— У нас с Марком будет ребенок, — сказала она

— Какой ребенок? Что вы несете? — от неожиданности я выронила лопатку, которой до этого переворачивала котлеты. — Вы кто?

Хотя, впрочем, все и так было ясно.

Она появилась на пороге моей квартиры, круглая, как глобус в кабинете географии. В коротеньком пальто свекольного цвета. Смотрела на меня с таким выражением, будто это я вторглась в ее устроенную благополучную жизнь.

— Вы Людмила? — спросила она, хотя прекрасно знала, кто я такая.

Это было написано у нее на лице. Ведь она шла ко мне домой целенаправленно.

— Допустим, — сказала я.

— Я Кристина, — представилась гостья. — Мне нужно с вами поговорить о Марке.

Пол под ногами завибрировал, будто я стояла на палубе корабля в шторм. В ушах зашумело. Из кухни потянуло гарью, я совсем забыла про котлеты, и, конечно, они подгорели.

— Входите, — сказала я зачем-то и пошла спасать котлеты.

Почему я ее впустила? До сих пор не понимаю. Наверное, потому что в нашей семье всегда так было, пришел человек — накорми, напои, выслушай. Мама говорила:

— Даже врага своего напои чаем, а потом уже разбирайся.

Правда, мама имела в виду соседку Зинаиду Петровну, с которой они десять лет делили сарай на даче, а не беременную любовницу мужа.

Она вошла. Тяжело переваливаясь, как утка.

— Господи, на каком она месяце? — подумала я. — Седьмой? Восьмой?

Она прошла за мной на кухню и села на табуретку. Эту резную табуретку ручной работы моя бабушка привезла еще из эвакуации, из Ташкента. И очень ею гордилась.

— Чай будете? — спросила я. — Или сразу перейдем к делу?

Я говорила, но сама не верила в происходящее.

— Я хочу, чтобы вы освободили квартиру, — сказала Кристина, пока я переворачивала пригоревшие с одного бока котлеты. — Нам с Марком нужно строить семью и где-то жить. У нас будет нормальная семья, понимаете? С ребенком.

И тут я рассмеялась. Стоит передо мной это чудо в свекольном пальто и требует, чтобы я освободила собственную квартиру. Бред какой-то, честное слово. Даже не обидно было, а просто смешно.

— Милая моя, — сказала я ей, — вы вообще в своем уме? Эта квартира, между прочим, моя. Мне ее оставила бабушка. Марк здесь прописан, но не более того. Так что если кто-то и будет освобождать помещение, так это вы. И прямо сейчас.

Она посмотрела на меня с какой-то жалостью, и от этого было противно и тошно. В ее взгляде не было ни ненависти, ни вызова. Просто жалость, будто я была неизлечимо больна.

— Вы не понимаете, — сказала Кристина. — Марк любит меня. Мы вместе уже два года. Он просто не знал, как вам об этом сказать.

— Два года. Это значит, с того лета, — подумала я, — когда мы ездили в Крым.

Помню, Марк каждый вечер звонил какому-то «партнеру по бизнесу». В прошлый раз он задержался на корпоративе до четырех утра. Значит, он был с ней. Этих маленьких «звоночков» было много. Просто я старательно их не замечала. Я объясняла все усталостью, работой, кризисом среднего возраста.

Хотя Танька говорила мне, что Марк гуляет, но я не верила. Думала, завидует. И Ленка говорила, даже соседка снизу Роза Марковна однажды поймала меня на лестнице и начала что-то мямлить про машину, которая ночью стояла у подъезда. И про женщину, которая выходила из нашей квартиры в пять утра, когда я была в командировке.

Я тогда так на нее посмотрела, что она заткнулась на полуслове.

Даже мама, царствие ей небесное, в последний свой год все повторяла:

— Люда, присмотрись к нему повнимательнее.

А я не хотела смотреть. Я верила в свою идеальную жизнь, в нашу идеальную семью. Мой Марк был такой успешный, а я такая понимающая. Мы были такие красивые вместе на фотографиях, счастливые, загорелые, в обнимку.

— Уходите, — сказала я. — Пожалуйста. Я поговорю с мужем.

Кристина ушла, оставив на полу в прихожей мокрые следы. Снег таял на ее сапогах. Я думала, что эти следы надо вытереть, и все будет хорошо. Все окажется дурным сном, галлюцинацией, ошибкой.

Марк пришел в девять. Веселый, пахнущий морозом и, теперь я это почувствовала, чужими духами. Приторно сладкими, дешевыми, от которых першило в горле.

Он развязывал в прихожей шнурки и что-то насвистывал.

— Марик, — сказала я, стараясь голосом не выдать волнения, — к нам приходила женщина. Беременная. Сказала, что ее зовут Кристина.

Смешно, но мой муж даже не изменился в лице. Это меня просто убило. Он просто пожал плечами, снял куртку, повесил на крючок, аккуратно расправив плечики.

— И что она сказала? — спросил Марк.

— Как что?! — взвилась я. — Она говорит, что это твой ребенок! Что вы два года вместе… Что ты…

— Ну да, — сказал муж, и голос у него был такой обыденный, будто он сообщал мне прогноз погоды. — Ребенок мой. Буду платить алименты, конечно, все как полагается. Но это ничего не меняет, Люда. Мы можем жить дальше, как и жили.

— Как жили? — я просто задохнулась от негодования. — Как мы жили, Марк? Как я стирала твои рубашки и находила на воротничках следы помады, убеждая себя, что это моя помада. Как я готовила твои любимые голубцы, когда ты «задерживался на совещании»? Как же я верила тогда в нашу идеальную жизнь!

Марк молча, равнодушно выслушал мой монолог и пошел в душ.

— Она первая? — крикнула я ему в спину.

Он обернулся, глядя куда-то мимо меня, на холодильник, на магнитики из всех городов, куда мы ездили вместе. И ничего не ответил.

— Марк, она у тебя первая? — повторила я.

— Какая разница, Люда? Это же ничего не меняет, — задумчиво проговорил Марк.

— Есть разница, — ответила я. — Сколько их было?

Марк опять пожал плечами. Этот жест… Я его всегда ненавидела, пятнадцать лет ненавидела и молчала. Это его полупожатие, полуусмешка, означавшая «отстань, не твое дело, я тебе ничего не должен».

— Две? Три? Десять? — настаивала я.

— Люда, прекрати, — устало и раздраженно сказал Марк.

— Я прекращу, когда ты ответишь, — прекращать я не собиралась. — Так сколько?

Он засмеялся. Нервно и неприятно.

— Я не считал.

Не считал? Господи, да как я могла не видеть этого столько лет?

— Тебе собрать вещи? Или сам справишься? — спросила я каким-то чужим спокойным голосом.

— Что ты сказала? — переспросил Марк.

— Вещи собирай, — повторила я. — И чем скорее, тем лучше. Чемодан в кладовке. Там еще есть сумка дорожная, если не хватит места.

— Люда, ты серьезно? — засмеялся Марк. — Это же и мой дом тоже!

— Нет, — сказала я. — Это мой дом. Бабушкин. Добрачный. Ты здесь гость, Марк. Был гостем пятнадцать лет.

Он посмотрел на меня с изумлением, и я вдруг увидела, каким он был на самом деле. Не красивый и успешный, а мелкий, суетливый человечишка с бегающими глазенками и вечно влажными ладонями.

— Ты не посмеешь, — сказал он.

— Да что ты? — усмехнулась я.

Я прошла в кладовку, достала чемодан и поставила посреди коридора.

— Белье в комоде, рубашки в шкафу. Собирайся.

Он ушел в три часа ночи. С чемоданом, сумкой и пакетом, в который запихнул зимние ботинки. Ушел с криками и руганью, хлопнув дверью.

Полночи до этого я смотрела, как он мечется по квартире. Как хватает какие-то вещи, швыряет их обратно, звонит кому-то. Может, Кристине? А может, другой? Что-то шепчет и шипит в трубку. Весь вечер и полночи он пытался меня то разжалобить, то запугать. То купить обещаниями, что все изменится, что это больше не повторится.

— Пятнадцать лет, Люда! — орал он. — Пятнадцать лет коту под хвост!

— Не коту, — сказала я. — А тебе. Иди уже.

Марк ушел.

На разводе я узнала, что детей у Марка было трое. Три ребенка от трех разных женщин, которые все эти годы получали от него копеечные алименты. Они смотрели на меня, законную жену, как та Кристина, с жалостью и каким-то сочувствием.

А я была им благодарна. Всем троим. Если бы не Кристина со своей беременностью, я бы так и жила во лжи.