
Постепенно тон сообщений начал меняться.
Сначала мама написала, что Аня очень устает и ей тяжело убираться в их большой квартире. Потом отец в чате сорвался на Аню за то, что она выбросила его подшивку старых журналов «За рулем», потому что они «воняли пылью и портили воздух ребенку». Я читала эту переписку, сидя на работе с чашкой кофе, и усмехалась. Аня начала устанавливать свои порядки на территории родителей.
На третьей неделе мне позвонила мама. Голос у нее был уставший, без привычных трагических ноток.
— Наташа. Здравствуй.
— Привет, мам.
— Слушай… Ты не могла бы приехать на выходных? Нам надо поговорить.
— Если разговор о переезде Ани — нет, не приеду.
Мама тяжело вздохнула в трубку.
— Наташа, мы больше не можем. Она вымотала отцу все нервы. Она спит до обеда, требует, чтобы мы готовили ей пять раз в день свежее, потому что разогретое из микроволновки вредно. Вчера она устроила скандал, потому что отец смотрел телевизор вечером, а ей это мешало. Она заняла зал, мы с отцом ютимся в спальне. Наташ… может, вы помиритесь? Она же твоя сестра. Вы молодые, вам проще договориться.
— Нет, мам. Мне не проще. У меня дома порядок. Я купила новые инструменты, начала восстанавливать запасы. У меня заказ на куклу в Германию. Мне нужна тишина. Вы сами воспитали Аню такой, какой она стала. Ей всегда все доставалось по первому требованию. Вы поощряли ее эгоизм. Теперь вы с ним живете. Это ваш выбор.
— Но мы же пожилые люди! У отца давление!
— Вызывайте скорую. Покупайте таблетки. Аню можете выставить за дверь так же, как это сделала я. У нее есть муж, пусть подает на алименты. Разбирайтесь сами.
Я повесила трубку.
***
Вечером я зашла в мастерскую, которую снова оборудовала в бывшей Аниной комнате. На новом стеллаже аккуратно стояли пластиковые контейнеры. В них лежал свежий мохер, новые комплекты стеклянных глаз, заказанные у мастера, несколько метров винтажного хлопка. Я достала из коробки незаконченную головку куклы из запекаемого пластика. Взяла инструменты.
В квартире было тихо. За окном шумели машины, на кухне тихо гудел холодильник. Я включила настольную лампу, направила свет на стол и приступила к работе. Я потеряла двести тысяч рублей и иллюзии относительно своей семьи. Но я купила за них нечто гораздо более ценное.
Право на свою собственную жизнь. И я больше никому не позволю его отнять.
Я хотел, чтоб жена уважала меня — но у неё были другие приоритеты