Я переспросила. Честное слово, переспросила — потому что в первую секунду показалось, что мне послышалось. Мама стояла в дверях своей двушки на Текстильщиках, в халате с подсолнухами, с поварёшкой в руке — она как раз варила борщ, — и смотрела не на меня. На Мишку. На моего трёхлетнего сына, который сжимал в варежке мандарин и улыбался бабушке во все четыре передних зуба.
— Мам, ты чего сказала?
— Ты слышала. Забирай его и иди. И больше с ним не приходи.
— С ним — это с кем? С внуком твоим?
— Это твой сын. Не мой внук.
И закрыла дверь.
Я стояла на лестничной клетке, пахнущей жареным луком и кошками, и не могла сообразить, что только что произошло. Мишка дёрнул меня за рукав:
— Мам, а бабуска нам не открывает?
— Бабушка занята, заяц. Пойдём.
Мы пошли. Я несла его на руках до самой маршрутки, хотя он уже большой и обычно идёт сам. Мандарин он так и сжимал в кулаке всю дорогу.
А началось всё, конечно, не в этот день.
У меня есть старшая сестра. Оля. На четыре года старше. У Оли — дочка Сонечка, ровесница моего Мишки, разница в два месяца. И вот Сонечка для нашей мамы — это солнце, луна и все святые угодники сразу. Сонечке — золотые серёжки на годик. Сонечке — развивающие коврики, костюмчики из «Детского мира», мама её забирала к себе на выходные ещё с полутора лет.
А Мишка… ну, Мишка как-то всегда был «на потом». Сначала — «он маленький, мне страшно с таким крохой». Потом — «ой, я приболела». Потом — «у меня давление». Я не обижалась. Я думала — ну, бывает, бабушки тоже люди, может, с одним внуком уже сил хватает.
Муж мой, Дима, всё это видел молча. Один раз только сказал:
— Кать, а ты не замечаешь, что твоя мама как будто Мишку не любит?
— Дим, ну ты придумываешь. Просто Соня у них первая родилась, привыкли.
Дима пожал плечами и больше не лез.
А я… я носила маме на день рождения торты. Звонила два раза в неделю. Возила Мишку «в гости к бабушке» — где бабушка обнимала Соню, а Мишке давала печенье «иди поиграй в коридоре». Я всё это видела. Просто очень не хотела признавать.
И вот — «забери своего убогого».
Дома я рассказала Диме. Он сел на табуретку, помолчал.
— Кать. Я тебе год назад говорил.
— Дим, я не знаю, что делать.
— Ничего не делай. Пусть сама звонит.
Она не звонила. Месяц. Два. Три.
На Новый год позвонила Оля.
— Кать, ты чего к маме не приходишь? Она обижается.
— Оль. Она моего сына ублюдком назвала. На лестничной клетке. При нём.
В трубке — пауза. Долгая, неловкая.
— Ну… она же не в том смысле. Это же просто слово.
— В каком «не в том», Оль?
— Ну в смысле… что он шумный. Активный. Маме тяжело.
— Соня тоже активная.
— Кать, ну ты понимаешь, о чём я.
Я не понимала. Совсем. Но что-то в Олином голосе — вот эта пауза, вот это «ну ты понимаешь» — зацепило меня как заусенец. И я этот заусенец потом долго не могла оставить в покое.
Прошёл год. Почти ровно год.
Я к маме не ходила. Она не звонила. Оля изредка писала «как дела», я отвечала «нормально», и на этом всё.
А в феврале умерла тётя Зина. Мамина двоюродная сестра. Я её помнила смутно — приезжала пару раз из Рязани, привозила варенье из чёрной смородины. Хоронить поехала вся родня, и я тоже — не ради тёти Зины, а ради того, чтобы хоть как-то выглядеть прилично перед родственниками. Мишку оставила с Димой.
После похорон сидели на поминках в маленьком кафе у вокзала. Я оказалась за столом рядом с двоюродной тёткой Раисой — дальняя какая-то, я её последний раз видела на своей свадьбе. Раиса выпила две рюмки кагора, расчувствовалась, начала рассказывать про молодость.
И вдруг говорит:
— Кать, а ты на отца своего как похожа стала. Прямо одно лицо.
— Спасибо, тёть Рай. Мне все говорят.
— А Мишка твой — он на кого пошёл?
— На Диму. Все говорят, копия Дима.
Раиса вдруг как-то странно усмехнулась. Налила себе третью.
— Ну да. На Диму. Конечно.
— Тёть Рай, вы что хотите сказать?
— Ничего, ничего, — она замахала рукой. — Это я так, старая дура, выпила лишнего.
Я взяла её за локоть.
— Тёть Рай. Скажите.
Она посмотрела на меня. Долго. И сказала:
— Катя, а ты у матери своей спроси, почему она Димку твоего на дух не переносила, когда вы только встречаться начали. Спроси-спроси. Она тебе много интересного расскажет. Если не врёт.
И больше из неё в тот вечер я не вытянула ни слова.
Я ехала домой в электричке и думала. Думала всю ночь. Думала следующий день. Потом полезла в старые фотографии — те, что мама раньше присылала, ещё когда мы общались. Свадебные. Школьные. Студенческие.
И позвонила маме сама. Первый раз за год.
— Мам. Нам надо поговорить. Я завтра приеду. Одна.
— Приезжай, — сказала она. Голос был усталый. Старый.
Мама открыла дверь и сразу пошла на кухню, не оглядываясь. Я сняла сапоги, прошла за ней. Села напротив. На столе — та же клеёнка в горошек, что и десять лет назад.
— Мам. Скажи мне. Почему ты ненавидишь Мишку.
Она молчала. Очень долго. Помешивала ложкой чай, которого не пила.
— Потому что он на Диму похож.
— И что?
— А то, что Дима — не его отец.
Я смотрела на неё. На её седые корни. На пигментные пятна на руках. На халат с подсолнухами, тот же самый.
— Мам. Ты что несёшь.
— Я видела вас. С Костей. На Покровке. Летом, перед тем как ты забеременела. Вы стояли у кафе. Ты ему руку на щеку положила. Он тебя поцеловал.
Я закрыла глаза.
Костя. Костя — это мой одноклассник. Друг детства. Который тем летом разводился с женой и был в таком состоянии, что я три раза с ним встречалась — выслушать. И один раз он действительно меня поцеловал. На той самой Покровке. А я отстранилась и сказала: «Кость, прости, у меня муж, я люблю его». И ушла. И больше с Костей не виделась никогда.
— Мам. Ты видела ОДНУ секунду из всей моей жизни. И на этом построила… ЭТО? Год? Ты год называла моего ребёнка ублюдком — потому что увидела, как меня кто-то поцеловал на улице?
— Я знаю, что видела.
— Мам, у меня тест ДНК сделать — пять тысяч рублей. Ты бы хоть спросила.
— Я не собиралась унижаться.
— А унижать трёхлетнего ребёнка ты собиралась.
Молчание.
— И знаешь, что самое смешное, мам? Дима — рыжий. У него вся родня рыжая. У Мишки волосы — пшеничные. У меня — чёрные. У Кости, кстати, тоже чёрные. Если бы Мишка был от Кости — он был бы брюнетом. Тебе элементарная биология в голову не пришла? Ты же медсестра, мам. Сорок лет в поликлинике.
Она побледнела. По-настоящему. Поняла, что я говорю.
— Катя… — её губы задрожали. — Катюш, я…
— Не надо, мам. Я скажу один раз и уйду. Слушай внимательно.
Я встала. И впервые в жизни почувствовала, что говорю с мамой не как дочь. А как взрослый человек со взрослым человеком.
— Ты лишила моего сына бабушки. На год. По собственной паранойе, которую тебе никто не подтверждал. Ты называла его словом, которое я повторить не могу. Ты унижала меня — молча, годами, тем, что Соню любила, а его — нет. И я всё это терпела. Думала — она старая, она устала, у неё характер. А оказалось — ты просто решила, что я шлюха. И ребёнка моего за это наказывала.
— Катенька…
— Ты к нам больше не приедешь. Ни на день рождения, ни на Новый год, ни на выписку из роддома, если я ещё рожу. Если захочешь увидеть Мишку — позвонишь, попросишь, и я подумаю. Подумаю, мам. Не пообещаю.
— А Оля? Оле ты что скажешь?
— Олю я очень люблю. Но Оля год назад мне по телефону сказала «ну ты же понимаешь, о чём я». Она знала, мам. Ты ей рассказала, да? И она знала — и молчала. Так что Оля пусть приходит к тебе сама. Без меня.
Я вышла в коридор. Надевая сапоги, оглянулась. Мама сидела на кухне, сгорбившись, и впервые за всю жизнь — я не почувствовала ни жалости, ни вины. Только страшную, тяжёлую усталость.
И облегчение.
Дома я обняла Мишку так крепко, что он запищал:
— Мам, ты меня раздавишь!
— Прости, заяц.
— Мам, а мы к бабуске поедем на выходные?
— Нет, заинька. У нас другая бабушка теперь будет. Папина мама. Помнишь, баба Нина?
— Та, котолая печёт блинчики с твологом?
— Та самая.
— Уля!
Он побежал к своим машинкам, а я села на пол в коридоре прямо в куртке и наконец-то заплакала. Первый раз за этот год — не от обиды. От того, что всё кончилось.
Маме я больше не звонила. Она — один раз, через два месяца. Я не взяла трубку. Перезвонила через неделю — коротко, по делу: «Мам, я жива, Мишка здоров, тебе того же. Если что серьёзное — пиши Оле, она передаст».
С Олей мы помирились. Через полгода. Она плакала, говорила «прости, я думала, мама перебесится». Я простила. Не сразу.
А Мишка про «ту бабушку, которая не открыла дверь» — больше ни разу не спросил.
Дети, оказывается, всё помнят. Просто молчат об этом. Как взрослые.
Родственники мужа постоянно просили денег, но мне пришлось объяснить, что я не кошелёк