Эля стояла над моим столом и улыбалась той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё привычно сжималось. Коралловые ногти барабанили по краю монитора. От неё пахло новыми духами – не теми, что были на прошлой неделе.
Я молча открыла кошелёк.
Четыре года. Четыре года я доставала эти бумажки по два, по три раза в месяц. То три тысячи. То пять. То «всего тысячу, на такси, ну реально нет налички». Я давала. Каждый раз давала.
– Ты ангел, – Эля чмокнула воздух у моего виска и поплыла к своему столу. Сумка у неё была новая. Кожаная, с блестящей пряжкой. Я на такую даже в магазине смотреть боялась.
Я сидела и думала, что обед сегодня снова придётся пропустить. В кошельке оставалось двести рублей до пятницы.
В обеденный перерыв я пошла не в столовую, а в скверик за зданием. Села на скамейку, развернула бутерброд с сыром – два куска чёрного хлеба, между ними один тонкий ломтик. Маме на зубы я копила уже второй год.
Семьдесят два года. Передних зубов почти не осталось, ест одну размазню. Протезирование стоило сто двадцать тысяч. У меня было собрано шестьдесят восемь.
Я достала из сумки маленький блокнот в синей обложке. Туда я записывала всё. Даты, суммы, кому. Себе для порядка – я же бухгалтер, у меня всё должно быть в столбик.
Открыла на странице «Эля».
Январь – 5 000.
Январь – 3 000.
Февраль – 4 000.
Февраль – 2 000.
Март – 5 000.
Март – 5 000.
Март – 3 000.
И так четыре года подряд. Я листала и считала. Возвращала она когда вспомнит. Тысячу здесь, две там. Один раз даже пять – с шумом, с конфетами, «Риммочка, я твой должник навек!». А потом снова брала и снова брала.
Я сложила всё, что не вернула. Вышло около шестидесяти тысяч.
Ровно столько, сколько мне не хватало на мамины зубы.
Я сидела на скамейке и смотрела на эту цифру. Внутри у меня было пусто. Не злость, не обида – просто пусто, как в кошельке.
«Ну что ты, Римма, – сказала я себе. – Она же подруга. Она же реально на мели каждый раз. Видела, как у неё руки трясутся, когда зарплату задерживают».
Я закрыла блокнот.
И в ту же минуту мимо скверика прошла Эля. С пакетом из дорогого магазина. Не из «Магнита». Из того, куда я даже не захожу – там одна шёлковая блузка стоит как моя месячная коммуналка.
Эля меня не заметила. Она шла быстро, с лёгкой улыбкой, и говорила в трубку:
– Да я тебе говорю, в Сочи в октябре – самое то! Уже забронировала.
Я доела бутерброд. Хлеб встал в горле комом.
Через неделю Эля пришла на работу с новой сумкой.
Не той, что была в прошлый раз. Ещё новее. Тёмно-зелёная, мягкая, с тиснением. Девочки сбежались смотреть. Эля смеялась, вертела сумку в руках.
– Сорок две, – она понизила голос до полушёпота, но так, чтобы все услышали. – Муж подарил. На годовщину.
Сорок две тысячи.
Я считала на калькуляторе авансовый отчёт и старалась не смотреть в её сторону. Цифры плыли. Я нажимала не те клавиши и злилась на себя.
В обед Эля подошла к моему столу. Поставила сумку прямо на мои документы.
– Риммусь, выручи опять, а? Тысячи четыре. Зарплата в среду, верну сразу.
Я подняла глаза. Посмотрела на сумку. Потом на её коралловый маникюр – свежий, явно вчера сделанный. Маникюр у нас в районе стоил две с половиной.
И впервые за четыре года я не открыла кошелёк сразу.
– Эль, – сказала я тихо. – А ты сколько мне всего должна?
Она моргнула. Один раз. Два. Улыбка чуть дрогнула.
– Ну… не знаю. Тысячи три, наверное? Или пять. Я не считала, ты же знаешь, я с цифрами вообще не дружу.
Я бухгалтер. Она ведущий бухгалтер. Мы обе с цифрами «не дружим», ага.
– У меня записано, – сказала я. – Пятьдесят восемь тысяч. С копейками.
Сумка с её документов сползла на стол. Эля смотрела на меня так, будто я её ударила.
– Римма, ты что, – она нервно засмеялась. – Ты записываешь? Серьёзно? Между подругами? Это вообще как?
– А как иначе? Я бухгалтер. Я всё записываю.
– Слушай, ну ты даёшь, – она убрала сумку, выпрямилась. Голос стал жёстким. – Я думала, у нас человеческие отношения. А у тебя, оказывается, дебет с кредитом. Ну ладно, с кем поведёшься.
Она развернулась и ушла. Не взяв денег. Демонстративно.
К вечеру весь отдел уже знал, что «Римма у Эли долги требует». Девочки на меня посматривали. Кто с интересом, кто с осуждением. Лена из соседнего отдела, проходя мимо, шепнула:
– Ты чего? Эля же первая прибежит, если у тебя что случится.
Прибежит. Конечно. С пустым кошельком и просьбой одолжить три тысячи.
Я ничего не ответила.
На выходных я повезла маму к стоматологу. На консультацию. Просто чтобы узнать, можно ли начать хоть с одного зуба – на один-то у меня хватало.
Мама сидела в кресле и улыбалась мне беззубой улыбкой. Семьдесят два года. Всю жизнь учительница начальных классов. Сорок лет стажа. И зубы – как у бабы-яги из сказки, которую она сама детям читала.
Доктор сказал, что по частям нельзя. Имплантация – это система. Или сразу всё, или ничего.
– Сколько у вас? – спросил он.
– Шестьдесят восемь, – сказала я.
– Не хватает пятидесяти двух.
Мама на обратном пути в маршрутке держала меня за руку. Рука у неё была сухая, лёгкая, как птичье крыло. И она говорила негромко, чтобы соседи не слышали:
– Риммочка, да ты не переживай. Я и так привыкла. Мне же есть что вспомнить. Зубы – это уже роскошь, у нас в деревне раньше бабы и без зубов до девяноста доживали, и ничего.
– Мам, ну при чём тут деревня. Сейчас не тридцатые годы.
– А я не жалуюсь. Ты мне не на зубы коплю, ты мне на достоинство копишь. Это я понимаю. Но если не получится – ну и ладно. Не последнее это дело.
Я смотрела в окно, чтобы она не видела моего лица. За окном плыли серые дома, серые люди, серый октябрь. А у меня в голове считались цифры. Пятьдесят восемь тысяч. Шестьдесят. Сорок две за сумку. Сто пятнадцать за Сочи.
Если бы я все эти деньги не отдала Эле, у мамы давно были бы зубы. Не «через два года», а ещё в позапрошлом. Я бы сводила её к врачу зимой, и она встретила бы свой семидесятый день рождения с человеческой улыбкой, а не пряча рот ладонью на фотографиях.
Мама пожала мне руку и задремала, прислонившись к моему плечу.
В понедельник утром Эля пришла на работу загорелая. То есть автозагар. Но всё равно.
– Девочки, я в Сочи лечу в пятницу! На неделю. Уже всё – билеты, отель, экскурсии! Пять звёзд, представляете!
Я считала. Билеты в Сочи в октябре – тысяч пятнадцать в обе стороны. Отель пять звёзд на неделю – минимум семьдесят. Экскурсии, рестораны – ещё тридцать. Сто пятнадцать тысяч примерно.
Сто пятнадцать тысяч.
А моя мама будет жевать кашу.
Эля подошла ко мне после планёрки. Вкрадчиво, шёпотом, как всегда.
– Риммусь, не злись на меня за прошлый раз. Я психанула. Ты же знаешь, у меня нервы. Слушай, последний раз, ладно? Мне на чемодан надо доплатить, у Виталика карту заблокировали временно, банк тупит. Семь тысяч, в среду верну, клянусь мамой.
Семь тысяч. На чемодан. Для поездки в Сочи. У женщины, которая едет в пятизвёздочный отель.
Я медленно встала из-за стола. Достала из сумки кошелёк. Эля уже улыбалась.
И положила кошелёк обратно в сумку.
– Нет, Эля. Больше нет.
– Что значит нет?
– То и значит. Ни рубля. Никогда. Сначала верни шестьдесят тысяч, потом поговорим.
Эля переменилась в лице. Краска сошла – даже автозагар, кажется, побледнел.
– Ты серьёзно? Из-за таких копеек ты со мной так?
– Из-за копеек, Эля. Из-за моих копеек. Которые ты четыре года таскала, пока я бутерброды в скверике ела.
Она открыла рот. Закрыла. Развернулась и пошла к своему столу. Я слышала, как стул под ней скрипнул.
В тот вечер я плакала в туалете. Тихо, чтобы никто не слышал. Не от обиды на Элю – от обиды на себя. На свои четыре года безотказности. На свою улыбку, которой я провожала каждую вынутую купюру.
Потом умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало на тётку с красными глазами и подкрашенным дома каре.
«Хватит, – сказала я ей. – Хватит, Римма».
Дома Сергей разогрел мне ужин и не задавал вопросов. Он давно научился не задавать.
А через две недели Татьяна Игоревна, наш главбух, на летучке проболталась.
Не нарочно. Она сравнивала нагрузки в отделе и сказала вслух:
– Ну как же, Эля у нас ведущий, у неё оклад девяносто пять, она и должна тянуть основную массу.
В кабинете стало тихо. Так тихо, что я слышала, как у Лены щёлкнула ручка.
Девяносто пять.
У меня – сорок восемь. Я вторая категория. Я знала свою зарплату, я её сама себе и начисляла. Но я искренне думала, что у Эли тысяч пятьдесят пять. Ну шестьдесят максимум. Она же всегда жаловалась, что «концы с концами не сводит», что «муж козёл, всё на себя тратит», что «дети дорого». Я ей верила.
Почти вдвое больше моей.
Я сидела на летучке и чувствовала, как у меня горят уши. Не от стыда. От чего-то другого. От такого холодного, медленного бешенства, какого я в себе раньше не знала.
Эля поймала мой взгляд через стол. И отвернулась.
Она знала, что я знаю. И знала, что я знаю, что она знала.
Четыре года. Четыре года эта женщина с зарплатой почти вдвое больше моей выпрашивала у меня по три тысячи. Жаловалась мне в обед на «безденежье». Брала у меня на «такси». Покупала сумки за сорок и летала в Сочи на сто пятнадцать. И смотрела мне в глаза.
После летучки я вернулась за стол. Открыла блокнот. Снова посчитала.
Ровно столько же, сколько и месяц назад. Невозвращённого долга.
И в эту самую минуту в общей рассылке пришло письмо: «Дорогие коллеги! В пятницу в 18:00 – корпоратив в честь дня бухгалтера. Кафе „Лазурное“. Явка обязательная».
Я смотрела на это письмо. И впервые за всю жизнь у меня в голове появился план.
Не план мести. Просто план.
Корпоратив в пятницу был у нас торжественный. Весь финансовый блок – человек тридцать. Длинный стол, тарелки с холодцом, бутылки шампанского. Татьяна Игоревна во главе, в новом платье, произносит тост.
Я пришла в той же серой водолазке, что и всегда. Только в сумке у меня был синий блокнот.
Эля сидела на другом конце стола, через троих от меня. В новой блузке. Шёлковой. Из того самого магазина. Смеялась громче всех.
Татьяна Игоревна подняла бокал.
– Девочки, мальчики, дорогие мои! За наш отдел! За то, что мы как семья! За то, что друг друга поддерживаем!
Все зашумели, чокнулись. Я тоже подняла бокал. Не пила – только пригубила.
И встала.
– Можно я тоже? – голос у меня прозвучал ровно. Я сама удивилась. – Маленький тост. Очень короткий.
Татьяна Игоревна благосклонно кивнула. Все обернулись на меня. Эля тоже обернулась – и у неё в глазах мелькнуло что-то.
Я достала из сумки блокнот. Маленький, синий, потрёпанный.
– Я хочу выпить, – сказала я, – за честность в нашем коллективе. За то, чтобы мы все друг другу говорили правду. Потому что я вот, например, четыре года говорила одной из наших коллег неправду. Я говорила «да», когда хотела сказать «нет».
В зале стало тихо. Татьяна Игоревна нахмурилась.
– Римма, ты о чём?
– Я о том, Татьяна Игоревна, что у меня в этом блокнотике записано. – Я открыла страницу. – Январь двадцать второго – пять тысяч. Январь двадцать второго – ещё три. Февраль – четыре. Февраль – две. И так четыре года. Хотите, прочитаю всё?
Эля побледнела. Я видела, как у неё задрожала рука с бокалом.
– Римма, перестань, – прошипела она. – Это личное.
– Это бухгалтерия, Эль. Сухие цифры. Ты же всегда говорила, что с ними не дружишь. Я подружу.
Я повернулась к остальным.
– Я Элеоноре Сергеевне за четыре года одолжила в общей сложности сто восемьдесят тысяч рублей. Возвращено сто двадцать. Невозвращено – ровно шестьдесят тысяч. У меня всё записано, по дням и по суммам. Если кому интересно, могу показать.
– Римма! – Татьяна Игоревна уже стояла. – Это что за цирк?
– Это не цирк, Татьяна Игоревна. Это, как вы любите говорить, «прозрачность». Я ведь почему молчала четыре года? Я думала, у Элеоноры зарплата как у меня. Сорок восемь. Я думала, ей реально тяжело. А во вторник вы на летучке сказали, что у неё девяносто пять. Почти вдвое больше моей.
По столу пошёл шепоток. Кто-то ахнул. Кто-то поставил вилку.
– И вот мне стало интересно, – я говорила медленно, спокойно, как читала бы отчёт. – Как женщина с зарплатой девяносто пять тысяч четыре года занимает у женщины с зарплатой сорок восемь? Как она при этом покупает сумки за сорок две тысячи? Как летает в Сочи на пятизвёздочный отель за сто пятнадцать? И главное – почему она ни разу за четыре года не отдала всё до копейки?
Эля встала.
– Ты сумасшедшая, – сказала она громко. – Ты завистливая сумасшедшая баба. Я ничего тебе не должна!
Я открыла блокнот на нужной странице и положила его прямо посередине стола, между холодцом и салатом.
– Здесь всё. Даты, суммы, твоей рукой иногда расписывалась – помнишь, я тебя один раз попросила «для порядка»? Ты тогда смеялась. Расписки есть. Шестьдесят тысяч, Эль. Я хочу их обратно. До конца месяца.
– Иначе что? – она почти выплюнула это.
– Иначе я подам в суд. Я бухгалтер, Эль. Я знаю, как это делается.
Татьяна Игоревна стояла белая. Кто-то из девочек прятал глаза в тарелку. Кто-то наоборот, смотрел во все глаза.
Эля схватила свою новую сумку, ту, зелёную с тиснением, и пошла к выходу. На полпути обернулась.
– Ты пожалеешь, – сказала она. – Очень пожалеешь.
И ушла.
Я села. Руки у меня тряслись так, что я не могла удержать бокал. Налила себе воды, выпила залпом.
Татьяна Игоревна молча подошла, забрала со стола мой блокнот, посмотрела на меня сверху вниз и сказала тихо:
– Завтра ко мне в кабинет. К девяти.
Корпоратив как-то скомкался. Через полчаса все разошлись. Никто ко мне не подошёл. Никто не сказал «молодец, Римма». Никто не сказал «зачем ты так». Все просто молча оделись и ушли.
Я ехала домой в маршрутке и смотрела в чёрное окно. Внутри у меня не было ни торжества, ни облегчения. Было что-то другое – тяжёлое и тихое, как камень.
Дома Сергей посмотрел на меня и спросил только:
– Сделала?
– Сделала.
Он молча налил мне чаю.
Прошло три недели.
Эля на работу больше не вышла. Написала заявление по собственному, забрала трудовую через курьера. Говорят, перешла в какую-то частную контору, на меньшие деньги. Говорят, плакалась там новым коллегам, что её «затравили завистливые бабы».
Шестьдесят тысяч мне вернул её муж. Одним переводом, без слова, без сообщения. Просто пришла сумма с карты «Виталий М.». Я пересчитала – ровно шестьдесят. Без копейки больше, без копейки меньше.
Я отвезла маму к стоматологу на следующий день после перевода. Внесла предоплату. Через два месяца у мамы будут зубы. Настоящие.
А на работе всё стало по-другому.
Татьяна Игоревна мне за «разглашение служебной информации о заработной плате коллеги» вынесла выговор. Письменный. Сказала: «Римма, ты, может, и права по сути. Но так дела не делаются. У нас был коллектив, а теперь не пойми что».
Половина отдела со мной не разговаривает. Лена, та самая Лена, прошла мимо меня в коридоре и не поздоровалась. Девочки шепчутся за спиной. Я слышала однажды: «Из-за каких-то шестидесяти тысяч человека на улицу выгнала. Жлобиха».
Жлобиха. Ради маминых зубов.
Другая половина отдела наоборот – здоровается тепло, кто-то даже подошёл и сказал: «Римма, я тоже ей одалживала. Двенадцать тысяч. Никогда не вернула». Оказалось, Эля не у меня одной. Просто я была самой удобной – безотказной и с блокнотиком.
Сергей на днях сказал:
– Ну вот видишь. Не зря.
А я не знаю, не зря или зря.
Я сплю теперь хорошо. Это правда. Бутерброды в обед ем нормальные, с маслом и колбасой – у меня же сорок восемь тысяч на руки, оказывается, можно жить, если не кормить ими чужую безбедную жизнь. Маме делают зубы. Долг вернулся. Блокнотик я выбросила – он мне больше не нужен.
Но иногда вечером, когда Сергей уже спит, я сижу на кухне с остывшим чаем и думаю: а надо было при всех? Может, надо было один на один? В коридоре, тихо, без свидетелей. Сказала бы: «Эль, отдай, или я пойду к Татьяне». И она бы отдала. И никто бы не узнал. И я бы не получила выговор. И Лена бы со мной здоровалась по утрам, как раньше.
А может, и не отдала бы. И я бы снова промолчала. И снова достала кошелёк. И ещё четыре года носила бы этот блокнот в сумке как камень.
Не знаю.
Перегнула я тогда на корпоративе при всём отделе? Или иначе эти шестьдесят тысяч я бы никогда в жизни не увидела, а мама так и доедала бы свой век размазнёй?
Что скажете, девочки?
Родители мужа поставили ультиматум, и жена нашла новый дом за 3 дня