— Светик у нас святая, три года маму на ноги поднимала, золотые руки! — Денис громко хлопнул ладонью по столу, подвигая к себе тарелку с нарезкой. — За это надо выпить. Алина, передай вон то сухое, из Магнита которое.
Гости зашумели. Свекровь, Антонина Павловна, сидела во главе стола в сиреневой кофте, бледная, но уже крепкая. Лицо её после инсульта почти выровнялось, только левый угол губы чуть подрагивал, когда она волновалась. Напротив неё сидела её тридцатилетняя дочь Алина, лениво перебирая виноградины на тарелке.
Я сидела с краю, ближе к проходу на кухню. На подлокотнике кресла лежал старый тонометр со стёртой, серой от времени липучкой — я принесла его из спальни час назад, когда Антонина Павловна пожаловалась на шум в ушах. Манжета до сих пор пахла спиртом и дешёвым мылом.
— Да уж, Света, — тётя Люба, соседка по лестничной площадке, покачала головой, прихлёбывая чай. — Такого больного выходить. Это же и приготовить, и перевернуть, и судно. Не каждая невестка сдюжит. Повезло тебе, Павловна.
Антонина Павловна благосклонно кивнула, отламывая кусочек магазинного торта за сто сорок рублей. Она посмотрела на Алину, потом на меня.
— Света старалась, что говорить, — ровно произнесла свекровь. — Долг есть долг. Денис её сюда привёл, в эту квартиру, они пятнадцать лет тут живут. Семья же. Но раз уж все собрались, я вот что сказать хочу. Раз мне легче стало, надо бумаги в порядок привести. Оформила я дарственную. На Алиночку. Квартира ей отойдёт. Ей рожать скоро, жильё нужно. А Денис у меня мужчина, сам заработает.
В комнате мгновенно стало тихо. Было слышно, как за окном шуршат шины по сырому асфальту — обычный вечер спального района, три минуты пешком до автобусной остановки.
Денис замер с вилкой в руке. Его лицо медленно наливалось багровым цветом. Он посмотрел на меня, потом на сестру.
— Мам, ты чего? — тихо спросил он. — А мы как? Пятнадцать лет тут. Ремонт сделали. Окна пластиковые вставили за сорок пять тысяч.
— А вы тут и останетесь, пока я жива, — спокойно ответила Антонина Павловна, поправляя воротник кофты. — Куда я вас выгоню? Но собственником будет Алина. Так честно. Она моя родная дочь, кровь моя. А Света… Света женщина понимающая. Она и дальше мне помогать будет. Из уважения. Ну не за метры же ты, Света, за мной ухаживала? Мы же свои люди.
Я посмотрела на тонометр на подлокотнике. Внутри было пусто и очень холодно. За три года я привыкла к этой пустоте. Я знала, сколько стоит этот уход — сорок тысяч в месяц за сиделку, которую я нанимала на дневное время из своих личных денег, заработанных на ночных бухгалтерских подработках. Денис думал, что я сама прибегаю в обед с работы, благо офис рядом. Он не знал про сиделку Лиду. Никто не знал. Я просто молчала, потому что так было проще. Сама создала эту иллюзию лёгкости.
— Ты же сама говорила, что мы семья, когда три года назад её из больницы забирали, — вдруг подала голос Алина, глядя на меня чистыми, невинными глазами. — Света, ну что ты молчишь? Маме волноваться нельзя, у неё давление опять поднимется.
Я поднялась со стула, аккуратно смотала резиновые трубки тонометра. Липучка затрещала, привлекая внимание гостей.
— Я пойду, посуду помою, — сказала я. Голос прозвучал на удивление ровно.
На кухне пахло заваркой и старой клеёнкой. Я включила горячую воду, подставила руки под струю. Вода жгла пальцы, но я почти не чувствовала.
За три года накопилось столько этих дней, что они слились в один липкий ком. Помню первую зиму после её инсульта. Денис тогда уехал в командировку на две недели, заработать хотел. Зарплата у него на складе была сорок две тысячи, из них половина уходила на кредиты за старую корейскую машину.
— Светик, ты погляди за ней, — говорил он мне перед вокзалом. — Мать всё-таки. Кроме нас некому. Алина занята, у неё личная жизнь устраивается.
И я глядела. Вставала в пять утра, варила кашу без соли. Потом бежала на основную работу в бюджетное учреждение — я там ведущим бухгалтером получала тридцать восемь тысяч. В обед неслась обратно, менять простыни. Антонина Павловна тогда ещё не разговаривала, только смотрела на меня тяжёлым, требующим взглядом. Если я опаздывала на десять минут, она стучала кружкой по тумбочке.
Через три месяца у меня начали дрожать руки. Я заходила в ванную, утыкалась лицом в полотенце и выла без звука, чтобы не испугать её. Именно тогда я поняла, что не справлюсь сама. Нашла Лиду через знакомых. Лида согласилась приходить с двенадцати до четырёх за двадцать тысяч в месяц. Потом цены выросли, стало тридцать. Чтобы оплачивать Лиду, я взяла на обслуживание две мелкие фирмы, вела их отчёты по ночам, когда Денис спал, отвернувшись к стене.
— Чё ты там всё клацаешь за ноутбуком? — ворчал он спросонья. — Спать мешаешь. Иди ложись, завтра к маме с утра заходить.
Я закрывала крышку ноутбука, сидела в темноте. Денис искренне верил, что уход за лежачим больным — это как посуду помыть. Пришла, покормила, ушла. Он ни разу не перевернул её сам. Ни разу не отмывал пролежни. Он только заходил вечером в её комнату, целовал в сухую щеку и говорил: «Ну вот, мама, видишь, как у нас всё ладно. Светик справляется».
Месяц назад Антонина Павловна начала вставать. Сначала до туалета, потом по комнате. Дочка Алина сразу стала приезжать чаще — привозила конфеты «Родные просторы» из Пятёрочки по акции, сидела у телевизора, щебетала про свои проблемы.
— Мамочка, тебе пальто новое надо, — говорила Алина, развалившись в кресле. — На Озоне видела, красивое, три с половиной тысячи всего. Света, у тебя там на карте нет свободных? Мне до зарплаты перехватить.
И я переводила. Из тех самых денег, что откладывала на поверку счётчиков и на новые зимние сапоги. Старые уже каши просили, подошва отошла. Переводила, потому что Алина улыбалась так искренне, так по-детски. Она ведь не видела грязи. Она видела чистую маму, чистую комнату и сытный обед.
В прошлый четверг я зашла в поликлинику за рецептом на бесплатные лекарства. Терапевт, пожилая женщина с усталыми глазами, долго искала карту в шкафу.
— А, Антонина Павловна, — вспомнила она, чиркая ручкой. — Дочка её приходила на днях. Спрашивала, можно ли инвалидность снять, если поправка пошла. Говорит, маме путевку в санаторий оформляют от собеса. Молодец дочка, заботливая. Всё про квартиру выспрашивала, какие справки для дарения нужны, если собственник после инсульта.
Я тогда промолчала. Взяла бумажки, вышла на крыльцо. Ветер обдал меня пылью из-под колес маршрутки. В кармане завибрировал телефон — Денис скинул ссылку на Вайлдберриз: «Свет, закажи маме крем от суставов, триста рублей стоит, у тебя же кэшбэк там накопился».
Я зашла в приложение, заказала. На карте осталось четыре тысячи рублей до конца месяца.
Гости разошлись к одиннадцати вечера. Тётя Люба на прощание сочувственно пожала мне локоть в коридоре, но ничего не сказала — побежала к лифту. Алина уехала на такси, увозя в сумочке копию документов, которые ей мать подписала утром у нотариуса. Оказывается, они всё оформили ещё неделю назад, а сегодня просто поставили нас перед фактом.
Денис сидел на кухне, курил в открытое окно. У нас не курили в квартире, но сегодня я не сделала ему замечания.
— Мама неправа, конечно, — глухо сказал он, не глядя на меня. — С квартирой этой… Не по-людски как-то. Я с ней поговорю завтра. Но ты, Света, с плеча не руби. Мама старая уже, головой слабая после болезни. Ну, заскок у неё. Алина её уболтала, сто процентов. Но ухаживать-то надо продолжать. Не бросать же её теперь. Чисто по-человечески, из уважения к возрасту.
Я мыла чашки. Вода шумела, заглушая его голос.
— Слышишь, Свет? — Денис повернулся, пуская дым в потолок. — Ну что ты молчишь опять? Надулась как мышь на крупу. Скажи хоть слово.
Я выключила кран. Повернулась к нему, вытирая руки серым вафельным полотенцем.
— Денис, завтра суббота. Я уезжаю к сестре в область на неделю. У неё там с забором проблемы на даче, просила помочь.
Денис нахмурился, выронив пепел на подоконник.
— В смысле — к сестре? А мама как? Кто ей готовить будет? Ей суп нужен свежий каждый день, доктор сказал. И таблетки по часам. У меня завтра смена двенадцать часов, в воскресенье подработка на авторынке.
— Придумаешь что-нибудь, — ответила я. — Ты же мужчина. Заработаешь на сиделку, если надо. Или Алина приедет. Квартира-то теперь её. Пусть поухаживает. Из уважения к собственности.
Денис встал, его стул резко скрипнул по линолеуму.
— Ты чего, Светок? Ты сейчас серьёзно? — его голос пополз вверх. — Бросить больную женщину из-за каких-то квадратных метров? Я тебя такой не знал. Ты же добрая. Ты же три года…
— Вот именно, Денис. Три года, — я положила полотенце на стол. — Спокойной ночи.
Я пошла в спальню, достала из шкафа старую спортивную сумку. Вещей у меня было немного. Несколько блузок для работы, джинсы, домашний халат. Пока я складывала одежду, из кармана куртки выпала визитка Лиды — сиделки. Я повертела её в пальцах, потом достала телефон.
«Лидия Николаевна, здравствуйте. Извините, что поздно. С завтрашнего дня к Антонине Павловне ходить не нужно. Контракт окончен. Деньги за отработанные дни я вам сейчас переведу на Сбер».
Ответ пришёл через минуту: «Хорошо, Светлана. Спасибо вам. Если что — звоните».
Я перевела Лиде последние одиннадцать тысяч с накопительного счёта. На карте осталось сорок два рубля. Теперь всё было честно. Абсолютно честно.
В субботу утром я уехала первым пригородным автобусом в шесть тридцать. Денис ещё спал, уткнувшись носом в подушку и поджав ноги под одеяло. Я не стала его будить. Просто положила ключи от квартиры Антонины Павловны на обувную полку в прихожей, рядом со старым тонометром.
У сестры в посёлке было тихо. Мобильный ловил плохо, интернет работал только у окна на веранде. Я выключила звук на телефоне и положила его в кухонный шкаф, за банку с трёхлетней малиной. Первые два дня я просто спала. Просыпалась от крика петухов, смотрела на деревянный потолок и не верила, что мне не нужно никуда бежать, не нужно мерить чужое давление и выслушивать жалобы на пресный суп.
В понедельник вечером я всё-таки достала телефон. Экран был усыпан пропущенными. Сорок два звонка от Дениса. Восемь от Алины. И даже три с неизвестного номера — видимо, сама Антонина Павловна пыталась набрать с домашнего.
Я нажала кнопку вызова на номер мужа. Он ответил на первом же гудке, будто держал аппарат в руке.
— Света! Ты где вообще?! — из трубки полетел крик, переходящий в хрип. — Ты с ума сошла? Мама дома одна! Я пришёл со смены в субботу вечером, она на полу в коридоре сидит, плачет! Лида не пришла! Ты почему Лиде не сказала, что уезжаешь?!
— Я сказала, Денис. Я её уволила.
На том конце провода наступила тишина. Такая глубокая, что я услышала, как у них на кухне капает кран, который Денис обещал починить ещё до Нового года.
— В смысле — уволила? — шёпотом спросил он. — А кто её нанимал?
— Я нанимала. Три года платила ей по тридцать тысяч из своих ночных подработок. Чтобы твоя мама была чистая, а ты думал, что я всё сама успеваю между отчётами. Продукты, которые сиделка покупала, тоже на мои деньги шли. У тебя же вечно рассрочки и бензин.
Денис тяжело, шумно задышал.
— Света… Ты чего… — в его голосе впервые прорезалась растерянность, глупая, детская. — Почему ты не говорила? Мы бы… Ну, Алина бы подкинула.
— Алина теперь собственник, вот звони ей. Пусть приезжает и меняет памперсы. Антонина Павловна уже встаёт, но у неё слабость по вечерам, ты же знаешь. Суп надо варить. Без соли. Картошку разминать вилкой, у неё зубы болят.
— Алина не может! — рявкнул Денис, снова срываясь на крик. — Я ей звонил в воскресенье! Она приехала, побыла два часа, мама на неё прикрикнула, что та кашу сожгла. Алина расплакалась, швырнула ключи и уехала! Говорит, ей врач запретил нервничать, у неё тонус матки! Она в субботу на базу отдыха уезжает с мужем, у них путёвки сгореть могут! Света, вернись, пожалуйста. Мама кричит, она меня дочерью Алиной называет, путает всё… Я не умею судно мыть, меня выворачивает, Света!
Я посмотрела в окно. На огороде сестра собирала сухие стебли малины, складывала в кучу. Вечером будем жечь костер.
— Денис, на полке в прихожей лежит тонометр. Липучка старая, надо придерживать рукой, когда накачиваешь, иначе соскочит. Давление меряй три раза в день. Если выше ста шестидесяти — давай капотен, под язык. Таблетки в синей коробке на микроволновке.
— Света, ты дура, что ли?! — голос Дениса задрожал, в нём прорезалась злоба, бессильная и грязная. — Ты из-за квартиры мать готовую угробить?! Да подавись ты этими метрами! Мы перепишем всё обратно, слышишь? Я заставлю её! Только приедь, я третий день не сплю, на работу не пошёл, мне прогул поставят, уволят на хрен!
— Не надо ничего переписывать, Денис. Квартира Алины. Всё честно. Вы же семья. Кровь. А я так… Понимающая женщина. Из уважения.
Я нажала отбой.
Дверь в квартиру Антонины Павловны была приоткрыта — замок давно заедал, если закрывать снаружи без ключа. Я вошла тихо, без стука. На дворе стоял вечер пятницы. Неделя прошла.
В прихожей пахло кислым молоком и подгорелым луком. Обувь была свалена в кучу, на полу темнели грязные следы от ботинок Дениса — видимо, бегал в аптеку и не разулся. Старый тонометр так и лежал на полке, только трубки были перекручены узлом, а резиновая груша валялась отдельно под вешалкой.
Я прошла на кухню. На плите стояла алюминиевая кастрюля с остатками заветренной вермишели. Вокруг раковины громоздились грязные тарелки, чашки с засохшими ободками чая — штук десять, не меньше. На столе валялся вскрытый блистер анальгина и пустой пакет из-под кефира «Простоквашино».
Из спальни донёсся глухой, раздражённый голос свекрови:
— Денис! Дениска, я кому говорю! Воды принеси! И телевизор сделай тише, у меня от этого твоего футбола темя раскалывается! Куда ты делся, горе ты моё…
Денис вышел из туалета. Он был в старых трениках с вытянутыми коленями, серая футболка в каких-то жёлтых пятнах — похоже, детское питание или пюре. Лицо серое, обросшее щетиной, под глазами — натуральные чёрные синяки от недосыпа. В руках он держал пластиковый таз с мокрой тряпкой.
Он увидел меня. Замер в проходе коридора, тряпка выпала из его пальцев на линолеум, за заляпанный плинтус.
— Света… — тихо, как-то надсадно выдохнул он. Его губы дрогнули. — Ты приехала.
Я не двинулась с места. Сумку из рук не выпустила. На мне были новые джинсы, купленные на деньги, которые сестра отдала за помощь с забором, и те самые старые сапоги с отошедшей подошвой — я так и не починила их.
— Я приехала забрать свой фен и зимний пуховик из кладовки, — сказала я, глядя мимо его плеча на грязную стену. — И ноутбук. Мне работать надо, отчёты сдавать. В понедельник на основную выходить.
Из спальни снова донёсся крик Антонины Павловны, теперь громче, с капризной хрипотой:
— Денис! Кто там пришёл? Алина приехала? Скажи ей, пусть зайдет, мне ноги натереть надо! Макароны твои есть невозможно, они как клей! Пусть Алина нормального супа сварит!
Денис сделал шаг ко мне, протянул руку, грязную, с обломанным ногтем, но так и не посмел дотронуться до моего рукава.
— Свет… Она третьи сутки Алину зовёт, — прошептал он, и в его глазах, тупых от усталости, появилось какое-то страшное, запоздалое понимание. — А Алина трубку не берет. Сказала, у неё муж против, чтобы она к больной ходила, ей рожать в ноябре. Света, я не могу больше. Я сегодня памперс менял, меня вырвало прямо на кровать. Я простыни три часа в ванне стирал, руки в кровь стёр… Прости меня, Свет. Пожалуйста. Я не знал. Я думал, это просто.
Я прошла мимо него в кладовку. Достала свой пуховик — он пах пылью и старыми газетами. Засунула его в сумку поверх вещей. Туда же положила фен.
Когда я выходила в коридор, Антонина Павловна показалась в дверях спальни. Она держалась за косяк, сиреневая кофта была застегнута криво, на одну пуговицу мимо петли. Она посмотрела на меня своими тяжёлыми глазами, левый угол губы мелко-мелко подрагивал.
— Света, — хрипло сказала она, и в её голосе впервые не было приказа. Там был страх. Простой человеческий страх старого, брошенного всеми человека. — Света, ты куда? А чай? Нарежь батон, там в пакете оставался… Посиди со мной.
Я остановилась у порога. Подняла с полки тонометр, аккуратно расправила перекрученные трубки. Положила ровно.
— До свидания, Антонина Павловна, — сказала я.
Повернула ключ в замке. Дверь захлопнулась с тяжелым, сухим стуком. Изнутри кто-то завозился, Денис что-то громко, безнадежно крикнул матери, но я уже шла к лифту. Шаги в старых сапогах звучали мягко, почти бесшумно на бетонном полу подъезда.
— Не смейте рассказывать мне, как тратить мою зарплату! Что хочу, то и покупаю! Или вас так бесит, что я ничего не покупаю вашему сыночку?!