Вишневый сок стекал по светлому шелку платья медленно, как в замедленной съемке. Темное, почти черное пятно расплывалось на груди, захватывая кружево и спускаясь к поясу.
— Знай место, замарашка, — голос Глеба прозвучал неестественно звонко. — Ты на свои семена так смотришь, а на моих гостей не смей.
В зале ресторана «Берег» разом стало тихо. Пятьдесят человек — партнеры Глеба, его сестра Ксения в узком изумрудном платье, мои коллеги с завода, которых я сама же пригласила — все замерли. Слышно было только, как за окном плещется Тобол и как где-то на кухне лязгнул упавший поднос.
Я стояла, прижав руки к бокам. Сок был липким и холодным. Одна капля сорвалась с подола и упала на туфлю.
— Глеб, ты что? — шепотом спросил Денис, мой брат. Он сидел справа, за главным столом. — Перебрал?
Глеб не ответил. Он аккуратно поставил пустой стакан на белоснежную скатерть. Его пальцы, привыкшие перебирать бумаги, а не зерно, слегка подрагивали. Он посмотрел на своего главного партнера, толстощекого Ивана Аркадьевича, и коротко кивнул, будто совершил удачную сделку.
— Инна, иди приведи себя в порядок, — бросила Ксения, даже не глядя в мою сторону. Она поправляла серьгу, глядя в экран своего смартфона. — Весь вид портишь. У нас люди серьезные, а ты как из элеватора только что вылезла.
Я медленно развернулась. Ноги были ватными, но я шла ровно. Мимо рядов стульев, мимо тарелок с осетриной и нарезкой, мимо людей, которые три минуты назад поздравляли «прекрасную пару» с десятилетием совместной жизни и открытием новой линии фасовки.
Почему он это сделал? Из-за того вопроса про всхожесть семян элиты?
Перед тем как он поднял тост, я просто спросила вполголоса: «Глеб, почему в накладных на партию С-2 стоит номер моей лаборатории, если я ее не подписывала?». Он тогда только глаза сузил. И вот теперь — сок.
В дамской комнате пахло дорогим освежителем и хлоркой. Я включила воду. Она зашумела, заглушая музыку из зала. На зеркале была маленькая трещина в углу. Я смотрела на свое отражение: размазанная тушь, мокрое платье.
Я полезла в сумочку за салфетками. Пальцы наткнулись на холодный корпус влагомера. Мой рабочий инструмент, который я всегда таскала с собой — привычка, от которой Глеб безуспешно пытался меня отучить все эти годы. На защитном стекле прибора была сетка трещин — уронила на бетонный пол в прошлый понедельник.
Дверь скрипнула. Вошла Ксения. Она встала у соседней раковины и начала подкрашивать губы.
— Зря ты полезла в его дела, Инночка, — сказала она, не глядя на меня. — Сидела бы тихо, ела бы икру. Тебе мало того, что Глеб тебя из твоей дыры вытащил?
— Ксюша, он подделал мою подпись на сертификатах соответствия, — я пыталась оттереть пятно, но становилось только хуже. — Ты понимаешь, что это значит? Если зерно не взойдет у фермеров, под суд пойду я.
— Никто никуда не пойдет, — Ксения щелкнула колпачком помады. — Все схвачено. А ты сегодня просто переутомилась. Глеб скажет гостям, что тебе стало плохо. Сиди здесь. Или лучше уезжай домой. Машину я тебе вызвала.
Она вышла, оставив после себя тяжелый шлейф парфюма.
Я достала телефон. Экран светился. Пропущенный от мамы.
Она ждет денег на операцию. Сто пятьдесят тысяч. Глеб обещал перевести сегодня утром.
Я открыла банковское приложение. Палец замер над кнопкой «Баланс».
0 рублей 42 копейки.
На нашем общем накопительном счету, где лежали мои декретные, мамины деньги и наши сбережения на новую машину, не было ничего.
Я почувствовала, как по затылку пополз холод. Не тот, что от сока. Другой. Тот, который бывает, когда в лаборатории приносят партию зерна, зараженную долгоносиком — снаружи всё чисто, а внутри одна труха.
Я вышла из туалета. Но не к выходу, где ждало такси. Я пошла в сторону служебного входа, где Глеб обычно оставлял свой портфель и верхнюю одежду перед банкетом.
Там, в узком коридоре между кухней и залом, висел его пиджак. В кармане я нашла ключи. Не от дома. От сейфа в его кабинете, который он недавно оборудовал прямо на складе завода.
Я вернулась в зал. Музыка играла громче. Глеб стоял в центре, обнимая Ивана Аркадьевича за плечи.
— Моя Инна — натура впечатлительная, — громко говорил он. — Сами понимаете, семена, ростки, всё принимает близко к сердцу. Нервный срыв. Но мы продолжим. За успех нашего безнадежного дела!
Хохот. Звон бокалов.
Я подошла к столу. Взяла со стола свой влагомер. Денис дернул меня за руку.
— Инна, уйди, не позорься. Глеб злой, он тебя завтра живьем съест.
— Он уже меня съел, Денис, — сказала я. — Вместе с мамиными деньгами.
Я развернулась и пошла к дверям. В этот момент в зал вошли двое. Оба в одинаковых серых костюмах, с кожаными папками. Они не были похожи на гостей. Они не смотрели на накрытые столы. Они смотрели прямо на Глеба.
— Глеб Михайлович Обухов? — спросил тот, что был повыше.
Музыка оборвалась. Глеб медленно опустил бокал. Его лицо стало серым, под цвет костюмов вошедших.
— Я, — выдавил он. — В чем дело? У нас частное мероприятие.
— Майор Лавров, ОБЭП, — коротко бросил второй. — Нам нужно поговорить о поставке партии зерна в хозяйство «Рассвет». И о сертификатах качества №458 и №459.
Я замерла у колонны. Это были те самые номера, о которых я спрашивала Глеба десять минут назад.
Глеб попытался улыбнуться. Вышло плохо — губа дернулась, обнажая зубы в неестественном оскале.
— Господа, ну какой ОБЭП в такой вечер? — он сделал шаг навстречу, протягивая руку. — Давайте присядем, выпьем. Иван Аркадьевич, скажите им…
Иван Аркадьевич, который секунду назад клялся Глебу в вечной дружбе, вдруг очень заинтересовался содержимым своей тарелки. Он аккуратно положил вилку, промакнул губы салфеткой и отодвинулся вместе со стулом.
— Я, пожалуй, пойду, — негромко сказал он. — Глеб Михайлович, дела делами, а праздник у вас семейный. Разбирайтесь сами.
Гости зашушукались. Ксения подлетела к майору, её голос сорвался на визг:
— На каком основании? Вы портите юбилей компании! Вы знаете, кто наш адвокат?
— Нам всё равно, кто ваш адвокат, — Лавров даже не повернул головы. — Глеб Михайлович, проследуем к выходу. Ваша машина уже опечатана.
Я стояла в пяти метрах. Глеб посмотрел на меня. В его взгляде не было вины. Там была ярость. Чистая, концентрированная злость человека, который уверен, что его предали.
— Ты? — прошипел он так, что услышала только я. — Ты успела набрать номер, пока в туалете сидела? Тварь.
Я молчала. Я действительно не звонила. Я не знала, что они придут сегодня. Я вообще не знала, что по «Рассвету» уже заведено дело.
— Пройдемте, — Лавров взял Глеба под локоть.
— Руки убери! — Глеб дернулся. — Я сам дойду. Денис, звони Самойлову! Срочно!
Денис, бледный и растерянный, лихорадочно тыкал в кнопки телефона. Ксения бросилась следом за братом, что-то крича про произвол и права человека. Зал пустел со скоростью тонущего корабля. Люди уходили, стараясь не смотреть мне в глаза. Официанты замерли у стен, не зная, продолжать ли разносить горячее.
Я осталась стоять у колонны. Вишневое пятно на платье подсохло и стало жестким, как корка.
Если они опечатали машину, значит, в офисе уже был обыск.
Я вспомнила про ключи в своем кармане. Ключи от сейфа на складе. Глеб всегда говорил: «В офисе только то, что можно показать налоговой. Всё остальное — там, где пахнет пылью и крысами».
Я вышла из ресторана через служебный ход. На парковке мигали синие маячки. Глеба заталкивали в серый микроавтобус. Денис стоял рядом, прижав телефон к уху.
— Инна! — крикнул он, увидев меня. — Инна, постой! Надо что-то делать. Глеб сказал, это ошибка. Он сказал, ты должна подтвердить, что подписи на сертификатах — твои. Понимаешь? Иначе нам всем конец. Квартира заложена под этот контракт!
Я остановилась. Вечерний воздух Кургана был пыльным и сухим.
— Нам всем? — спросила я. — Или только ему?
— Инна, не дури! Если его посадят, банк заберет квартиру через неделю. Где ты будешь жить? С мамой в её однушке? А долги? Ты же жена, ты пойдешь как соучастник, если не подтвердишь подпись!
— Денис, уходи, — тихо сказала я. — Пожалуйста. Просто уходи.
Я пошла к своей старой «Ладе», которую Глеб называл позором семьи и заставлял парковать за углом ресторана. Завелась она с третьего раза.
Ехать до склада было пятнадцать минут. Мой влагомер лежал на пассажирском сиденье. Я смотрела на дорогу, а перед глазами стояли цифры: 0 рублей 42 копейки.
На складе было тихо. Сторож Михалыч спал в своей каморке под включенный телевизор. Я прошла мимо, стараясь не шуметь. Запах зерновой пыли и мешковины здесь был повсюду.
Кабинет Глеба за складом №3. Маленькая комнатушка, обшитая дешевым пластиком. Я вставила ключ в замок сейфа. Руки дрожали так, что я трижды промахнулась мимо скважины.
Щелчок.
Внутри не было пачек денег. Там были папки. Много папок. И протоколы испытаний. Настоящие. Те, что я делала три месяца назад.
Я открыла верхний лист. Партия семян пшеницы «Икар».
Моё заключение: «Всхожесть 42%. Заражение фузариозом. К реализации не допускается. Подлежит уничтожению».
А рядом лежал второй лист. Тот же номер партии. Та же дата.
Заключение: «Всхожесть 98%. Элитный посевной материал. Допущено без ограничений».
И моя подпись. Идеально скопированная. Даже тот маленький наклон буквы «О», который я делаю только когда устаю.
Под протоколами лежал договор займа. На три миллиона двести тысяч рублей. Залог — наша трехкомнатная квартира на улице Гоголя. И подпись. Моя. Сделанная рукой Глеба.
Я села на пол прямо на пыльный линолеум. В углу висел календарь с голыми девицами и логотипом компании.
Он знал. Он всё знал с самого начала. И когда брал деньги у мамы. И когда покупал это платье за тридцать тысяч, чтобы я «соответствовала».
Я достала влагомер. Включила его. На табло высветилось «Error». Стекло окончательно посыпалось внутрь корпуса.
В коридоре послышались шаги. Тяжелые, уверенные.
— Инна Сергеевна? Мы знали, что вы приедете сюда.
Я подняла голову. В дверях стоял майор Лавров. Один, без напарника. Он смотрел на меня почти с жалостью.
— Ваш муж уже дает показания, — сказал он, проходя в комнату. — Говорит, что вы сами всё придумали. Что вы хотели подставить его, чтобы уйти к другому и забрать бизнес.
Я усмехнулась. Смех был сухим и коротким, как треск ломающегося стебля.
— К кому? К долгоносикам?
Я протянула ему папку.
— Здесь настоящие протоколы. И фальшивые. И договор залога с поддельной подписью.
Лавров взял бумаги. Пролистал.
— Вы понимаете, что это значит для вашей семьи? Квартиру вы, скорее всего, потеряете. Банку всё равно, кто подписывал залог, если деньги потрачены на нужды семьи. А банкет на пятьдесят человек — это нужды семьи.
— Понимаю, — сказала я. — Маме на операцию нужно сто пятьдесят тысяч. У Глеба их нет. У меня тоже.
— Если пойдете свидетелем и подадите иск о признании сделки недействительной по подписи, есть шанс спасти вашу долю, — Лавров убрал папки в свою сумку. — Но это суды. Годы судов.
Я встала, отряхивая платье. Пятно от сока стало почти незаметным в тусклом свете лампы, но оно всё еще пахло дешевой вишней.
— У меня есть работа, — сказала я. — И диплом лаборанта. Я найду эти деньги.
— Глеб Михайлович просил передать вам одну вещь, — Лавров остановился в дверях. — Он сказал, что если вы это сдадите, он расскажет следствию, как вы лично травили зерно ртутными протравителями, чтобы скрыть плохие анализы.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы в серой пыли, под ногтями — следы земли и зерен.
— Пусть рассказывает, — сказала я. — У меня в лаборатории каждый шаг записан в журнале. И записи эти — не в его сейфе.
Ночь в Кургане была душной. Я вышла со склада, когда небо уже начало светлеть, становясь грязно-голубым. У входа стоял Денис. Он курил, прислонившись к своей машине. Увидев меня, он бросил бычок и пошел навстречу.
— Сдала? — коротко спросил он.
Я прошла мимо, открывая свою «Ладу».
— Инна, ты хоть понимаешь, что ты наделала? — он преградил мне дорогу. — Ксения обзвонила всех. Весь город уже знает. Тебя ни в одну лабораторию больше не возьмут. Скандалистка, которая сдала мужа ментам. Кто с тобой работать будет?
— Со мной будут работать те, кому нужны честные анализы, Денис. А тебе пора искать новую работу. Ксения не оплатит твой кредит за машину, когда счета Глеба арестуют.
Я села за руль. Мотор чихнул, заглох, но с пятого раза всё-таки запел свой хриплый мотив.
Я поехала не домой. Я поехала к маме.
Она не спала. Сидела на кухне в своем старом халате, пила чай. Увидев меня в грязном, залитом соком платье, она даже не удивилась. Только поставила на стол вторую кружку.
— Глеб звонил, — тихо сказала она. — С чужого номера. Просил, чтобы я сказала, что деньги он мне вернул наличными неделю назад. И расписку чтобы я подписала.
— И? — я смотрела в окно. На подоконнике стояла герань. Один листок пожелтел.
— Я сказала, что у меня нет ручки, — мама слабо улыбнулась. — И что я плохо вижу без очков. Инночка, что теперь будет?
— Будет суд, мам. Квартиру заберут. Мы поживем здесь, если ты не против. А операцию мы сделаем. Я займу у Натальи Борисовны, нашей директрисы. Она давно звала меня старшим технологом, только Глеб не пускал.
Я достала из сумки влагомер. Положила его на стол. Треснувшее стекло окончательно вывалилось, обнажая микросхему.
— Сломался? — спросила мама.
— Да. Стекляшка лопнула. Куплю новый. Современный, с инфракрасным датчиком.
В дверь позвонили. На пороге стояла Ксения. Она была всё в том же изумрудном платье, но подол был в пыли, а макияж потек, превратив её в подобие злой куклы.
— Ты! — она попыталась войти, но я прикрыла дверь плечом. — Ты хоть знаешь, сколько Самойлов запросил за залог? Половину квартиры! Ты уничтожила всё, что мы строили!
— Вы строили это на гнилом зерне, Ксюша, — спокойно сказала я. — А гниль всегда вылезает наружу. Рано или поздно.
— Ты еще приползешь, — Ксения шипела, вцепляясь пальцами в дверной косяк. — Когда жрать нечего будет. Глеб выйдет. У него связей — полгорода. Ты думаешь, ты самая умная? Ты просто неудачница в липком платье.
Я молча закрыла дверь. Щелкнул замок. Один раз. Второй.
Я вернулась на кухню. Мама смотрела на меня, и в её глазах не было страха. Только усталость.
— Чай остыл, — сказала она.
— Ничего. Я такой люблю.
Я взяла кружку. Руки больше не дрожали. В голове была странная, почти лабораторная ясность. Как будто я отделила годное зерно от примесей и теперь точно знала объем партии.
На телефоне мигнуло уведомление. СМС от Натальи Борисовны: «Инна, видела новости. Завтра в 8.00 жду в кабинете. Нам нужно перепроверить весь склад С-2».
Я отложила телефон. Посмотрела на пятно на груди. Вишневый сок не отстирается — это я знала точно. Шелк безнадежно испорчен.
Я подошла к шкафу, достала ножницы. Резала ткань быстро, с хрустом. Отрезанный кусок с темным пятном упал в мусорное ведро.
Остатки платья я аккуратно сложила. Из них получится неплохая ветошь — протирать оборудование в лаборатории. Шелк хорошо впитывает влагу.
В окно ударил первый луч солнца. Он заиграл на осколках стекла моего влагомера, рассыпая по кухне крошечные, колючие искры.
— Если приедете в гости, не забудьте продукты привезти — список я отправила, — родня пригласила в гости, но на своих условиях