- За мой стол ты сегодня не сядешь, - я не пустила золовку дальше порога

Золовка моя, Ева, умела считать. Особенно куски. Каждую субботу, как ревизор на продовольственный склад, являлась к нам с пустым контейнером и полным набором претензий.

Ева — сестра Жени. Моя золовка. Сбитая, плотная, с длинными светлыми волосами до лопаток и бирюзовым кольцом на указательном пальце, которое она крутила всякий раз, когда начинала подсчеты. А начинала она всегда.

У нее был ключ от нашей квартиры — Женя, муж мой, дал когда-то давно, еще когда обои на кухне были первые. С тех пор обои сменились дважды, а Ева — ни разу.

Работала она кондитером. Привыкла к граммам, к точным навескам, к рецептам, где лишняя щепотка — брак. И эту свою кондитерскую линейку приложила к моей тарелке.

В субботу замок щелкнул без предупреждения, и Ева вошла, как к себе. За ней Юрий, муж Евы, тенью протиснулся в прихожую.

— Мясо брала? — Ева кивнула на кухню, принюхиваясь. — Рыночное небось?

— Рыночное, — бросила я.

— Ну-у-у, — Ева протянула через нос. — На семью-то. Курица дешевле. И полезнее.

Женя жевал губу. Он всегда затихал, когда приходила сестра. Мой муж умел не замечать слона, если слон приходился ему родственником.

Сели за стол, я разложила мясо по тарелкам.

Ева крутнула кольцо с бирюзой. Раз. Два.

— Ирин, а себе-то сколько положила? — она наклонилась, разглядывая мою тарелку, будто проверяла накладную. — Многовато на одну.

— Нормально.

— Нормально — это когда на всех хватает, — отчеканила Ева. — А когда одна тарелка как у грузчика, а на остальных — слезы…

— У всех одинаково, — отрезала я.

Ева промолчала, но кольцо крутила до последней тарелки.

Юрий ел, не поднимая головы. Женя тоже не отвлекался от тарелки.

После обеда Ева собрала остатки в свой контейнер, защелкнула крышку и убрала в пакет.

— Чтоб не пропало, — пояснила она. Как всегда.

Когда ушли, я стала убирать. Подняла тарелку Евы, а под ней лежала салфетка. Столбиком, мелким почерком: «Ирина — 4 к. Женя — 3 к. Юрий — 2 к. Ева — 2 к. Итого — 11 к.»

Одиннадцать кусков, пересчитанных, записанных, сведенных в итог.

Я скомкала салфетку, бросила в ведро и долго стояла у раковины, вытирая руки полотенцем.

А в следующую субботу положила себе на кусок больше. Не потому что хотела, а потому что имела право.

Ева на пороге обернулась:

— В следующий раз рыбу приготовлю. Принесу. Дешевле выйдет на всех.

***

Через неделю Ева явилась раньше обычного. Я еще готовила: резала лук, мясо томилось в духовке.

В прихожей щелкнул замок, и дверь распахнулась без предупреждения.

— Ой, я пораньше, — Ева скинула куртку, не дожидаясь приглашения. — Помогу.

Юрий вошел следом, прислонился к стене в прихожей. Женя, муж мой, выглянул из комнаты, увидел сестру и тут же скрылся обратно.

Ева прошла на кухню и открыла холодильник.

— Это что за сыр? — она вытащила упаковку, повертела, прищурилась на ценник. — Ну-у-у, Ирин. Зачем такой дорогой? Обычный не хуже. Этот же вдвое…

— Ева, — я не повернулась от плиты. — Положи сыр.

— Я не к тому, что плохой. Я к тому, что на эти деньги можно было…

— Положи, — повторила я.

Ева хлопнула дверцей холодильника так, что кольцо с бирюзой мелькнуло на пальце.

— Я помочь пришла, между прочим!

— Помочь — это когда просят, — я повернулась, забрала из ее рук пакет с сыром. — Ева, это мой холодильник. Мои продукты. Мой сыр. Сядь и подожди.

Ева побелела, отступила на шаг и повернулась к Юрию: муж Евы стоял в коридоре, руки за спиной.

— Юра, ты слышал?

Юрий кивнул, но ничего не добавил.

Сели за стол. Женя вышел к обеду последним, сел молча. Обед прошел в тишине. Ева ковыряла вилкой и не ела, кольцо не крутила, руки лежали на коленях.

А я смотрела на Юрия. Он ел медленно, аккуратно, и в какой-то момент, когда Ева отвернулась к окну, сунул шоколадку из вазочки в карман брюк. Быстро, как фокусник прячет монету.

Взрослый мужик прячет шоколадку от собственной жены.

Меня передернуло, причем не за него, а за себя. Потому что я увидела, как это выглядит со стороны: человек, который боится взять конфету при родной жене. И подумала, что это я через пару лет. Только буду прятать не шоколадку, а нормальный ужин.

Ева ушла рано, на пороге бросила через плечо:

— Я матери расскажу, как тут деньги тратят. Пусть она тебе объяснит.

***

В среду позвонила мать. Не мне, а Жене. Но муж мой разговаривал на кухне, а стены у нас как из картона.

— Женечка, Ева говорит, там у вас пиры каждую субботу, — голос свекрови гудел в трубке. — Ты же пашешь, а она транжирит. Рыночное мясо, сыры дорогие… Ты бы поговорил с ней. Ева ведь не со зла, она переживает.

Женя мычал в трубку. «Ну мам…» «Да нет, мам…» «Ну ладно, мам…»

Я стояла в комнате и слушала. Ева пересказала матери свою версию: пиры, транжирство, дорогой сыр. Ни слова о том, что она каждую субботу роется в моем холодильнике. Ни слова о салфетке с подсчетом кусков. Ни слова о контейнере, в который она каждый раз упаковывает мои остатки.

Терпение мое к этому моменту напоминало воздушный шарик, в который дунули столько раз, что резина стала прозрачной и сквозь нее просвечивали сосуды.

В четверг я вызвала мастера, замок поменяли за полчаса, а Жене я дала новый ключ: «Старый барахлил».

Женя кивнул, не спросив — он вообще умел не спрашивать.

***

Суббота. В дверь позвонили. Не щелчок замка, не поворот ключа: звонок.

Ева стояла на площадке в куртке, в толстовке с капюшоном, с пустым контейнером в руках. За ней стоял Юрий, руки за спиной.

— Мать все сказала, надеюсь? — Ева шагнула вперед.

Я не отступила. Стояла в проеме, плотная, невысокая, ноги на ширине плеч. Хореограф знает, как занять пространство так, чтобы его не осталось для других.

— Ира, пусти, — Ева нахмурилась. — Обед же.

— Обед — да. Ты — нет.

Ева моргнула и переглянулась с Юрием.

— Что значит — нет?

— Значит — за мой стол ты сегодня не сядешь, — я говорила ровно, без нажима. Как метроном. — И в следующую субботу не сядешь. И через одну.

— Ты что, рехнулась? — Ева подалась вперед. — Женя! Женя, ты слышишь, что она несет?

Женя стоял в коридоре за моей спиной, жевал губу и молчал.

— Женечка!

— Женя в курсе, — отрезала я. — И мать твоя в курсе, что ты ей наплела. Пиры, транжирство. Ты забыла рассказать, как каждую субботу мой холодильник проверяешь, куски на салфетке считаешь и остатки в контейнер пакуешь. Это ты ей не пересказала.

Ева побагровела и прижала контейнер к груди, будто его тоже могли отнять.

— Я для вас же стараюсь! Чтоб вы тут не…

— Для нас — это когда мы просим. А когда не просят — это для себя.

Я нагнулась, забрала контейнер из ее рук. Ева отдала машинально, не поняла еще, что происходит. Я поставила контейнер на пол у ее ног.

— Забери. И ключ можешь не искать. Замок новый.

Ева крутнула кольцо с бирюзой, быстро, нервно.

И тут Юрий, муж Евы, тихий Юрий с вечно спрятанными за спину руками, разлепил губы.

— Хватит, Ева.

Два слова, тихих, как шорох бумаги, но Ева дернулась от них, будто ее ткнули.

— Юра, ты…

— Хватит, — повторил он. И отвернулся к лестнице.

Ева подобрала контейнер, посмотрела на меня, потом на Женю за моей спиной, потом на Юрия, который уже спускался по ступенькам.