— Ты мне больше не жена! Развожусь! Хватит с меня твоих капризов!
Олег орал так, что дребезжали стекла в серванте, доставшемся мне еще от прабабушки. В гостиной притихла вся его родня. Свекровь Антонина Петровна замерла с недонесенной до рта рюмкой ликера, но глаза ее горели азартным, почти охотничьим блеском. Сестра его, Вероника, закатила глаза к потолку, будто говоря: «Ну сколько можно терпеть этот балаган».
А началось всё с пустяка. Я мыла посуду после их семейного ужина, устроенного в честь очередного Олежкиного повышения. Врал он, конечно, про повышение. Идею проекта, из-за которого его похвалили, придумала я, сидя ночами с калькулятором. Но при матери он всегда рисовался. Я вытирала руки и слышала сквозь гул голосов, как он рассказывает, какой он незаменимый.
Я вошла с подносом, на котором стояли чашки для чая. Олег заметил, что у моей любимой чашки, с синим васильком и тонкой золотой каемкой, небольшой скол на донышке. Эту чашку мы купили вместе в первый год жизни, когда денег хватало только на проезд и дешевое мороженое в парке. Он тогда сам ее выбрал на развале у бабульки.
— Опять со своим барахлом возишься! — взвился он, хватая чашку со стола. — Позоришь меня перед людьми!
Он швырнул ее об пол. Фарфор разлетелся белой крошкой по дубовому паркету. Я наклонилась подобрать осколки. И тогда он, распаленный коньяком и молчаливым одобрением матери, рванул меня за плечо. Я не удержалась на корточках, упала коленом прямо в груду острых осколков. Олег еще и оттолкнул меня к стене, как надоевшую кошку.
— Завтра же подаю на развод! — выплюнул он, глядя сверху вниз. — Надоела! Ходячее уныние! Ключи оставь и проваливай.
Я медленно поднялась. В левой ладони засел мелкий осколок, по пальцам текла кровь. В голове гудело. Но странно — в груди вместо ожидаемой боли растеклась ледяная пустота. Как будто долго держишь тяжелую сумку с продуктами, а потом ставишь ее на асфальт и не веришь, что руки свободны.
Я молча вышла в прихожую. Сняла с вешалки пальто. Взяла сумку. Никто не вышел проводить. Только из гостиной донесся шумный, довольный выдох свекрови и звон рюмок — они продолжали пить, кажется, уже за свободу сына.
На лестничной клетке я прислонилась к холодной стене и достала помятую салфетку, чтобы промокнуть ладонь. Вызвала такси. Назвала адрес ближайшего травмпункта — порезы были глубокими, не хотелось потом ходить с заражением.
В травмпункте было пусто и сонно. Молодой врач в очках, устало зевнув, выковырял осколок, промыл рану перекисью и наложил повязку. Когда он заполнял карточку и спросил про обстоятельства, я коротко ответила: «Бытовая травма». Он поднял на меня глаза, помолчал, но спрашивать больше ничего не стал. Только протянул справку с печатью и тихо сказал: «Обработайте дома зеленкой, если будет дергать».
Со справкой в кармане и перевязанной рукой я поехала в гостиницу. В ту самую, где мы когда-то гуляли свадьбу. Ирония судьбы.
Номер был маленький, пахло сыростью и чужим стиральным порошком. Я села на кровать, уставилась в одну точку. А потом набрала телефон. Не подругам — их за десять лет брака Олег выдавил из моей жизни. Я позвонила юристу, давнему знакомому, с которым вместе начинали карьеру в консалтинге.
— Слушай, Витя, — сказала я хрипло. — А помнишь, как мой покойный свекор, царствие ему небесное, все на меня переписал, когда у них там рейдерский захват маячил?
На том конце провода повисла пауза. Потом Витя хмыкнул и пошуршал бумагами, видимо, вспоминая дела десятилетней давности.
— Лен, — сказал он осторожно. — Ты сама-то понимаешь, о чем спрашиваешь? Та квартира в центре, загородный дом, три машины и бизнес. Олег там вообще никто по документам. Прописан, да. Но собственность — твоя. Личная. Как переписали тогда от рейдеров, так и висит.
Я положила трубку и долго смотрела в темное окно. Олег, наверное, спал сейчас в нашей спальне, довольный собой.
А утром в дверь номера заколотили кулаками. Я накинула халат и открыла. На пороге стоял Олег. Растрепанный, с красными глазами, в мятой рубашке, которую он, видимо, даже не снимал на ночь. За его плечом маячила Антонина Петровна с таким лицом, будто у нее разом украли все сбережения.
— Лена… — голос у него сел, он нервно облизывал губы. — Леночка… Я вчера погорячился. Бес попутал. Прости дурака.
— И? — я прислонилась плечом к дверному косяку, не спеша приглашать их внутрь.
— Я это… — он замялся, переступил с ноги на ногу. — Адвокату позвонил с утра. По поводу развода, имущества… Лен, а почему он мне сказал, что я бомж по документам? Что квартира не моя? И машина тоже? И даже доля в бизнесе — и та на тебе?
Я смотрела на его побелевшее лицо, на дергающийся глаз и чувствовала, как внутри разливается тяжелое, спокойное удовлетворение. Он боялся не потерять меня. Он боялся остаться без крова.
— Потому что твой отец, Олег, был умнее тебя, — сказала я ровно. — Когда-то он доверял мне больше, чем сыну.
Олег рухнул на колени прямо в затоптанный гостиничный коридор. Схватил меня за подол халата.
— Я все исправлю! Мы начнем сначала! Прости меня, слышишь! Не губи!
Свекровь стояла молча, только губы у нее дрожали, а руки комкали ремешок дорогой сумки.
— Встань, — сказала я устало. — Смотреть противно.
Он поднялся, с надеждой заглядывая в глаза. А я отошла в глубь номера, взяла со столика справку из травмпункта, сложила ее аккуратно и положила в карман халата.
— Твои вещи, Олег, я соберу сегодня, — сказала я, глядя мимо него в коридорный полумрак. — Скажу, когда забрать. Из квартиры выпишешься сам. По-хорошему. Не заставляй меня показывать в суде вот эту справку и вызывать свидетелей твоего вчерашнего концерта. Родственники — они такие, на допросе мигом вспомнят, кто чашки бил и кто людей толкал.
Он открывал и закрывал рот, не в силах выдавить ни звука. Антонина Петровна издала какой-то сдавленный писк и стала судорожно шарить в сумке в поисках валидола.
Я закрыла дверь. Щелкнул замок. В номере стало тихо, только слышно было, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту.
Вечером я вернулась в свою квартиру. Олег съехал быстро, без скандала — адвокат ему, видимо, хорошо все объяснил. Его вещи я сложила в старый клетчатый чемодан, тот самый, с которым он пришел ко мне когда-то, и выставила за порог. Потом прошла на кухню и сняла с крючка свой домашний халат. Старенький, с дыркой под мышкой. Я вертела его в руках и думала, что носить такое больше не обязательно. Можно ведь купить новый. Теплый, уютный, без чужих воспоминаний в каждой нитке.
Я сложила халат и сунула его в пакет с мусором. Назад пути нет.
На кухне было тихо. Я заварила себе чай в новой белой кружке, простой и строгой. Села на табурет, который всегда считался «неудобным», стоял в углу. Оказалось, с этого табурета очень хорошо видно, как за окном качаются голые ветки старого тополя и медленно кружится первый снег. И никто не кричит, что чай остыл.
Золовка-лгунья