Я готовила этот ужин три дня. Не потому, что боялась их, а потому, что хотела сделать приятно Мише. Десять лет свадьбы — срок, когда уже не ждешь подарков, но еще надеешься на тихое семейное счастье. Я накрыла стол в гостиной, достала хрусталь, который свекровь подарила на свадьбу и который мы ни разу не использовали, потому что он якобы «не для будней». В центре поставила вазу с пионами — Миша любит, когда дома пахнет летом. Сама надела белое платье, то самое, которое он выбрал в прошлом году в магазине, где цены заканчиваются на три нуля. Он тогда сказал: «Ты в нем как невеста». Я подумала: может, сегодня он снова посмотрит на меня так же.
Первыми пришли Галина Павловна с тетей Верой. Свекровь даже не сняла пальто, сразу прошла на кухню, заглянула в кастрюли и поджала губы.
— Окрошка? — переспросила она, будто я подала ей не окрошку, а крысу. — Лена, ну зачем ты мучаешься? Мишенька и так устает на работе, ему нужна нормальная горячая пища.
— Мама, на улице тридцать градусов, — напомнила я, но она уже не слушала.
Тетя Вера прошлась по гостиной, трогая шторы.
— А что, обои те же? — спросила она у свекрови, как будто меня в комнате не было. — Я думала, вы уже сделали ремонт. Миша же обещал.
— Миша обещает много чего, — отозвалась Галина Павловна, снимая пальто и протягивая мне его так, будто я гардеробщица. — Только руки-то из того места растут. Не у всех, Вера, мужья золотые. Некоторым приходится самим крутиться.
Я повесила пальто, не отвечая. За десять лет я научилась не реагировать на такие слова. Если бы я реагировала на каждое, мы бы уже развелись на второй год. Тогда, после свадьбы, Галина Павловна сказала Мише при мне: «Ну что ж, выбор твой, лишь бы не плакала потом, что не предупреждали». Я не плакала. Я ждала.
Пришли Дмитрий с Натальей. Димка, брат Миши, всегда был любимчиком. Он ударился в бизнес лет пятнадцать назад, открыл автомойку, потом еще одну, потом въехал в коттедж с бассейном, и с тех пор Галина Павловна считала его гением, а Мишу — просто «хорошим мальчиком, которому не везет». Наталья вошла с таким видом, будто делает нам одолжение своим присутствием. Она окинула взглядом мою гостиную и улыбнулась той улыбкой, которая означает: «Бедненько, но чистенько».
— О, пионы, — сказала она, щипая лепесток. — Свежие? Или из магазина?
— Из магазина, — ответила я, наливая компот.
— А, ну да, на участке сейчас только сорняки цветут, — хмыкнула Наталья. — Дача-то, говорят, в запустении.
Дача. Вот оно. Я знала, что этот разговор всплывет. Пять лет назад умер свекор, Иван Петрович. Он был единственным в этой семье, кто относился ко мне как к человеку. Когда его положили в больницу с сердцем, все — Галина Павловна, Димка, даже Миша — были заняты делами. Галина Павловна «делила активы», Димка открывал третью мойку, Миша разрывался между работой и какими-то срочными встречами. А я сидела в палате. Я поила Ивана Петровича водой, держала за руку, когда ему было больно, и слушала его истории про то, как он начинал с нуля. Перед смертью он вызвал нотариуса. Наследство разделили так: бизнес и квартира отошли Галине Павловне и сыновьям, а мне — старая дача в тридцати километрах от города, которую Иван Петрович когда-то купил еще молодым. Галина Павловна тогда устроила скандал. Она кричала, что я «охмурила старика», что дача должна была отойти внукам. Но Иван Петрович был непреклонен. Я пыталась отказаться, но нотариус сказал, что это воля покойного и оспорить ее почти невозможно. С тех пор дача стала костью в горле. Ее не продали, не оформили, она просто стояла, заросшая, и каждый раз, когда родственники мужа хотели меня уколоть, они вспоминали про нее.
— Дача как дача, — ответила я спокойно. — Летом съездим, поправим.
— Ох, Лена, — Галина Павловна села на диван, положила ногу на ногу. — Ты бы лучше о муже думала, а не о дачах. Миша вон такой проект ведет, ему поддержка нужна, а ты… ну что ты? Бухгалтер в какой-то конторе. Не развиваешься, не растешь.
— Я старший бухгалтер, — поправила я. — И меня вчера аттестовали.
— Ах, старший, — протянула Наталья. — Это когда зарплата на три тысячи больше? Прости, Лен, но мы же все свои. Миша мог бы давно быть на руководящей должности, если бы его ничто не тянуло вниз.
Я промолчала. Миша не был на руководящей должности, потому что два его проекта прогорели, а третий держался на честном слове. Но говорить это при них значило подписать себе приговор.
Миша пришел через час, уставший, с потным лбом. Он чмокнул меня в щеку, даже не взглянув на платье, и сразу ушел в душ. Я накрывала на стол, чувствуя, как руки начинают дрожать от напряжения. Тетя Вера комментировала каждую тарелку: «А салфетки бумажные? А почему не льняные? А помнишь, Галя, какие у нас были званые ужины при Иване?». Галина Павловна вздыхала и говорила, что времена не те.
Мы сели за стол. Миша вышел в футболке, хотя я просила надеть рубашку. Он улыбнулся матери и спросил, как у нее дела. Галина Павловна тут же завела речь о том, что Димка купил новые земельные участки, а Наталья получила какую-то благодарность от губернатора. Я подкладывала салат, подливала компот, чувствуя себя не хозяйкой дома, а обслуживающим персоналом.
— Лена, — вдруг сказала Галина Павловна, когда я поставила перед ней тарелку с горячим. — Ты слышала, что Мише предложили повышение?
Я подняла глаза. Миша быстро отвел взгляд.
— Он мне ничего не говорил, — ответила я.
— А чего говорить? — встряла Наталья. — Ты же все равно скажешь: «Миша, мы не можем переехать, у моей мамы давление, Миша, я не брошу работу, Миша, Миша, Миша».
— Наташ, — тихо сказал Миша.
— Что «Наташ»? — повысила голос Галина Павловна. — Сынок, тебе предлагают руководство филиалом в соседнем городе! Квартиру дают, машину, полный соцпакет. А ты отказываешься, потому что она… — свекровь кивнула в мою сторону, — потому что она не хочет переезжать.
— У моей мамы онкология, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Она привязана к своему врачу здесь. Я не могу ее бросить.
— А Мишу ты можешь бросить? — спросила Галина Павловна. — Десять лет он тянет тебя, а ты? Ни карьеры, ни детей, ни… Дача вот только.
— Мама, хватит, — Миша поставил вилку.
— Нет, Миша, не хватит, — свекровь отодвинула тарелку. — Мы все молчим, молчим, но ведь правда глаза колет. Ей тридцать два, она ни одного дня не работала на нормальной работе, сидит в своей бухгалтерии, приносит копейки. Ты мог бы уже быть директором, если бы не ее мать, не эти… обстоятельства.
Я смотрела на Мишу. Он молчал. Он всегда молчал в такие моменты. За десять лет я поняла: пока Галина Павловна кричит, он просто ждет, когда это закончится.
— Галя, — вмешалась тетя Вера, — а ты помнишь, какую она тогда на свадьбе истерику закатила, когда мы ей сказали, что платье не очень? Прямо в ЗАГСе чуть не упала.
— Да что ты, — Галина Павловна усмехнулась. — Это были цветочки.
Я встала, чтобы убрать пустые тарелки. Бокал с красным вином стоял на самом краю стола. Я знала, что он там, я специально поставила его подальше, но Галина Павловна, рассказывая что-то Димке, широко взмахнула рукой. Бокал качнулся, опрокинулся, и вино выплеснулось мне прямо на грудь.
Белое платье мгновенно впитало темно-красное пятно. Оно расползалось, как рана. Я замерла, глядя на него. На секунду в комнате стало тихо. А потом Наталья хихикнула.
— Ой, Лен, ну ты и растяпа, — сказала она.
— Сама виновата, — добавила тетя Вера. — Поставила на край.
Галина Павловна даже не извинилась. Она смотрела на меня с легкой улыбкой, и в этой улыбке было столько торжества, что у меня перехватило дыхание.
— Ничего, — сказала она, — отстирается. Это же не въевшийся запах бедности.
Наталья фыркнула в салфетку. Димка отвернулся, пряча улыбку. Миша? Миша смотрел в тарелку и ковырял вилкой картошку.
Я взяла салфетку, промокнула пятно, но оно только расплылось еще больше. Тогда я развернулась и пошла в ванную. За спиной услышала, как Галина Павловна сказала: «Ну что, наконец-то дошло?».
В ванной я закрыла дверь и посмотрела на себя в зеркало. Платье было испорчено. Лицо горело. Руки тряслись. Я смотрела на свое отражение и понимала: сегодня либо я перестану быть тряпкой, либо останусь ею навсегда. Десять лет я терпела. Десять лет я сглаживала углы, улыбалась, когда хотелось плакать, и молчала, когда хотелось кричать. Я ждала, что Миша встанет и скажет: «Это моя жена, не смейте ее трогать». Но Миша всегда молчал. И сейчас молчал.
Я открыла кран, намочила полотенце, но потом остановилась. Зачем? Зачем я пытаюсь спасти платье, которое они залили специально? Я посмотрела на пятно — оно уже не казалось мне просто грязью. Это была метка. Метка того, кем они меня считали. Я сняла платье, надела халат, который висел на крючке, и глубоко вздохнула. В этот момент в дверь позвонили.
Из коридора донеслись голоса: «Кто это?», «Мы никого не ждали». Я вышла из ванной как раз в тот момент, когда Миша открывал дверь. На пороге стоял высокий седой мужчина в дорогом костюме. Я узнала его сразу — Александр Петрович, старый друг Ивана Петровича, тот самый нотариус, который оформлял наследство.
— Добрый вечер, — сказал он, оглядывая присутствующих. — Прошу прощения, что без приглашения.
Галина Павловна побледнела. Она сразу поняла, что этот визит не к добру. Димка встал из-за стола.
— Александр Петрович, — сказал он, — вы ошиблись дверью. У нас семейный ужин.
— Я знаю, — спокойно ответил нотариус. — Именно поэтому я здесь. Дело касается всех.
Он прошел в гостиную, поставил на стол кожаный кейс и обратил внимание на мой халат и пятно на платье, которое я оставила на спинке стула.
— Простите, что застал вас в такой… момент, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило Галину Павловну сжаться.
— Что вам нужно? — спросила она резко. — Если вы опять насчет дачи, то мы уже все решили. Лена ее получила, и пусть теперь делает что хочет.
— Дело не в даче, — Александр Петрович открыл кейс и достал папку с бумагами. — Как вы знаете, Иван Петрович завещал контрольный пакет акций своей компании своей невестке Елене. Но в силу определенных обстоятельств это завещание должно было вступить в силу либо через пять лет после его смерти, либо ранее — в случае, если будут зафиксированы факты неуважительного отношения к его памяти или к его наследнице.
— Что? — Галина Павловна вскочила. — Какие факты? Это все ложь! Это она подстроила!
— Я бы попросил, — нотариус поднял руку, — не повышать голос. У меня есть все необходимые документы, включая показания свидетелей. Но прежде чем продолжить, я зачитаю письмо, которое Иван Петрович оставил для вас всех.
В комнате повисла тишина. Я стояла у стены, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Миша сел обратно на стул и уставился в одну точку. Димка сжал кулаки. Наталья приоткрыла рот.
Александр Петрович надел очки и начал читать:
— «Дорогие мои. Если вы читаете это, значит, меня уже нет, а вы собрались вместе. Я хочу, чтобы вы знали: все, что я нажил, я нажил для семьи. Но за годы жизни я понял одну вещь: деньги не делают людей людьми. Галина, ты всегда хотела больше, чем я мог дать. Димка, ты пошел по легкому пути, но легкий путь редко ведет к чему-то настоящему. Миша, ты слабый человек. Ты боишься принимать решения, и твоя мать и брат давят на тебя, как хотят. Я видел это и ничего не мог изменить. Но есть один человек, который никогда ничего у меня не просил. Елена. Когда я лежал в больнице, вы все были заняты. А она сидела рядом, держала меня за руку и спрашивала: «Папа, вам больно?». Она не знала, что я слышу. Она думала, я сплю. Но я слышал, как она звонила врачам, как договаривалась о лекарствах, как плакала по ночам. Она не просила денег. Она не просила квартир. Она просто была рядом. Поэтому я оставляю ей контрольный пакет акций компании. Не дачу. Акции. Они лежат в банковской ячейке уже пять лет. И если вы сейчас, в день ее годовщины, обижаете ее, значит, я был прав. Александр, вручи ей эти бумаги. Пусть делает с ними что хочет. А вам, моя семья, я желаю одного: вспомнить, что такое совесть. Иван Петрович».
Когда он закончил читать, в комнате было так тихо, что слышно было, как на кухне капает вода из крана.
— Это подделка, — прошептала Галина Павловна, а потом закричала: — Это подделка! Она подделала! Она охмурила старика, а теперь и нотариуса подкупила!
— Мама, — попытался остановить ее Миша, но она оттолкнула его руку.
— Ты понимаешь, что это значит? — заорала она, обращаясь ко мне. — Контрольный пакет! Это все, что мы имели! Это наше! Я требую, чтобы ты отказалась!
Димка встал и ударил кулаком по столу. Тарелки подскочили, бокал упал и разбился.
— Ты! — прорычал он, глядя на меня. — Ты все это спланировала! Ты ждала, чтобы ударить в день годовщины!
— Я ничего не планировала, — ответила я. Голос был ровным, хотя внутри все тряслось. — Я даже не знала об этих бумагах.
— Врешь! — взвизгнула Наталья. — Ты всегда была хитрой!
Миша медленно поднялся. Он посмотрел на меня, потом на мать, потом на брата. И сказал то, от чего у меня внутри что-то оборвалось:
— Лена, отдай бумаги маме.
Я повернулась к нему. Впервые за десять лет я посмотрела на него не как на мужа, а как на чужого человека.
— Что? — переспросила я.
— Отдай, — повторил он, и в его голосе появились жесткие нотки. — Ну не будь дурой! Отдай бумаги маме, мы же семья! Ты же не хочешь, чтобы я тебя ненавидел?
Я смотрела на него и не узнавала. Этот человек, с которым я прожила десять лет, которого я любила, ради которого я терпела все эти унижения, сейчас требовал, чтобы я отказалась от единственного, что мне оставил человек, уважавший меня.
— Ты меня ненавидишь? — спросила я тихо.
— Лена, не усложняй, — он отвел глаза. — Просто отдай бумаги. Мы решим все мирно.
— Мирно, — повторила я. — Десять лет они поливали меня грязью, а сегодня облили вином, и ты хочешь, чтобы я отдала им то, что отец оставил мне?
— Это не тебе, это нашей семье! — выкрикнула Галина Павловна. — Ты чужая! Ты всегда была чужой!
Я перевела взгляд на Александра Петровича. Он стоял спокойно, наблюдая за происходящим, и в его глазах читалось что-то вроде сочувствия.
— Можно мне посмотреть на бумаги? — спросила я.
Он кивнул и протянул папку. Я пролистала. Все было оформлено правильно. Подписи, печати, банковские гарантии. Я ничего не смыслила в акциях, но я понимала одно: это было реально.
— Лена, — Миша подошел ближе, — давай выйдем на кухню, поговорим.
— Давай, — согласилась я.
Мы вышли на кухню. Я закрыла за собой дверь, чтобы нас не слышали. Миша сразу перешел в наступление:
— Ты что, серьезно собираешься это взять? Ты понимаешь, что будет? Мама подаст в суд, Димка наймет адвокатов. Они сожрут тебя.
— Они уже пытались сожрать меня десять лет, — ответила я. — Не вышло.
— Лена, послушай, — он попытался взять меня за руку, но я отдернула. — Я прошу тебя как муж. Отдай. Мы найдем компромисс. Я поговорю с мамой, она перестанет…
— Она не перестанет, — перебила я. — И ты это знаешь. Ты никогда не говорил с ней. Ты никогда не защищал меня. Ты молчал, когда они называли меня дармоедкой, молчал, когда они смеялись над моей матерью, молчал, когда вино лилось на мое платье.
— Я не видел, — пробормотал он.
— Ты сидел и ковырял вилкой картошку, — сказала я. — Ты всегда так делаешь. Отворачиваешься. А теперь ты просишь меня отказаться от того, что оставил мне твой отец, потому что тебе неудобно перед мамой?
Миша изменился в лице. В его глазах появилась злость.
— А ты думаешь, кто тебя вытащил из общаги? — спросил он. — Кто тебе дал крышу над головой? Кто терпел твою мать, которая вечно болеет? Ты из грязи вылезла, а туда же, претендуешь на акции, на бизнес!
— Крышу над головой? — я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — Ты помнишь, кто купил эту квартиру? Твои родители дали задаток, а ипотеку платили мы. Я платила. Своими руками. Своей работой. А когда ты два года назад решил взять кредит на свой очередной прогоревший проект, кто выступил поручителем? Я. Моя зарплата, моя кредитная история. Ты забыл?
Он отступил на шаг.
— Это другое.
— Нет, Миша, это то же самое. Ты привык, что я все решаю за тебя. Твои проблемы, твои долги, твою семью. А когда мне что-то достается, ты говоришь: «Отдай, мы же семья».
Я достала телефон и открыла банковское приложение.
— Вот кредит, который ты взял под залог этой квартиры. Заемщик — ты, но поручитель — я. Сегодня я звоню в банк и отзываю поручительство. Ты хоть представляешь, что будет?
Миша побледнел.
— Ты не сделаешь этого.
— Сделаю, — сказала я. — Потому что я больше не твоя тень. Я больше не буду терпеть, когда меня поливают грязью, а ты молчишь. Уходи.
— Лена…
— Уходи, — повторила я. — И забери свою семью.
Я вышла из кухни и вернулась в гостиную. Галина Павловна сидела с каменным лицом. Димка ходил туда-сюда. Наталья что-то строчила в телефоне, наверное, уже звонила адвокату. Тетя Вера растерянно теребила салфетку.
— Александр Петрович, — сказала я, — вы не могли бы остаться на несколько минут? Мне нужно кое-что уладить.
— Конечно, Елена Сергеевна, — ответил он.
Я села на диван, напротив свекрови, и включила на телефоне диктофон. В комнате повисла тишина. Потом я нажала воспроизведение.
Сначала раздался голос Галины Павловны: «Ты понимаешь, что это значит? Контрольный пакет! Это все, что мы имели! Это наше! Я требую, чтобы ты отказалась!». Потом голос Димки, крик, угрозы, потом Мишин голос: «Лена, отдай бумаги маме, ну не будь дурой!». Все это было записано.
Я остановила запись.
— Это я включила, когда вы начали кричать, — сказала я. — Есть закон о том, что запись разговора может быть использована в суде, если она доказывает факт угроз. У меня здесь есть и угрозы, и оскорбления, и попытка принуждения к отказу от наследства.
Галина Павловна побелела как мел.
— Ты… ты…
— Я, — кивнула я. — Но я не собираюсь идти в суд. Я хочу предложить другое.
Я взяла папку с бумагами, которую принес Александр Петрович, и положила ее на стол.
— Я продам акции. Не вам, не Димке. Я продам их компании, которая давно хочет войти в этот рынок. У меня уже есть предложение. Сумма меня устроит.
— Ты не посмеешь! — закричал Димка.
— Посмею, — сказала я спокойно. — Но у вас есть выбор. Я продаю акции, выкупаете их вы, и мы расходимся каждый своей дорогой. Либо я продаю их конкуренту, и вы теряете все. И еще одно.
Я посмотрела на Мишу. Он стоял в дверях, бледный, растерянный.
— Квартира остается за мной. Кредит я переоформлю на себя. Но ты, Миша, выписываешься. Добровольно. Иначе завтра же я звоню в банк, отзываю поручительство, и твоя кредитная история летит в пропасть. Выбирай.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Лена…
— Выбирай, — повторила я.
Александр Петрович достал из кейса какие-то бланки.
— Я, если позволите, подготовил проекты соглашений, — сказал он. — Иван Петрович предвидел, что может дойти до такого. Он просил помочь Елене Сергеевне, если ситуация станет угрожающей.
Галина Павловна медленно встала. Она смотрела на меня, и в ее глазах было столько ненависти, что, казалось, воздух между нами закипел. Но она ничего не сказала. Она развернулась и пошла к выходу. Димка и Наталья двинулись за ней. Тетя Вера, семеня, выскользнула следом.
Миша остался. Он стоял, глядя на меня, и в его взгляде я не увидела ничего, кроме пустоты.
— Ты все решила? — спросил он.
— Да, — сказала я. — Давно. Просто боялась признаться себе.
Он кивнул, взял куртку и вышел. Дверь захлопнулась.
Я осталась одна. В гостиной пахло пионами и пролитым вином. На столе стояла нетронутая окрошка. Я посмотрела на пятно на своем платье, потом перевела взгляд на папку с документами.
Александр Петрович собрал бумаги и аккуратно сложил их в кейс.
— Вы сильная женщина, Елена Сергеевна, — сказал он. — Иван Петрович это видел. Он говорил, что вы справитесь.
— Я не уверена, что справлюсь, — ответила я.
— Справитесь, — он улыбнулся. — Иван Петрович всегда говорил: «Ленка не пропадет. Она из тех, кто сначала терпит, а потом выигрывает».
Я проводила его до двери. Когда он ушел, я вернулась в гостиную, села на диван и долго смотрела на разбитый бокал, на засохшее вино на паркете, на пионы, которые уже начали ронять лепестки. Потом я взяла телефон и набрала номер мамы.
— Алло, доченька, — сказала она. — Как прошел вечер?
— Нормально, мам, — ответила я. — Я скоро приеду. Мне нужно тебе кое-что рассказать.
— Что-то случилось?
— Нет, мам. Все закончилось. Наконец-то все закончилось.
Через два месяца я стояла на сцене большого концертного зала. На мне было новое платье — темно-синее, строгое, не такое, как то, белое, которое я выбросила в мусорный контейнер на следующий же день. В зале сидели пятьсот человек — коллеги, партнеры, журналисты. Ежегодная премия в области финансов и учета. Меня объявили лучшим финансовым директором года.
Когда я выходила получать награду, я увидела их. В четвертом ряду, слева, сидели Галина Павловна и Миша. Я не знала, почему они здесь. Наверное, их пригласили как представителей компании, с которой наша фирма еще поддерживала отношения. Но я видела их лица.
Галина Павловна смотрела на меня с тем же выражением, что и два месяца назад — смесь злости и презрения. Она что-то шепнула Мише, и тот покачал головой. Наверное, она говорила, что я ничего не добилась, что это всего лишь «какая-то работа», что я так и осталась «бухгалтершей».
— Елена Сергеевна Ковалева, — объявил ведущий, — лучший финансовый директор года по версии нашего издания.
Я поднялась на сцену. В руках у меня была статуэтка и папка с благодарственным письмом. Я улыбнулась, поблагодарила коллег, сказала несколько слов о том, что никогда не поздно менять свою жизнь. А потом я посмотрела прямо на Галину Павловну и Мишу.
Они не аплодировали. Но я заметила, как медленно сползает улыбка со свекрови. Она смотрела на меня, на статуэтку, на людей вокруг, которые встали, чтобы пожать мне руку. И, кажется, впервые в жизни она не могла найти слов.
После церемонии я вышла через служебный выход. Александр Петрович ждал меня у машины. Он протянул мне конверт.
— Все документы подписаны, — сказал он. — Акции проданы. Ваша доля переведена на счет. Сумма, как и договаривались, в десять раз превышает стоимость дачи.
Я взяла конверт, не открывая.
— Спасибо, Александр Петрович.
— Не мне спасибо, — он покачал головой. — Ивану Петровичу. Он знал, что делал.
Я села в машину. На заднем сиденье лежал пакет с лекарствами для мамы. Я собиралась заехать к ней после церемонии, но сначала хотела проехать мимо старого дома. Просто чтобы посмотреть.
Когда мы проезжали мимо, я увидела, что в окнах горит свет. Там кто-то жил. Я не знала кто. И меня это больше не касалось.
Я достала телефон и посмотрела на фотографию, которую сделала в тот вечер, когда все случилось. На ней было мое белое платье с вишневым пятном. Я оставила это фото как напоминание. Не о боли — о том, что иногда нужно позволить себе упасть, чтобы наконец встать.
Машина свернула в сторону маминого дома. Я убрала телефон и посмотрела в окно. В зеркале заднего вида остался дом, где я прожила десять лет. Он становился все меньше, пока не превратился в точку. И тогда я отвернулась.
Они думали, что облили вином нищую родственницу. А облили женщину, которая в одиночку выиграла войну, о которой они даже не догадывались. Семейные ценности? Я их чтила, пока они были в цене. Но когда ценности превратились в ценники, я продала их дороже всех.
Свекровь забыла, как зовут моего сына