Римма появилась в начале июня, когда пионы набрали цвет, а клематис оплел арку у калитки. Я как раз стояла по колено в мокрой траве, подвязывала плетистые розы, ради которых пожертвовала зимними сапогами. Не в том смысле, что продала их, просто в тот год надо было выбирать: или новые сапоги, или саженцы «Нью Доун» из питомника под Тверью.
Выбрала розы, зиму проходила в старых.
Стас, мой муж, сидел на веранде за ноутбуком, он дизайнер, работает из дома, то есть из любого места, где ловит интернет. На даче ловил плохо, но Стас все равно сидел и тыкал в клавиши.
Дача была Стаса. Из недвижимости у меня был только недавно оставшийся мне в наследство родительский дом. Привести его в божеский вид руки не доходили, я все занималась дачей.
Но я надеялась, что когда-нибудь я займусь и им.
Римма вышла из такси в босоножках на каблучке, по нашей глине это было зрелище, конечно. Узкая в плечах, но держалась так, будто места ей нужно в два раза больше. Волосы медно-рыжие, пышные, уложенные, она красилась каждый месяц, я знала, потому что она регулярно звонила Стасу и жаловалась на цены в парикмахерской. Юбка чуть ниже колена, блузка и выражение лица человека, который приехал инспектировать.
За ней водитель вытащил из багажника складной шезлонг, не пляжный, а дорогой, деревянный, с полосатым тентом. Римма поставила его прямо на дорожку, которую мы выложили битым кирпичом прошлым летом, огляделась и проговорила:
– Ну, наконец-то, хоть что-то приличное.
Я промолчала. Стас поднял голову от ноутбука и тоже промолчал.
Конечно, промолчал.
Участок достался Стасу и Римме от родителей. Когда мы со Стасом начали сюда ездить, тут был бурьян по пояс, дырявый забор и яблоня-дичка с кислыми мелкими плодами. Римма жила в Петрозаводске и не появлялась тут ни разу, ни весной, когда мы выкорчевывали пни, ни летом, когда таскали землю в тачке. Ни осенью, когда укутывали саженцы на зиму.
Я сама фотограф. Снимаю свадьбы, юбилеи, иногда портреты на документы, когда заказов мало. Каждый куст, каждая лунка тут были мои. Я фотографировала сад каждый сезон, у меня на телефоне папка «Сад»: весна, лето, осень, снова весна.
Прутики превращались в кусты, кусты в стену зелени.
Римма прошлась по саду, как по магазину. Потрогала листья клематиса, он вздрогнул, и я вздрогнула вместе с ним. Заглянула на грядку с клубникой, понюхала розу и поморщилась:
– Тут вот надо было не розы сажать, а жасмин. Мама всегда хотела жасмин.
– Мама? – переспросила я.
– Ну да. Это же мамин участок. Она всегда мечтала, чтобы тут был жасмин.
Я посмотрела на Стаса. Стас кивнул коротко, будто подтвердил. Ей кивнул, а не мне.
Потом Римма достала из сумки листок, сложенный вчетверо, исписанный ее почерком. Это был список: «Что еще посадить». Жасмин, гортензия, барбарис, лаванда…
Внизу приписка: «Розы убрать, разрослись, мешают».
– Это мои розы! – возмутилась я.
– Эмма, ну послушай, – поморщилась Римма. – Это семейный участок. Я тоже имею право голоса.
Я посмотрела на свои руки. Загар заканчивался по линии садовых перчаток: белая кожа, темная кожа, под ногтями земля. Ее руки были чистые, с маникюром, пахли кремом. Право голоса.
– Римма, – вздохнула я, – этот сад – мой. Я его посадила. Список оставь себе.
Она вскинула брови, посмотрела на Стаса. Муж опустил глаза в ноутбук. Римма пожала плечами и ушла к шезлонгу. Вечером, когда золовка уехала, пообещав вернуться в субботу, я поливала розы и слышала, что Стас разговаривает по телефону в доме.
Слышала голос Риммы из динамика, невнятный, но интонация узнаваемая. И Стас отвечал:
– Ну да… Ну понимаю… Ну ладно…
***
В субботу Римма приехала не одна. С ней была подруга Леночка. Леночка охала и ахала, фотографировала клумбы на телефон и повторяла:
– Ой, Римма, какая красота у тебя тут, какая красота!
Римма принимала комплименты с легким наклоном головы, так принимают заслуженную награду. Водила подругу по дорожкам, показывала розы, трогала клематис:
– Вот этот я специально заказывала, – говорила она, указывая на «Нью Доун». – Долго искала подходящий сорт.
Я стояла у забора и не могла выговорить ни слова. Не от злости, от чего-то другого. Может быть, от абсурда. Может, оттого, что розы не могут сказать: «Это не ты».
Потом Римма взяла секатор. Мой секатор, японский, с оранжевыми ручками, который я купила на день рождения себе самой, потому что никто другой не догадался бы подарить мне его. Подошла к плетистой розе и начала резать.
Она резала неправильно, не под тем углом и слишком коротко. Куст, который я формировала два сезона, стал выглядеть, как после драки.
Ветки торчали обрубками, одна согнулась, другая повисла.
– Зарастет, – бросила Римма, отряхивая руки. – Так даже лучше будет.
Я подошла, взяла секатор из ее рук.
– Римма, – выговорила я, – покажи руки.
Она удивилась, но вытащила руки из карманов джинсов.
– Вот мои, – я подняла свои. – А вот твои. Этот сад знает только мои руки.
Леночка замолчала. Римма убрала руки обратно в карманы и раздраженно хмыкнула:
– Эмма, не устраивай сцену при людях.
Леночка допила сок, и они наконец уехали. Римма на прощанье обернулась у калитки:
– Я привезу ландшафтного дизайнера. Тут надо все по уму сделать.
***
Римма сдержала обещание. Через неделю к калитке подъехала машина, белая, с логотипом какой-то студии озеленения. Из нее вышел молодой мужчина в чистых кедах, с планшетом и рулеткой. Римма шла за ним, как экскурсовод.
– Вот участок, – говорила она, широко обводя его рукой. – Семейный, родительский. Тут многое надо переделать. Кусты хаотично растут, грядки не по науке, арка вообще не на месте. Нужна беседка, барбекю-зона и нормальная планировка.
Дизайнер кивал, делал пометки на планшете, мерил рулеткой расстояния. Я стояла у веранды и смотрела, как чужой человек ходит по моему саду. По дорожкам мимо роз, которые я укрывала на зиму лапником, потом укрывным, потом еще слоем лапника, потому что первую зиму не укрыла как следует, и «Нью Доун» вымерз до корня.
Я плакала тогда, а потом купила новый саженец.
– Вот эти кусты, – Римма ткнула в сторону смородины, – убрать. Вот тут – площадку.
– А тут, – она подошла к арке с клематисом, – вообще все снести, поставить перголу.
Дизайнер достал из кармана рулон маркерной ленты, оранжевой, яркой. Начал обвязывать кусты. Смородину обвязал, старый крыжовник тоже, потом подошел к жимолости. Двигался спокойно, деловито, для него это были просто растения на чужом участке, единицы на плане.
Стас сидел на веранде с открытым ноутбуком и молча смотрел на происходящее.
Я ждала, что он скажет: «Эй, вы чего делаете-то? Кто вас сюда звал?»
Он не произнес ни слова.
Дизайнер подошел к яблоне, которую я посадила прутиком, тоненьким, с тремя листочками. Первый год прутик стоял, как палка в земле. На второй дал побеги, но не цвел. На третий зацвел, яблоки были кислые и мелкие.
В конце концов, яблоня вымахала выше забора. Я ее фотографировала каждый год, прутик, кустик, деревце, дерево…
Дизайнер обернул ствол маркерной лентой и написал на планшете что-то.
– Это под снос? – поинтересовалась я.
Римма отозвалась мигом:
– Ну а что с ней делать? Дичка какая-то, плоды мелкие. Нормальную посадим.
Мне стало холодно, руки, которые за минуту до этого были теплые от солнца, стали ледяные. Ветра не было. Я посмотрела на оранжевую ленту на стволе и поняла, что надо действовать.
Я повернулась к Стасу.
– Стас, – позвала я, – посмотри-ка.
Он поднял глаза.
Я достала телефон и открыла папку «Сад». Пролистала: прутик яблони на первом снимке, потом первые листья, первый снег на ветках, первые цветы. Яблоки в моей ладони. Розы: саженцы в горшках, потом кусты, потом стена цветов.
Дорожки: сначала тропинки в грязи, потом кирпич, потом бордюр из камней. Арка: каркас, первые плети клематиса, сиреневый водопад…
– Каждый куст – мой, – отрезала я. – Каждый. И ты это знаешь.
Стас посмотрел на экран, потом на Римму, потом снова на экран. И промолчал.
***
Римма уехала вечером. Пообещала вернуться в следующие выходные с бригадой. Дизайнер оставил на крыльце визитку и расчет, сумму я не посмотрела, мне было все равно. Платить за уничтожение собственного сада я не собиралась.
Стас наконец обрел дар речи:
– Может, поговорим?
– Потом, – бросила я.
На следующее утром Стас уехал в город, ему нужно было сдавать проект. Я осталась одна и начала.
Копала осторожно. Лопата входила в землю по кругу, я подрезала корни, обматывала ком мешковиной. Я работала несколько дней. Стас, который вернулся к обеду, смотрел удивленно и молчал. Руки гудели, спина не разгибалась, колени были черные от земли.
Клубнику сняла пластами, аккуратно, как ковер. Пионы вынула с огромным комом. Гортензию обрезала и выкопала, за ней хосты, лилейники, флоксы. Сняла с арки клематис.
Яблоню я не тронула. Ее невозможно было выкопать одной, корни ушли глубоко, ствол толстый. Но я приколола записку: «Яблоня моя. Не трогать».
В конце концов, я с помощью соседа загрузила последнюю партию в его прицеп. Прошла по саду. Земля была перекопанная, с ямами на месте кустов. Дорожки остались, я же не могла увезти кирпич. Арка стояла пустая, без клематиса, просто металлический каркас.
Грядки пустые, только яблоня с оранжевой лентой, шезлонг Риммы посреди всего этого. Ее список я положила его на пустую грядку, придавив камнем.
Я села в машину соседа, и мы поехали. У меня был план, я возвращалась в родительский дом. Там я это все и посадила.
***
На дачу я больше не ездила, мне хватало возни в родительском доме. Стас по-прежнему жил в каком-то своем мирочке. Правда, он поведал мне, что Римма орудует на даче и пытается что-то посадить. Но работать с тем дизайнером не стала, потому что от суммы, которую он назвал, ей поплохело.
Мы не развелись, не разъехались. Жили в одной квартире, спали в одной комнате, но между нами теперь находилась пустая грядка. И на ней ничего не росло.
Иногда я открываю на телефоне папку «Сад», листаю: прутик, кустик, деревце, дерево, стена роз, арка в цвету, дорожки, выложенные моими руками…
Точно такой же сад теперь растет в родительском доме. И я об этом ничуть не жалею.
«Сносите халупу!» — кричал бизнесмен, не зная, что к дому уже подходит офицер спецназа