— Марин, подъем. У меня с утра тридцать семь с хвостиком, спина ноет, а кофе даже не пахнет, — сказал Виктор из дверей.
— И эта твоя кофеварка опять хрюкнула и встала.
Я открыла глаза не сразу.
Сначала потолок качнулся. Потом штору потянуло от окна. Потом в висок ткнуло тупо, будто кто-то изнутри ковырнул меня ржавой спицей. Во рту стоял вчерашний чай. Хотелось воды. И чтобы никто не разговаривал.
А он стоял в дверях, завернувшись в мой серый плед. Как человек, который тоже пострадал и теперь имеет право на заботу.
— Ты бы в турке поставила. Эта пластмассовая дурочка только светится и сопит. Я кнопку нажал, она мне: хрю. И всё.
Я смотрела на него и думала: надо же, зимой мне это казалось мужским характером. Крючок в ванной прикрутил, лампочку сменил, пакет картошки один раз донес так, будто страну спас.
Первые месяцы держался бодро. Демо-режим. Не мужчина, а квартирант с амбициями мужа.
Первые месяцы держался бодро. Демо-режим, не мужчина, а квартирант с амбициями мужа. А потом зубная щетка у меня в стакане прижилась, и всё. Сел на диван, как кот на теплую крышку кастрюли.
— Вить, воды дай, — сказала я.
Голос вышел шершавый. Будто не я говорила, а бумажный пакет.
— Сейчас.
Он не двинулся.
Потом все-таки сходил на кухню, принес кружку и поставил ее на комод у двери. Не рядом. Не на тумбочку. Подальше, чтобы ко мне не подходить.
— Ты бы отдельно сегодня полежала. А то и мне перепадет. Я себя тоже, знаешь, не на помойке нашел.
Вот те раз.
Я в своей постели, в своей квартире, а он уже делит воздух на мой и свой. Удобно очень.
Я села, потянулась к кружке и переждала, пока пол не перестанет плыть. На подоконнике лежал пакет с мандаринами, вчера купила после работы. Хотела чай, кино, тишину. Вышло иначе.
— Сходи, пожалуйста, возьми то, что жар сбивает. И чего-нибудь кислого, — сказала я.
— Пить хочется.
— Ну куплю, чего ж не купить. Только деньги дай, а то у меня до пенсии пусто.
У него все было до пенсии. До пенсии он жил у меня. До пенсии доедал мои йогурты. До пенсии обещал отвезти меня к морю. До моря, правда, мы не доехали. Зато до дивана он добрался быстро и с достоинством.
Я достала кошелек. Купюра выскользнула и ушла под кровать.
— Во-во, — сказал Виктор, не спеша ее поднимая.
— Видишь, как тебя ведет. Я и говорю: лежи. А то потом скажешь, я не предупреждал.
Он ушел, и дверь закрылась мягко, почти вежливо.
Кот Тимофей открыл один глаз, посмотрел на меня, как на человека, который в очередной раз сам себе устроил приключение, и снова свернулся у батареи.
Мудрый.
Я еще весной смеялась, что он Виктора ревнует. А кот просто лучше меня в людях разбирался.
Семечки вместо помощи
Сколько прошло, не скажу. В таком состоянии время не идёт, а тянется, как старая жвачка.
То провалишься, то вынырнешь.
Сначала мне почудилось, будто в замке шуршит ключ. Потом запахло жареными семечками. Потом из зала заскрипел телевизор. И стало ясно: Виктор вернулся.
Я встала и пошла в коридор, держась за стену.
Он сидел на диване, вытянув ноги в носках, щелкал каналами. На столе стояла банка с пеной, рядом шуршал пакет семечек. На блюдце лежала аккуратно разложенная сдача. Ни порошков. Ни бутылки с морсом, ни лимона.
Я чуть со стула не упала бы, если бы сидела.
— А где…
Нет, подождите, не так. Сначала я увидела блюдце со сдачей. Как в гостинице, где тебе вежливо напоминают: чужого тут не бывает, всё по расчету.
— Ты купил? — спросила я.
— Не успел, — сказал он спокойно.
— Там перерыв. Потом Палыч позвонил, я к нему зашел. Мы кофеварку смотрели. Он сказал: проще новую взять. Потом в магазин, потом обратно. День и пролетел.
Будто день сам пролетел без его участия.
— Мне плохо, Вить.
— Марин, ну не смотри так. Что я, нарочно? Завтра с утра возьму всё как надо. Даже лучше, нормальное. А это, — он приподнял банку, — Палыч угостил. Нельзя же человека обидеть.
Он сказал это так, будто меня можно, а Палыча нельзя.
— И кот орал, — добавил он.
— Я ему твою рыбу дал. Из морозилки. А то прям будто его режут.
— Это была семга на выходные.
— Да ладно. Рыба и рыба. Купишь еще.
И всё.
Я вернулась в комнату, легла. Из зала доносились голоса телеведущих и щелчки семечек. Тюк. Тюк. Тюк. Вода из плохого крана и то милосерднее капает.
Потом он заглянул снова.
— Слушай, мне бы до пенсии еще перехватить немного, — сказал он, уже тише.
— Палыч на запчасть намекнул. А кофеварка, между прочим, в дом нужна. Нам обоим.
У меня даже голова прояснилась на секунду.
— Ты сейчас у меня денег просишь?
— А что такого? Всё же общее. Я для нас стараюсь.
Общее у него начиналось там, где было удобно ему. Холодильник общий. Коммуналка общая, моя зарплата. А простыть рядом со мной, это уже личная граница и удар по организму.
— Иди, Вить, — сказала я.
— Просто иди отсюда.
Он пожал плечиками, будто это я капризничала без повода, и ушел обратно в зал.
Кухня для запасных
К вечеру он появился еще раз.
Стоял в дверях, чесал грудь под футболкой и смотрел на меня тем самым усталым взглядом, которым люди обычно смотрят на сломанную табуретку. Вроде и выкинуть жалко, и сидеть уже нельзя.
— У меня поясницу тянет, — сообщил он.
— И от твоего кашля, честно говоря, кости ломит. Ты бы сегодня на кухне легла. Там диванчик. А я в спальне. Мне сон нужен.
Я даже не сразу поняла, что услышала.
— Куда мне лечь?
— На кухню. Ну а что? Я ж тебя не на лестницу гоню. Там тепло и плед есть. Переночуешь.
Мужчина в доме, как сервиз в серванте. Стоит красиво, трогать нельзя. А если тронешь, потом сам и виноват.
— Ты серьезно?
— А что такого? Я себя тоже беречь должен. Я тебе нужен здоровый.
Нужен.
Как же ловко у некоторых устроена жизнь. Женщина им нужна, чтобы суп был, рубашки висели и кот был накормлен. А как женщине худо, у мужчины тут же санаторный режим. Отдельное питание, свежий воздух и тишина.
Я встала молча.
Взяла подушку, халат, телефон и пошла на кухню. Он даже приободрился.
— Вот и правильно. Проснешься завтра, полегчает. Сваришь бульончик. Мне тоже горячее надо. Я с этой нервотрепкой проголодался.
На кухне пахло луком, кормом и мокрой тряпкой у раковины. Кот сел на подоконник и смотрел на меня так серьезно, будто голосовал. Я села на табурет. Встала. Снова села. Голова кружила меня, как пустую банку по полу.
Надо было хоть что-то съесть.
Я поставила воду, бросила туда горсть вермишели, кусок морковки и половинку луковицы. Бульон вышел бедный. Не бульон, а честное признание в усталости.
И тут кофеварка на столешнице мигнула синей лампочкой и выдала свое фирменное: хрю.
Я даже усмехнулась.
— Ну что, подруга, нас с тобой обеих списали. Ты кофе не варишь, я котлеты.
Самой от себя смешно стало. Вот уж нашла, с кем держать совет.
Ложка по кастрюле
На запах Виктор пришел быстро.
На суповой.
Он заглянул в кастрюлю, взял ложку, попробовал и сморщился одной складкой у носа.
— Это что? Вода. Где зажарка? Где вкус, душа? Ты даже это уже спустя рукава. Совсем разленилась.
Он говорил спокойно и длинно. Учительским тоном.
Так иногда унижают сильнее. Не плюют в лицо, а как будто салфетку поправляют.
Я держалась за край стола, под ногами плыло. На полке стояла банка аджики, густой, злой, той самой, что я берегла для зятя. Он острое любит, а дочь потом смеется: сидит, пыхтит, как чайник, и счастлив.
Виктор еще что-то говорил. Про женщин и порядок. Про то, что в доме мужчина должен быть накормлен. И тут… нет, сначала про ложку.
Он постучал ложкой по краю кастрюли.
Динь. Еще раз. Динь.
Как будто вызывал не хозяйку, а младший персонал.
Я открыла банку и высыпала в кастрюлю почти половину.
Красное плюхнулось в мутную воду и пошло кругами.
— Ты что делаешь? — спросил он и даже отступил.
— Душу добавляю, — сказала я.
— Ты же просил.
Он моргнул.
Потом хмыкнул.
— Марина, не брыкай. Я это есть не смогу.
— А ты пропотей, — сказала я.
— Вдруг поясницу отпустит. И температуру твою с хвостиком.
Вот тут он обиделся по-настоящему.
Не когда меня на кухню отправлял. Не когда рыбу скормил коту. А когда ему в ответ прилетело.
— Вот как ты. Я к тебе с добром. Я, между прочим, вдовец. Мне лишние нервы ни к чему. Я думал, мы семью строим, а ты мелочная.
Слово это, вдовец, он носил как льготу. Покажет, и ему сразу должны место уступить, суп налить и пожалеть заранее.
Я подошла к шкафу, достала его спортивную сумку, ту самую, с которой он когда-то собирался в бассейн. Два раза сходил и бросил. Сказал, вода там какая-то неприятная. Человек тонкой закалки.
— Собирайся, — сказала я.
— Куда это?
— Куда хочешь.
— Марина, ты сейчас не в себе.
— Это ты не у себя. А я как раз у себя дома.
Он сначала усмехнулся. Потом увидел мое лицо и засуетился.
— Ты потом пожалеешь. Куда я вечером пойду?
— Не знаю.
— А вещи?
— Сам сложи.
— А если мне плохо станет?
— Позвонишь в такси.
Он стоял посреди кухни в моем пледе, в растянутых носках, и выглядел не грозно. Жалко. Но жалость была тухлая, от нее только окно хочется открыть.
— Я тебе помогал, между прочим.
— Особенно сегодня.
— И что теперь, из-за тарелки супа цирк?
— Не из-за супа.
— А из-за чего?
Я посмотрела на раковину, на тряпку. На его банку на столе. На кота, который сел между нами и дернул хвостом.
— Из-за того, что ты у меня полгода на курорте. А я при тебе, как дежурная по столовой.
Тишина.
Редкое зрелище. Он даже рот не сразу закрыл.
Такси для барина
Я позвонила в такси при нем.
Назвала адрес. Сказала: да, подъезд второй. Да, сейчас выйдет.
Он ходил следом и бубнил.
— Да кому ты нужна с таким нравом.
— Понятно.
— Одна будешь выть.
— Посмотрим.
— Я не самый плохой вариант.
— Вот это и пугает.
Я складывала в сумку его майки, зарядку, бритву, запасную кружку с правильным, как он любил говорить, объемом. Он суетился рядом и всё не мог поверить, что я не шучу.
Потом позвонила Люська.
Как чувствовала.
— Ну что, курортник жив? — спросила она вместо приветствия.
Я посмотрела на Виктора. Он в этот момент искал второй носок, хотя оба были на нем. У меня глаза на лоб полезли. Честное слово.
— Выезжает, — сказала я.
— Куда?
— В самостоятельную жизнь.
Люська фыркнула.
— Маринка, кота оставь себе. Мужиков таких по подъездам полно, а Тимофей у тебя один.
Виктор услышал, насупился.
— Это кто там умничает?
— Голос разума, — сказала я и сбросила.
Такси приехало быстро. Водитель снизу коротко позвонил: серая машина, выходите. Люблю таких людей. Им не надо раскладывать твою ситуацию по полочкам.
У двери Виктор обернулся.
— Ты еще сама мне позвонишь.
— Не думаю.
— Я же не чужой.
— Чужой, Вить. Просто мы поздно это заметили.
Он хотел еще что-то сказать, но внизу коротко посигналили.
И всё.
Сумка задела косяк, молния звякнула. Потом на площадке хлопнула дверь лифта.
Тишина на хлеб
Я стояла в прихожей, держась за стену.
Кот потерся о ногу. На табурете лежал мой халат. Из кухни донеслось тихое хрюканье. Кофеварка опять ожила, как человек, который и после скандала хочет остаться в курсе событий.
Я вернулась, выключила плиту и долго мыла кастрюлю. Красные следы аджики ползли по эмали, неохотно, будто и они не хотели уходить.
Потом открыла окно.
В квартиру вошел сырой вечерний воздух. Без чужого недовольства, без поучений. Без этого его лица над кастрюлей.
Стало тихо.
Нет, не так.
Стало по-человечески.
Я вытащила из розетки кофеварку и поставила ее к двери. Туда же отнесла его клетчатый шарф, забытый на спинке стула. Пусть забирает вместе со своими обещаниями. И с тридцатью семью с хвостиком тоже.
Кот мяукнул, требуя ужин.
Я насыпала ему корм, поправила миску и села за стол. Налила себе горячей воды, бросила туда мандариновую дольку. Не чай, конечно. Но мне в тот вечер и этого хватило.
Тимофей хрустел кормом. Кофеварка молчала.
А я сидела на своей кухне и думала, что тишину иногда правда хочется намазывать на хлеб вместо масла.
А вы бы смогли выставить такого мужчину за дверь, если он требует зажарку, пока вы лежите пластом?
Ему с его «тридцать семь с хвостиком» нужен покой, а Марина с пустым бульоном пусть ещё и зажарку организует? Марина не зря сумку собрала, тут поздно разговаривать, тут либо терпи, либо делай. Она сделала, и я бы так же.
— Где ключи от твоего загородного дома, там будет жить моя мать, — заявил сожитель