Кроссовки были серые, с ярко-розовой полосой, сорок третьего размера. Она покупала их для Валентины Ивановны, своей свекрови, зная, как у той болят ноги и как врачи рекомендуют удобную амортизирующую подошву.
Анна выбирала их целый вечер, читала отзывы, искала оптимальное соотношение цены и качества.
— Мам, примерь, — сказал тогда Сергей, ее муж, вручая коробку.
Валентина Ивановна всплеснула руками, заулыбалась, начала благодарить. Но едва она открыла коробку, как из комнаты, шаркая тапками, вышел Николай Петрович, свёкор.
— Что там? — спросил он, хотя и так уже все видел. — Кроссовки? А ну-ка, покажи.
Он бесцеремонно выхватил коробку из рук жены, вытащил один кроссовок, повертел в мозолистых руках, заглянул внутрь.
— Хорошие. Тапки у меня прохудились совсем, а тут самое то. И размер мой. Ну-ка, надену.
Валентина Ивановна, маленькая, сутулая женщина с вечно виноватой улыбкой, только тихо сказала:
— Коль, так это мне ведь…
— Тебе? — Николай Петрович уже натягивал кроссовок на носок. — А тебе зачем? Ты же никуда не ходишь, только на кухню да в огород. А я в гараж, да в магазин, мне нужнее. Носи свои старые, они еще нормальные. А это я возьму.
Он прошелся по комнате, довольно крякнул, даже не взглянув на притихшую жену.
Анна тогда промолчала. Сжала зубы и промолчала. Она посмотрела на Сергея, ожидая, что он вступится за мать, но муж лишь отвел взгляд и принялся что-то увлеченно рассматривать в телефоне.
*****
История с кроссовками повторилась с точностью до мелочей через месяц, когда они подарили свекрови новый теплый халат.
Николай Петрович, у которого халатов отродясь не водилось, заявил, что «мужику в доме тоже надо прилично ходить, а не в старой майке», и халат фиолетовый торжественно перекочевал на его вешалку.
Валентина Ивановна, пряча глаза, сказала тогда Ане: «Ничего, дочка, мне и старый еще хорош, он теплый».
Старый халат, штопаный-перештопаный, висел на гвоздике в кухне. Анна пыталась говорить об этом с Сергеем.
— Сереж, ты видишь? Это же ненормально. Мы маме покупаем, а папа просто забирает. Ей же ничего не достается.
— Ань, ну что ты начинаешь? — Сергей досадливо морщился, откладывая планшет. — Он же не со зла. Просто он такой человек, прямой. Думает, что раз вещь полезная, то она должна работать на семью. Какая разница, кто именно ей пользуется? Мама не против.
— Мама просто слова поперек сказать боится! — горячилась Анна. — Он ее задавил своим авторитетом. Мы хотим ей радость доставить, а в итоге радуется только он.
— Ань, не преувеличивай. Ну, подумаешь, халат. Купим маме другой, с цветочками, он же такой не наденет.
— С цветочками? Ты серьезно? Чтобы он и цветочки забрал, сказав, что ему для бани пойдет? Сережа, включи голову! Ему не нужны цветочки, ему нужен сам факт. Он главный, он решает, кому что носить. Это не про вещи, а про уважение. Вернее, про его полное отсутствие к твоей матери.
Сергей только отмахивался, называя её «борцом за справедливость» и советуя не обращать внимания.
Анна старалась, но когда на Новый год подарочный набор косметики, который они выбирали для свекрови, исчез в недрах шифоньера свекра (он заявил, что крем для рук ему нужнее, потому что он «работает, а не на диване валяется»), женщина поняла: так дальше нельзя.
Конфликт назревал медленно и грянул не из-за кроссовок, халата или крема, а из-за тонометра.
Валентина Ивановна в последнее время часто жаловалась на сердце, на головокружение.
Давление скакало так, что «Скорая» приезжала два раза за месяц. Анна с Сергеем, посоветовавшись, решили купить хороший, автоматический тонометр, японский, с памятью измерений, чтобы свекровь могла легко контролировать свое состояние и вести дневник для врача.
Тонометр стоил немалых денег, но для здоровья любимой мамы Сергей не поскупился.
В воскресенье они приехали с подарком. Валентина Ивановна растрогалась до слез, обнимала Аню, прижимала коробку к груди.
— Спасибо, родные мои! Вот это помощь! А то моим старым уже и не поймешь ничего, всё время цифры прыгают.
Николай Петрович в этот момент чинил табуретку на кухне, делая вид, что происходящее его не касается.
Анна кожей чувствовала его напряжение. Он покосился на коробку, отложил молоток и крякнул.
— Ну-ка, дай глянуть, что за агрегат, — он подошел к жене и, не спрашивая, взял коробку. — Дорогой небось?
— Неважно, пап, — сухо ответил Сергей.
Николай Петрович распечатал коробку, вытащил тонометр, покрутил в руках, надел манжету себе на руку.
— И как им пользоваться? А, тут кнопка. Сейчас, померю.
— Коль, это же мне… — робко начала Валентина Ивановна.
— Да погоди ты, не мешай, — буркнул он, нажимая кнопку. Тонометр запищал, манжета надулась. — 140 на 90. Многовато. Значит, и мне пригодится. Буду давление контролировать. У меня тоже нервы не железные.
— Мы же не вам купили, — вмешалась Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У Валентины Ивановны проблемы с сердцем, ей нужно измерять давление регулярно.
— А у меня, думаешь, нет проблем? — свёкор посмотрел на неё исподлобья. — Я целый день на ногах, вкалываю, а она дома сидит. Мне контроль тоже не помешает. А мать пусть своим пользуется, старым. Он же еще рабочий, я проверял. Будет два тонометра в доме, один ей, один мне. Чего вы шум поднимаете?
Анна посмотрела на свекровь. Та стояла, опустив глаза в пол, и теребила край фартука.
В её позе было столько обреченной покорности, что у невестки сжалось сердце. Она перевела взгляд на мужа. Сергей хмурился, но молчал.
— Николай Петрович, — Анна сделала шаг вперед. Голос её дрогнул, но она заставила себя говорить спокойно. — Мы покупали этот тонометр специально для Валентины Ивановны, учитывая её жалобы. Старый прибор врет, вы и сами знаете. Ей нужны точные данные. Зачем вы его забираете?
— Я не забираю, пусть тоже берет, — отрезал свёкор. Он уже упаковывал тонометр обратно в коробку. — Будет лежать в серванте, общий. Кому надо, тот и возьмет.
— Да вы никогда ничего не берете «общее»! — вырвалось у Анны. — Кроссовки, халат, крем — вы всё себе забрали! Маме ничего не остается! Это не «общее», это грабеж среди бела дня!
В комнате повисла тишина. Такой тишины здесь, кажется, не было никогда. Даже табуретка, которую чинил Николай Петрович, перестала скрипеть.
— Что-о? — протянул свёкор, медленно поворачиваясь к ней. Лицо его наливалось краской. — Грабеж? Это я-то грабитель? Да я всю жизнь на эту семью горбатил! Я тут хозяин! А ты кто такая? Ты вообще чужая!
— Аня, ну зачем ты так… — залепетала Валентина Ивановна.
— Мама, молчите! — оборвала её невестка, сама удивляясь собственной смелости. — Сколько можно молчать? Он вас просто не видит! Для него вы — пустое место! Мебель! Мы вам подарки дарим, чтобы вам было приятно, а он, как гриф, всё тащит в свою берлогу!
— Ах ты… — Николай Петрович шагнул к ней, сжимая кулаки. Сергей, наконец, очнулся и встал между ними.
— Батя, остынь! Аня, прекрати!
— Нет, не прекращу! — Анну уже было не остановить. — Скажи ему, Сережа! Это же твоя мать! Неужели тебе её не жалко? Посмотри на неё! Она же тени его боится! А он… он даже здоровье у неё отбирает!
— Цыц! — рявкнул Николай Петрович так, что задребезжали стекла. — Замолчи, пока я тебя из дома не выгнал! Учить меня вздумала! Яйца курицу не учат! Вон из моего дома!
— Аня, пошли, — Сергей схватил её за руку и потащил к выходу. — Нам пора. Пап, мам, мы потом поговорим.
— Нечего тут разговаривать! — гремел свёкор им вслед. — Чтобы духу её здесь не было! Язык без костей! Мужа настропалила против отца! Убирайтесь оба!
Дверь захлопнулась, отрезав их от этого крика. В машине Анна разрыдалась. Она рыдала от обиды, от злости, от чувства собственного бессилия и от какой-то всепоглощающей жалости к женщине, которая так и осталась стоять посреди кухни, глядя на старый тонометр.
Сергей молча вел машину, вцепившись в руль побелевшими пальцами.
— Зачем ты так? — глухо спросил он, когда они отъехали от дома родителей.
— А как надо было? — Анна вытерла слезы. — Смотреть, как он её добивает? Как забирает последнее? Ты видел её глаза? Она привыкла, что у неё ничего своего нет. Ни вещей, ни мнения, ни здоровья.
— Это их семья, их уклад. Ты не имела права…
— Я не имела права молчать! — перебила она. — Я имела право защитить человека, которому мы хотели сделать добро! А ты… ты предатель. Ты промолчал. Ты всегда молчишь.
— Это мой отец! — не выдержал Сергей. — Он старой закалки, он не со зла… Просто привык, что главный!
— Вот именно! Главный! А мама — никто. И для тебя, получается, тоже. Ты на её сторону никогда не встаешь.
Остаток вечера прошёл в тягостном молчании. Анна не спала, прокручивая в голове сцену с тонометром.
Ей было стыдно за свою несдержанность, но в то же время она чувствовала странное облегчение. Хоть кто-то сказал этому самодуру правду.
Прошло три дня. Телефон молчал. Сергей ходил мрачнее тучи, на вопросы жены не отвечал.
А на четвертый день раздался звонок. Звонила свекровь. Голос у неё был тихий, убитый.
— Анечка… Сережа… Вы бы приехали. Отец сильно переживает. У него давление подскочило. Ему плохо.
— Мам, мы сейчас приедем, — Сергей схватил ключи.
— Мы? — переспросила Анна.
— Надо ехать. Он же мой отец.
Когда они вошли в дом, их встретила гнетущая тишина. Николай Петрович сидел в кресле, бледный, осунувшийся. Перед ним на журнальном столике лежал тот самый, новый тонометр.
— Приехали, — хрипло сказал он, не глядя на них. — Проходите.
Валентина Ивановна суетилась на кухне, поглядывая в комнату.
— Пап, как ты? — Сергей подошел к отцу.
— Нормально. Переживу, — буркнул тот. Он помолчал, потом поднял глаза на Анну. Взгляд его был тяжелым, но в нём не было той ярости, что в прошлый раз. — Ты это… того. Сказала громко. Не по чину, но громко.
Анастасия замерла, не зная, что ответить.
— Думал я эти дни, — продолжил он неожиданно. — Лежал тут, давление мерил вашим новым тонометром. Он и правда умный. Память у него есть. Я вчера мать попросил померить. И вижу, что у неё цифры за 180 скачут, а у меня 150. А старый её показывал 140. Врёт, значит, совсем старый хрыч.
Он снова замолчал, поглаживая коробку тонометра.
— Я не со зла, Аня, — эти слова дались ему с трудом. — Думал, по-хозяйски. В доме всё общее. А выходит, что… не общее. Мать, и правда, как тень. Привык я. Не замечал.
Пожилой мужчина тяжело поднялся с кресла, взял тонометр и, протянув его жене, сказал:
— На, Валя. Это твоё. Бери и пользуйся. А я… я уж как-нибудь. Может, потом себе другой купим, попроще. А этот тебе нужнее.
Валентина Ивановна смотрела на мужа круглыми от удивления глазами. Она нерешительно взяла коробку, прижала к груди, и по щекам её потекли слезы.
— Коль… ты это… спасибо, — прошептала женщина. — Но давай пользоваться вместе?
— Ладно, — Николай Петрович махнул рукой и снова сел в кресло.
Он выглядел уставшим и каким-то… постаревшим. Анна подошла к свекрови и обняла её.
— Пользуйтесь, мама. Мы завтра к врачу вас запишем, ладно?
— Ладно, доченька, ладно, — всхлипывала Валентина Ивановна.
В машине, на обратном пути, Сергей взял Аню за руку.
— Прости меня, — сказал он тихо. — Ты была права. Я просто… боялся, наверное. Отца боялся. Привык с детства не перечить.
— Я не горжусь собой, — честно ответила Анна. — Я наорала на твоего отца. Это ужасно. Но по-другому, кажется, было нельзя. Он просто не слышал других слов.
— Ты за маму заступилась. Спасибо тебе.
Анна улыбнулась и кивнула, думая над тем, купит ли Николай Петрович себе новый тонометр или через месяц он снова заберет у жены какой-нибудь подарок, потому что ему «нужнее»? Увы, но ответа на свой вопрос она не знала
— Это точно не мои близнецы, — кричал потрясенный супруг, — Карина, они же… рыжие! Кто он, твой тайный ухажер