Галина Петровна сидела на кухне и смотрела на чашку чая, который уже давно остыл. Чашка была белая, с синей каёмкой — такие продавали в советских универмагах по рублю двадцать. Она помнила, как покупала эти чашки, помнила, как несла их домой в авоське, завёрнутых в газету, чтобы не побились. Сорок лет назад. Может, чуть больше.
За окном февраль скрёб ветками тополя по стеклу. Тополь она тоже помнила маленьким — сажали его вместе с мужем Васей, когда въезжали в эту квартиру. Теперь тополь упирался в четвёртый этаж, и ЖЭК каждое лето грозился его спилить.
— Мама, — сказал Андрей от двери. — Ты слышала, что я сказал?
Она слышала. Она всё слышала очень хорошо — и то, что он сказал пять минут назад, и то, что говорила Катя вчера вечером, думая, что Галина Петровна уже спит. Стены в хрущёвках тонкие. Всегда были тонкими.
— Слышала, — сказала она и взяла чашку, сделала глоток. Чай был совсем холодный, с горьковатым привкусом. — Ты хочешь, чтобы я уехала.
— Мы хотим, — поправил он. — Мы с Катей. Мама, ну пойми ты наконец. Нам нужно своё пространство. Катя ждёт ребёнка, ей нужен покой, ей нужно…
— Я не мешаю её покою.
— Мама.
— Я хожу на цыпочках. Я готовлю отдельно. Я не включаю телевизор после девяти.
— Мама, дело не в этом.
— А в чём?
Он не ответил сразу. Стоял в дверях кухни — высокий, в отца, — и смотрел куда-то мимо неё, на тополь за окном. Ему было тридцать семь. Она помнила его трёхлетним, помнила, как он спал, раскинув руки, и она подходила к кроватке ночью — просто посмотреть, просто убедиться, что дышит.
— Катя не может расслабиться, когда ты здесь, — сказал он наконец. — Она всё время чувствует себя под наблюдением.
— Я не наблюдаю.
— Мама, ты смотришь, как она ест. Как она одевается. Ты делаешь замечания.
— Я один раз сказала, что куртка лёгкая для такой погоды.
— Ты говоришь это каждый раз, когда она выходит из дома.
Галина Петровна поставила чашку на блюдце. Тихо, без стука.
— Куда ты предлагаешь мне ехать?
— Ну, — он переступил с ноги на ногу, — можно к тёте Нине. Она же одна живёт, ей наверняка…
— Тёте Нине восемьдесят один год. Она сама еле ходит.
— Ну, тогда… Мы можем помочь снять что-нибудь. Небольшую комнату. Или студию. Я буду платить, мама, я же не выгоняю тебя на улицу. Просто нам надо побыть…
— Не говори «просто», — сказала она. — Когда говорят «просто», значит, дело непростое.
Он замолчал. Она встала, вылила холодный чай в раковину, поставила чашку на сушилку.
— Хорошо, — сказала она. — Я поняла. Дай мне собраться.
— Мама, я не имею в виду прямо сейчас…
— Дай мне собраться, Андрей.
Она прошла мимо него в коридор, потом в свою комнату — ту, что раньше была детской, а потом, когда Андрей женился и привёл Катю, стала снова детской, только уже для неё, Галины Петровны, потому что спальню молодым, конечно, конечно. Она не жаловалась. Комната была небольшая, восемь метров, с одним окном, выходящим во двор. Она поставила туда раскладушку — нет, диванчик, раскладушка это уже слишком, — и повесила на стену фотографию Васи.
Вася умер шесть лет назад. Инфаркт, в мае, прямо на даче, когда копал грядки. Она тогда была в магазине, вернулась — а он лежит между грядками, и лицо спокойное, как будто задремал.
Она открыла шкаф.
Вещей было немного — она никогда не была барахольщицей. Два свитера, юбки, блузки. Зимнее пальто. Тапочки — их она оставит, куда с тапочками. Она достала сумку — большую хозяйственную сумку в клетку, с которой ходила на рынок, — и начала складывать.
Свитер. Смена белья. Ночная рубашка. Таблетки от давления — это обязательно, без них нельзя. Документы — паспорт, пенсионное, полис — лежали в ящике стола в маленьком файлике, она их брала в руки и вдруг остановилась.
Под документами лежала тетрадь.
Обычная общая тетрадь в клеточку, в синей обложке. Она сама не помнила, когда последний раз её видела. Думала, выбросила — разбирая вещи после переезда сюда, к Андрею, она многое выбросила. Но тетрадь, видимо, завалилась под документы и пролежала там три года незамеченной.
Галина Петровна села на диванчик с тетрадью в руках.
Почерк был Васин. Крупный, чуть наклонённый вправо, с петельками на «д» и «у» — она всегда говорила, что у него почерк первоклассника, а он смеялся: зато разборчивый.
Она открыла первую страницу.
«Декабрь, 14-е. Галка моя, если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Прости за такое начало, но иначе не умею. Хочу тебе кое-что рассказать, пока не поздно. Про деньги, про дачу и про Андрюшку — то, о чём мы с тобой так и не поговорили нормально».
Она сидела неподвижно.
За стеной на кухне что-то звякнуло — наверное, Катя пришла с работы раньше обычного. Тихий разговор, голос Андрея. Потом тишина.
Галина Петровна читала.
Вася писал долго. Тетрадь была почти полная — страниц сорок убористого текста, и видно было, что писал не за один раз, потому что почерк иногда менялся: то ровный и аккуратный, то торопливый, с помарками. Были даты — декабрь, потом январь, потом снова декабрь следующего года. Видимо, начинал, откладывал, возвращался.
Первые страницы были про дачу.
«Участок на Солнечной мы оформили только на меня — ты помнишь, тогда была морока с документами, и проще было на одного. Я всё собирался переоформить, да руки не доходили. Свидетельство о собственности лежит в зелёной папке в гараже, на третьей полке слева. Там же садовая книжка. После меня всё это нужно будет переоформить через нотариуса как наследство — ты единственный наследник первой очереди, так что всё твоё».
Дальше он объяснял — подробно, как будто писал инструкцию, — что нужно делать, куда обращаться, какие документы собирать. Называл имя нотариуса в их районе — Светлана Борисовна, хорошая женщина, честная. Писал, что садовое товарищество могут попробовать содрать лишние взносы, мол, долг за три года, — так вот, никакого долга нет, он всё платил и чеки хранил в той же зелёной папке.
Галина Петровна перевернула страницу.
Дальше шло про сберкнижку.
«Галка, у меня есть сберкнижка, о которой ты не знаешь. Не потому что скрывал — просто как-то не сложился разговор, а потом стало неловко начинать. Откладывал помаленьку с премий, с шабашек. Там сейчас около восьмисот тысяч. Это твоё, всё твоё. Сберкнижка — на моё имя, но по наследству перейдёт тебе. Не трать на Андрюшку сразу, пожалуйста. Он мужик, справится. Это деньги на твою старость».
Она остановилась на этом слове. Старость. Она сидела с этой тетрадью в восьмиметровой комнате с чужим диванчиком, и сын только что попросил её собраться и уехать, и было ей шестьдесят четыре года.
Восемьсот тысяч.
Она никогда не думала, что у них есть такие деньги. Жили, как все. Пенсия, небольшие накопления. Она и не спрашивала никогда — с деньгами у них всегда Вася разбирался, она только в магазин ходила да квитанции оплачивала.
Она читала дальше.
Про дачу, про соседей, про договорённость с Геннадием насчёт забора — всё это Вася помнил и хотел передать. Потом снова дата: январь следующего года.
«Галка, хочу тебе ещё кое-что сказать, и не знаю, как. Ты меня потом не суди раньше времени. Андрюшка — хороший парень, я знаю. Но он слабый. Не в плохом смысле, просто такой уродился — ему важно, чтобы женщина рядом была сильная и чтоб он был главный. Катя его такой и держит — ты, наверное, уже это видишь. Она не злая, нет. Просто она теперь его семья, а ты — это прошлое, и им с прошлым трудно. Не обижайся на него слишком. Но и себя не давай в обиду».
Она перевернула страницу.
«Если придётся туго — знай, что можешь продать дачу. На рынке сейчас такие участки идут по полтора-два миллиона, а наш хороший, с домом. Или сдавать можно, люди берут на лето охотно. Это твой запас. Твоя свобода».
Твоя свобода.
Она сидела и держала тетрадь, и за стеной было тихо, и тополь скрёб по стеклу.
*
Она собиралась ещё час.
Не потому что вещей было много. Просто она сидела, перечитывала, потом снова складывала — методично, аккуратно, как всегда делала всё в жизни. Сложила свитер. Переложила таблетки в отдельный пакетик, чтобы не искать. Сняла со стены фотографию Васи — рамка была лёгкая, пластиковая, влезла в сумку.
Тетрадь она завернула в шарф и положила сверху.
Когда она вышла с сумкой в коридор, там стоял Андрей. Катя была видна в проёме кухни — невысокая, уже заметно округлившаяся, с чашкой чего-то тёплого. Она посмотрела на Галину Петровну и отвела взгляд.
— Мама, — сказал Андрей, — ты что, прямо сейчас?
— Ты же сказал.
— Я не имел в виду…
— Андрей, — сказала она спокойно, — всё хорошо. Я еду.
— Куда ты едешь на ночь глядя? Мама, подожди, давай завтра…
— Завтра ты снова передумаешь говорить, — сказала она, — и будет неловко, и мы оба будем делать вид, что всё нормально. Лучше сейчас.
Он замолчал. Смотрел на неё — и в его взгляде было что-то такое, что она не сразу опознала. Не облегчение, нет. Что-то похожее на стыд, но стыд человека, который уже принял решение и отступать не намерен.
Она знала этот взгляд. Так он смотрел в семнадцать лет, когда пришёл домой в час ночи и соврал, что был у Димки.
— Ключи оставь, — сказала Катя из кухни. Тихо, не грубо. Просто сказала.
Галина Петровна достала из кармана ключ на синем брелоке — она когда-то купила этот брелок, потому что он был похож на цветочек — и положила на полочку у зеркала.
— Береги себя, — сказала она Кате.
Та кивнула. Не подошла, не сказала ничего больше.
Андрей взял у матери сумку — донести до лифта, это он сделал. В лифте стояли молча. На первом этаже он поставил сумку у двери подъезда и сказал:
— Я буду переводить тебе деньги. Каждый месяц. Как договаривались.
— Мы ни о чём не договаривались, — сказала она.
— Ну, я буду переводить.
— Хорошо.
Она взяла сумку и вышла на улицу. Февраль был сухой и колкий. Она шла по дорожке к остановке и не оглядывалась — не потому что не хотела, а потому что знала: оглянешься — и снова станет семьдесят третий год, и Андрюше три года, и он стоит на крыльце садика и машет ей рукой, а она уходит, и оба плачут.
Не надо.
На остановке никого не было. Она поставила сумку на скамейку и стала ждать автобуса.
*
Она позвонила Тамаре.
Тамара Сергеевна была подругой — не близкой, но надёжной. Они познакомились в очереди в поликлинике лет пятнадцать назад, потом оказалось, что живут в соседних кварталах, потом стали иногда ходить вместе на рынок. Настоящей дружбы, как в молодости, у Галины Петровны уже давно не было — годы разобрали всех кто куда, кто умер, кто уехал к детям в другие города.
— Тамара, — сказала она в трубку, стоя на остановке, — у меня ситуация. Можно я у тебя пару дней?
Тамара спрашивать ничего не стала. Только сказала: конечно, приезжай, я чайник поставлю.
Тамара жила в панельном доме на Строителей, в двушке с кошкой Нюрой и геранью на всех подоконниках. Она открыла дверь в халате и тапочках, посмотрела на Галину Петровну, на сумку, снова на Галину Петровну — и сказала только:
— Раздевайся. Есть борщ.
За борщом Галина Петровна рассказала. Коротко, без лишнего. Тамара слушала, не перебивала. Только когда Галина Петровна закончила, спросила:
— А ты что теперь?
— Пока не знаю, — сказала Галина Петровна. — Но кое-что есть.
И рассказала про тетрадь.
Тамара слушала уже по-другому — внимательно, чуть подавшись вперёд.
— Восемьсот тысяч, — повторила она медленно. — Галь, это же… это ж квартиру снять можно. Нормальную, не комнату.
— Можно, — согласилась Галина Петровна.
— И дача ещё.
— И дача.
— Галя. — Тамара поставила ложку. — Ты понимаешь, что ты сейчас… что ты не бездомная? Что у тебя есть деньги и имущество?
— Понимаю, — сказала она.
— И?
— И утром пойду к нотариусу, — сказала Галина Петровна спокойно. — Вася написал имя — Светлана Борисовна. Разберусь.
*
Светлана Борисовна оказалась женщиной лет сорока пяти, в строгих очках и с усталым видом человека, который каждый день слышит чужие истории и давно перестал им удивляться. Но когда Галина Петровна рассказала про тетрадь и достала её из сумки, нотариус взяла её в руки и несколько секунд просто держала.
— Он сам написал ваше имя? — спросила она.
— Сам. Вот, видите — «Галка моя».
— Вижу. — Она вернула тетрадь. — Хорошо. Значит, так. Наследственное дело можно было открыть в течение шести месяцев после смерти. Сколько лет назад он умер?
— Шесть лет.
Пауза.
— Это сложнее, — сказала Светлана Борисовна. — Срок пропущен. Но не безнадёжно. Если вы фактически вступили в наследство — пользовались имуществом, оплачивали расходы на него, — можно через суд признать фактическое принятие наследства. Дача — вы там бывали?
— Каждое лето. Я платила взносы, вот чеки… — Галина Петровна достала из файлика бумаги. Чеки, которые Вася аккуратно хранил — и она сохранила, сама не зная зачем.
Светлана Борисовна просмотрела.
— Это хорошо. Это очень хорошо. Сберкнижка — там на чьё имя?
— На мужа.
— Там сложнее. Банк по истечении срока наследования деньги переводит государству. Но если сможем доказать, что вы не знали о счёте — а вы не знали? — то можно попробовать восстановить срок. Это дольше, через суд, но прецеденты есть.
— То есть деньги ещё могут быть?
— Могут. Но это не быстро и не дёшево — судебные расходы. Хотите, я вас к адвокату направлю? Он специализируется на наследственных делах, нормальный человек, не жулик.
— Хочу, — сказала Галина Петровна.
Она вышла от нотариуса в начале двенадцатого. Солнце было зимнее, белёсое, но грело чуть заметно — или ей просто так казалось. Она постояла на крыльце, застегнула пальто и пошла к автобусной остановке.
Ей было шестьдесят четыре лет. У неё не было жилья. Но у неё была дача в шесть соток с домом, и возможно были деньги, и была тетрадь в синей обложке, и был адрес адвоката на листочке в кармане.
Этого, пожалуй, было достаточно, чтобы начать.
*
Адвоката звали Игорь Валентинович. Он принял её в тот же день, под конец, — Светлана Борисовна позвонила ему заранее. Кабинет у него был небольшой, заставленный папками, и на столе стоял термос и пачка печенья «Юбилейное», которое Галина Петровна в последний раз ела, наверное, лет десять назад.
Он слушал внимательно. Читал тетрадь — не всю, только нужные места, которые она показала. Смотрел чеки. Потом откинулся на спинку кресла и сказал:
— Значит, так. По даче — хорошие шансы. Вы фактически пользовались, есть документы. Суд, скорее всего, признает фактическое принятие. Это месяца три-четыре.
— А деньги?
— По деньгам сложнее. — Он взял ручку, пощёлкал. — Вы говорите, не знали о счёте?
— Не знала. Вот — он сам пишет, что не говорил.
— Тетрадь как доказательство не подойдёт — это не юридический документ. Но она подтверждает вашу добросовестность, это важно. Нам нужно будет запросить в банке информацию о счёте, потом, если деньги переведены государству, подавать в суд на восстановление срока. Дело есть, но долгое. Год, может полтора.
— Я не тороплюсь, — сказала она.
Он посмотрел на неё чуть удивлённо — видимо, большинство людей к нему приходили торопящимися.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём с дачи. Напишите заявление, я вам дам образец. По сберкнижке — сделаем запрос в банк, это первый шаг. Стоимость ведения дела…
Он назвал сумму.
Она кивнула.
— Пенсия позволяет, — сказала она. — Пока позволяет.
Он дал ей образец заявления и свою визитку.
*
У Тамары она прожила две недели.
Нюра-кошка привыкла к ней на третий день и стала приходить на диванчик в гостиной, где Галина Петровна спала, и устраиваться у неё в ногах. Тамара кормила её борщом и котлетами и не задавала лишних вопросов, только иногда спрашивала: ну как там дела с нотариусом, ну как адвокат?
Дела двигались.
Андрей звонил на восьмой день — не раньше. Спросил, где она. Она сказала — у подруги, всё хорошо. Он сказал, что перевёл деньги. Она сказала спасибо. Говорили минут пять, ни о чём важном.
После разговора она сидела и думала: обидно? Наверное. Но не так, как она ожидала. Боль была другая — не острая, а ноющая, давняя, как больной зуб, с которым уже давно научился жить.
Она написала ему смс: «У меня всё хорошо. Когда родится — скажи. Хочу знать».
Он ответил через час: «Скажу».
На этом пока всё.
*
В марте она сняла комнату.
Не студию — студии в их городе стоили дорого, а у неё пока была только пенсия и то, что присылал Андрей. Комната была в двушке, у пожилой женщины Риммы Захаровны, которая сама занимала одну комнату и сдавала другую, потому что пенсия маленькая. Они сразу договорились: кухня общая, телевизор в своих комнатах, гости по уговору.
Комната была на пятом этаже, с окном во двор, где росли старые клёны. Светлая, с высоким потолком — дом был сталинский, не хрущёвка.
Она поставила на подоконник фотографию Васи. Повесила в шкаф вещи. Положила тетрадь в ящик стола.
Риммой Захаровной оказалась бывший бухгалтер, с острым умом и слабыми ногами. По вечерам они иногда пили чай на кухне — Галина Петровна рассказывала ей про дачный суд, Римма Захаровна кивала и говорила: правильно, всё правильно, нельзя отступать. У неё у самой был похожий суд с соседями насчёт кладовки, она знала, что это такое.
Жить было можно.
*
В апреле суд по даче назначил первое заседание.
Галина Петровна пришла в суд в своём лучшем — тёмно-синем костюме, который покупала ещё для Васиных юбилеев. Игорь Валентинович встретил её у входа, сказал, что всё идёт хорошо, документы приняты.
Противоположной стороны не было — дача оспаривалась как выморочное имущество, то есть государством. Это, объяснил адвокат, даже проще: не нужно убеждать конкретного человека, только соответствовать формальным требованиям.
Судья была молодая, серьёзная, с длинными волосами, убранными в пучок. Она читала документы долго. Потом спросила несколько вопросов — кто платил взносы, что происходило с участком всё это время, есть ли свидетели.
Галина Петровна отвечала спокойно. Она не нервничала — к собственному удивлению. Она думала: вот странно, ещё два месяца назад сидела на кухне с холодным чаем и не знала, что у неё есть хоть что-нибудь, а теперь сижу в суде и говорю о своей собственности.
Следующее заседание назначили через месяц.
*
Андрей позвонил в мае.
— Мама, Катя рожает. Мы в роддоме.
— Еду, — сказала она.
— Не нужно, ты что, тут нельзя…
— Я буду снаружи, — сказала она. — Просто скажи, в каком роддоме.
Она приехала через сорок минут. Сидела на скамейке у входа три часа — принесла с собой вязание, чтобы не просто сидеть. Было тепло, по-майски, с запахом тополиных почек. Мимо ходили люди с цветами и воздушными шарами.
Андрей вышел в начале восьмого. Увидел её на скамейке — остановился.
— Мама.
— Ну?
— Девочка. — Голос у него был странный — взрослый и растерянный одновременно. — Три двести. Всё хорошо.
Она встала.
— Как назовёте?
— Катя хочет Маша. Я не против.
— Маша хорошее имя, — сказала она.
Они стояли у входа в роддом, и было как-то нелепо и правильно одновременно — февральский разговор, холодный чай, тополь за окном, и вот теперь май и девочка Маша.
— Мама, — сказал он, — я…
— Не надо, — сказала она.
— Нет, я хочу сказать.
— Андрей.
— Мама, я был неправ. — Он смотрел не на неё, а куда-то мимо — в сторону парковки. — Катя тоже… она сказала, что была неправа. Она просто боялась, что ребёнок… что ты будешь говорить, как надо, а как не надо, и… — Он замолчал.
— Я буду говорить, — сказала Галина Петровна. — Не со зла. Просто я так устроена.
— Я знаю.
— Но я могу стараться меньше.
Он наконец посмотрел на неё.
— Ты можешь вернуться, — сказал он. — Если хочешь. Мы поговорили с Катей. Она… она хотела бы, чтобы ты помогала с Машей. Она боится, мама. Она не знает, что делать с ребёнком.
Галина Петровна молчала секунду.
— Нет, — сказала она.
Он растерялся.
— Нет?
— Я не вернусь, — сказала она спокойно. — У меня теперь есть комната. Хорошая. Тихая. Я буду приходить к Маше — часто, если вы хотите. Буду помогать. Но жить у вас не буду.
— Почему?
— Потому что мне лучше так, — сказала она просто. — Вася бы понял.
Андрей смотрел на неё. Что-то в его лице менялось — медленно, как меняется свет на закате.
— Ладно, — сказал он наконец. — Как хочешь.
— Как хочу, — согласилась она.
*
Суд выиграли в июне.
Игорь Валентинович позвонил утром — Галина Петровна как раз поливала герань, которую Римма Захаровна отдала ей за отдельной договорённостью, — и сказал коротко: «Решение в вашу пользу. Поздравляю».
Она поставила лейку.
— Что теперь?
— Теперь в Росреестр — оформлять право собственности. Я пришлю список документов. Месяц, и дача ваша по документам.
Дача и так была её — она это знала. Но бумага тоже важна. Вася бы сказал: без бумаги ты букашка.
По сберкнижке дела шли медленнее. Банк ответил: да, счёт существовал, средства переведены в государственный фонд согласно законодательству. Игорь Валентинович подал в суд на восстановление срока — это будет долго, предупредил. Может, выиграем, может нет. Но попробуем.
— Попробуем, — согласилась она.
Летом она впервые за шесть лет поехала на дачу.
Дом стоял целый — она всё-таки ездила туда каждое лето, пропалывала, красила наличники. Яблоня у забора уже зацвела и отцвела, завязались яблочки. Клубника на грядке, которую они с Васей сажали в девяносто восьмом, всё ещё росла — одичала, разбрелась, но была.
Она сидела на крыльце с чашкой чая и смотрела на огород. Было тихо, только птицы и где-то за забором голос соседки Люды, которая разговаривала с кем-то по телефону.
Она достала из сумки тетрадь.
Перечитала последние страницы — те, что писал Вася в последний раз, за несколько месяцев до смерти.
«Галка, ты у меня умница. Всегда была. Ты думаешь, что я был главный в нашей семье — ну пусть думаешь, я не против, — но на самом деле ты. Всегда ты. Ты просто не знала об этом. Теперь знаешь».
Она закрыла тетрадь.
Положила руку на обложку — синюю, выцветшую по краям.
— Знаю, — сказала она вслух. — Теперь знаю.
Птица в яблоне свистнула — коротко, чисто — и улетела.
Она допила чай.
Встала, взяла лопату и пошла на огород.
*
В августе она впервые привезла Машу на дачу.
Катя согласилась сразу — в городе жара, духота, малышке нужен воздух. Они приехали втроём: Катя, Андрей и Маша в переносном кресле, которое Андрей тащил от калитки и никак не мог понять, как его поставить, чтобы не качалось.
— Дай сюда, — сказала Галина Петровна и поставила за секунду.
Катя смотрела на это молча, потом сказала:
— Спасибо.
— Не за что.
Маша спала, покрасневшая от жары, с маленькими сжатыми кулачками. Галина Петровна смотрела на неё и думала, что вот так же смотрела на Андрея — ту же самую позу, те же кулачки, то же доверчивое сопение.
Катя присела рядом.
— Галина Петровна, — сказала она тихо. — Я хочу… ну, я хочу попросить прощения. Правильно попросить, не так, как Андрей пересказал.
— Катя.
— Нет, дайте скажу. Я была неправа. Я думала, что, если вы рядом, у меня не получится стать матерью самостоятельно. Что вы всё будете делать лучше, а я буду чувствовать себя… не знаю. Лишней в собственном доме.
Галина Петровна молчала.
— Это глупо, наверное, — добавила Катя.
— Не глупо, — сказала Галина Петровна. — Я понимаю. Я сама так думала, когда Андрей был маленьким. Свекровь у меня была — дай бог ей здоровья, давно умерла, — женщина хорошая, но она всегда знала, как надо. И я всегда чувствовала себя неправильной матерью рядом с ней.
Катя посмотрела на неё с удивлением.
— Вы это помните?
— Я много что помню.
Маша зашевелилась во сне, потянула губами воздух. Обе женщины одновременно наклонились к ней — и переглянулись. Катя чуть улыбнулась.
— Она похожа на Андрея, — сказала Галина Петровна.
— Да, — согласилась Катя. — Андрей говорит, что на меня. Но нет, вы правы — на него.
— Я не буду говорить «я же говорила», — пообещала Галина Петровна.
Катя засмеялась — негромко, немного устало, как смеются люди, которые не выспались уже три месяца.
Андрей пришёл с огорода с огурцами.
— Вы что тут делаете? — спросил он подозрительно, увидев, что они сидят рядом.
— Разговариваем, — сказала Катя.
— Ага, — сказал он и пошёл мыть огурцы. Но по спине было видно, что доволен.
Вечером они сидели все вместе на крыльце — огурцы, хлеб, помидоры с грядки, которые Галина Петровна вырастила сама, впервые за много лет. Маша лежала на пледе и смотрела в небо, которое темнело медленно, по-августовски нехотя.
— Хорошо здесь, — сказала Катя.
— Хорошо, — согласилась Галина Петровна.
Она смотрела на яблоню, на огород, на дальние огни соседских дач. Думала: вот странно, как устроена жизнь. Февраль, холодный чай, тополь за окном — и чтобы стронуться с места, нужен был именно этот толчок, именно эта сумка, именно эта тетрадь, завалившаяся под документы шесть лет назад.
Без Андрея она бы так и сидела. И тетрадь бы так и лежала.
Она не сказала этого вслух — не потому что жалела его, а просто незачем. Некоторые вещи лучше оставить при себе.
Маша издала звук — довольный, бессмысленный, прекрасный.
— О, — сказал Андрей, — она что-то говорит.
— Она просто дышит, — сказала Катя.
— Нет, она именно что-то говорит. Мама, ты слышишь?
— Слышу, — сказала Галина Петровна.
Она слышала всё. Всегда слышала.
Это, пожалуй, было её главным умением — слышать. Слышать то, что говорят, и то, что не говорят. Слышать тополь за окном, и шаги за стеной, и голос мужа в выцветшей тетради. Слышать, как жизнь поворачивается на новую страницу — тихо, почти без звука, как Маша, которая просто дышала в августовских сумерках и не знала ещё, что впереди у неё очень много всего.
— Я уже внёс задаток за дом для мамы, с тебя остальное, — уверенно заявил муж, пока жена не показала документы совсем на другую покупку