Бывший муж с новой женой пришли требовать мою квартиру, а я просто открыла папку

Звонок в дверь хрипел так, будто его не чинили годами. На пороге стояли бывший муж и его новая жена с готовым требованием. Вера не стала спорить, а просто достала из нижнего ящика комода серую папку с тесёмками.

Звонок хрипел так, как хрипел все эти годы: короткий сип, а за ним длинный дребезжащий хвост. Вера стояла на табуретке с тряпкой в руке и протирала верхнюю полку в прихожей. От этого звука тряпка остановилась сама. Так нажимал на кнопку только один человек, и он же когда-то обещал её починить.

Она слезла вниз, не торопясь, и положила тряпку на край ведра. Из кухни тянуло гречневой кашей, которую она забыла убавить. Звонок хрипнул снова, настойчивее.

— Вера! — голос за дверью был его, но какой-то подогретый, чужой. — Мы знаем, что ты дома!

Мы. Она задержалась на этом слове, как задерживаются на ступеньке, которой раньше не было.

В глазок всё выглядело кривым и выпуклым, как в ложке. Глеб в куртке нараспашку, с красными пятнами на скулах. Рядом женщина в светлом пальто, с гладко убранными волосами и серой кожаной папкой под мышкой. Папка была тонкая, новая, и женщина прижимала её к себе, как прижимают щит.

Вера отошла от двери и вернулась на кухню. Выключила газ под кашей, накрыла кастрюлю крышкой, вытерла руки о полотенце и повесила его ровно, по линии. Потом вышла в прихожую и присела у комода.

Нижний ящик шёл туго, всегда шёл туго. Она потянула его двумя руками, и в нос ударил знакомый запах: сухая бумага, немного лаванды, немного пыли. Внутри, под стопкой старых квитанций за свет, лежала картонная папка с завязками, потёртая на углах до серой мякоти.

Она достала её, прижала к груди и только тогда открыла дверь.

— Наконец-то, — сказал Глеб. — Мы полчаса стоим.

— Не полчаса, а минуты три, — ответила Вера. — Проходите.

Он шагнул через порог первым и по привычке потянулся к вешалке, но рука повисла в воздухе. Крючок, на котором раньше висела его куртка, давно занимало её зимнее пальто. Глеб неловко бросил куртку на тумбу для обуви.

Женщина вошла следом, осмотрелась и улыбнулась так, как улыбаются в чужих приёмных.

— Дарья, — сказала она и протянула руку. — Хотя вы, конечно, знаете.

— Знаю, — ответила Вера и не взяла руку, потому что обе её собственные были заняты папкой. Это вышло случайно, но Дарья всё поняла по-своему и убрала ладонь за спину.

— Я думала, мы поговорим спокойно, как взрослые люди, — сказала она.

— Мы и поговорим. Пойдёмте на кухню.

По дороге Вера заметила, как Дарья скользнула взглядом по обоям, по светильнику, по ряду крючков для ключей. Это был взгляд человека, который не смотрит, а примеряет. Под пальто у неё округлился живот, и Вера отвела глаза, будто увидела то, что ей не предназначалось.

На кухне пахло кашей и подсохшей геранью. На подоконнике стоял горшок с растением, которое Вера выращивала из черенка, а на столе лежала клеёнка в мелкий выцветший цветочек. Глеб остановился у порога и огляделся.

— Ничего не поменяла, — сказал он.

— А что менять?

— Ну, не знаю. Столько лет прошло.

— Садитесь, — сказала Вера.

Они сели. Дарья на край стула, выпрямив спину, Глеб тяжело, сутулясь, как садятся на чужие поминки. Вера поставила чайник на огонь. Папку она положила на подоконник рядом с геранью, лицевой стороной вниз, и по тому, как Дарья покосилась на неё, поняла, что та заметила.

— Мы ненадолго, — начала Дарья. — Не хотим тебя задерживать.

— Вы мне не мешаете.

— Вот и хорошо. Тогда я скажу прямо, без подходов. У нас скоро будет ребёнок.

— Я вижу.

— Мы снимаем комнату, — продолжила Дарья, и голос её дрогнул ровно на нужном слове. — У хозяйки правила, у хозяйки характер. Глеб ездит на другой конец города, я почти не выхожу. А эта квартира стоит пустая, то есть не пустая, но ты здесь одна.

— Я здесь живу, — сказала Вера.

— Конечно. Но ты же понимаешь, что Глеб здесь тоже жил. Он вкладывался. Он ремонтировал, он вешал полки, он проводил проводку на кухне.

— Слушай, — вмешался Глеб, и это «слушай» вышло у него как всегда, не начало фразы, а попытка отвернуться. — Короче, мы не хотим скандала. Мы хотим по-человечески. Ты же понимаешь, что у меня тут доля.

— Какая доля?

— Ну вот эта. Которую мы наживали вместе.

Вера повернулась к чайнику, потому что он как раз начал посвистывать. Это были секунды, в которые можно было не отвечать. Она сняла его, налила кипяток в заварник и поставила на стол три чашки. Не по вежливости. Просто так было заведено в этой кухне: если пришли, пьют.

— Мне юристы сказали, — Дарья говорила теперь мягко, почти ласково, будто объясняла что-то ребёнку, — что в таких случаях всё решается по справедливости. Если муж вкладывал силы и средства, он имеет право. Мы не хотим отнимать у тебя жильё. Мы предлагаем выкупить его долю. Или разменять. Или ты съезжаешь в комнату поменьше, а нам оставляешь основное.

— Какую комнату поменьше?

— Ну, не знаю, есть же варианты. Ты одна, тебе много не нужно.

Это было сказано спокойно, даже с заботой. Вера почувствовала, как у неё медленно, снизу вверх, холодеют кончики пальцев, и положила обе ладони на тёплые бока заварника.

— Верочка, — вдруг сказала Дарья совсем другим голосом, почти сладким. — Я понимаю, что тебе тяжело. Но подумай о ребёнке.

— Я думаю, — сказала Вера. — Я очень много о чём думаю. Вы пейте чай.

Глеб взял чашку и сразу поставил её обратно, потому что обжёгся. Дарья свою не тронула.

— Ты не отвечаешь, — сказала она.

— Я отвечу. Мне нужна одна минута.

Она встала, взяла с подоконника папку и вернулась к столу. Тесёмки были затянуты тугим двойным узлом, который когда-то завязала не она. Вера развязала его ногтями, медленно, и положила папку на клеёнку между чайником и сахарницей.

— Ты что, юристам собралась показывать? — усмехнулся Глеб.

— Нет. Вам.

Бабушка Нонна не доверяла ничему, что нельзя положить в ящик и закрыть на ключ. Это была её вера, а может, и единственная религия: любой листок с печатью казался ей надёжнее человеческих обещаний.

Вера помнила, как маленькой сидела на этой же кухне, на этом же стуле, и смотрела, как бабушка раскладывает по столу квитанции. Каждую разглаживала ребром ладони, каждую складывала вдвое и убирала в картонную папку с тесёмками. Пахло клейстером, чаем и ландышевым мылом.

— Баб, а зачем ты всё хранишь? — спрашивала она.

— Бумага всё стерпит, — отвечала Нонна. — А потом всё расскажет. Запомни, Верочка. Люди забывают, люди врут, люди умирают. А бумага лежит. И ей всё равно, кто громче кричит.

Тогда Вере казалось, что это такая старческая блажь, вроде привычки хранить пуговицы в банке из-под чая. Только потом она поняла, что за этой банкой пуговиц стояла целая жизнь, в которой Нонне пришлось доказывать каждую мелочь: что она здесь живёт, что она эту комнату получила, что она за неё платила.

Когда бабушки не стало, Вера сидела на этой кухне до утра. Не плакала, потому что слёз не было, просто сидела и смотрела на комод в прихожей. Под утро встала, выдвинула нижний ящик и достала папку. Тесёмки были затянуты двойным узлом, бабушкиным, с хитрой петелькой. Вера не стала его развязывать. Просто унесла папку к себе в комнату и положила под подушку, как кладут письмо от человека, которого ещё не успели оплакать.

Потом появился Глеб. Он вошёл в эту квартиру с гитарой и чемоданчиком с инструментами, и сначала всё в нём казалось обещанием: тёплые руки, смех, привычка напевать себе под нос. Он обещал починить звонок, перекрасить косяк, повесить ещё одну полку. Что-то он и правда сделал, а что-то откладывал, откладывал, откладывал, пока откладывание не стало образом жизни.

Вера в то время уже привыкла всё записывать и всё хранить. Не из недоверия, а потому что бабушка научила её, что порядок успокаивает. Каждый чек, каждую квитанцию, каждую расписку мастеру она по привычке клала в ту же папку. Глеб посмеивался.

— Ты как архивариус, — говорил он. — Нонна тебя заразила.

— Пусть лежит, — отвечала Вера. — Места не просит.

Она и не думала, что когда-нибудь это место понадобится.

На кухне стало тихо, только в трубе под раковиной что-то булькнуло и затихло. Дарья смотрела на папку так, как смотрят на предмет, о котором не знают, взорвётся он или нет.

— Что это? — спросила она.

— Бумаги на квартиру.

— Мы тоже принесли бумаги, — Дарья похлопала по своей кожаной папке, но не открыла её.

— Тогда давайте сначала мои. Потом ваши.

Вера открыла обложку. Сверху лежал плотный лист с гербовой печатью, сложенный по старым сгибам. Она развернула его и положила перед Дарьей, придвинув пальцем к краю стола.

— Читайте.

Дарья взяла лист осторожно, двумя пальцами. Губы её шевелились, а глаза бежали по строчкам неровно, перескакивая с абзаца на абзац. Глеб вытянул шею.

— Это что? — спросил он.

— Договор. Бабушка подарила мне эту квартиру ещё при жизни. Я её получила в дар. Не купила, не заработала, не получила в наследство по очереди. Подарок. Так написано.

— Ну, это же ничего не меняет, — Глеб заговорил быстро, чуть выше обычного. — Мы же здесь жили. Мы пятнадцать лет…

— Мы жили здесь, а не пятнадцать лет, — сказала Вера. — Не придумывай цифры.

— Я ничего не придумываю! Я просто говорю, что мы тут вместе…

— Глеб, — сказала Дарья негромко.

Он замолчал. Это было странно: в её голосе не было ни металла, ни нажима, но он замолчал сразу, как замолкают, когда в классе вдруг открывается дверь.

— Дальше, — сказала Дарья.

Вера достала второй лист. Потом третий. Они ложились на клеёнку один за другим, ровно, углом к углу, как карты в пасьянсе. Выписка. Свидетельство. Бумага с мелкой печатью, на которой чьи-то чужие руки аккуратно вывели её имя. Каждый лист она придвигала к Дарье, не к Глебу, потому что поняла: решает здесь не он.

— Теперь про ремонт, — сказала Вера. — Вы говорили, что он вкладывался.

— Он вкладывался, — твёрдо сказала Дарья, но уже без прежней уверенности. — Он сам рассказывал.

— Я охотно верю, что рассказывал.

Вера достала стопку чеков, перехваченную резинкой. Бумага на них давно пожелтела и выцвела, но печатные строчки читались. Она сняла резинку и разложила чеки по столу веером.

— Вот плитка в ванной. Вот двери. Вот проводка на кухне, про которую вы сказали. Глеб её тянул, это правда. Руками. Материалы покупала я. Вот, смотрите, платёж со счёта. Вот банковская выписка.

Дарья взяла выписку. Прочитала и положила. Взяла следующую.

— Подожди, — сказала она. — Это ведь…

— Да, — сказала Вера. — Моё имя.

Глеб заёрзал на стуле. У него на виске блестела капелька пота, и он вытер её рукавом, глядя не на Веру и не на Дарью, а куда-то в район сахарницы.

— Слушайте, ну это же формальности, — сказал он. — Мы вместе жили. Я работал, я приносил деньги. Откуда ты знаешь, чьи там деньги были, у нас же всё в общем котле…

— Знаю, потому что платила с отдельного счёта. Бабушкин, я его потом закрыла. Всё в выписках.

— Господи, Вера, — выдохнул он. — Ты всё собирала. Всё. Как будто знала.

— Нет, — сказала она. — Не знала. Просто так привыкла.

В дверь коротко и вежливо постучали. Все трое повернулись к выходу из кухни. Глеб вздрогнул. Дарья нахмурилась, а Вера, не меняя лица, вытерла руки о полотенце.

— Это соседка, — сказала она. — Подождите.

На площадке стояла Зоя в стёганом халате и мягких тапках, с пустой кастрюлькой в руках, что явно было предлогом. От неё пахло капустным пирогом и валерьянкой.

— Милая, — зашептала Зоя, вытянув шею в сторону кухни. — У тебя ничего не убежало? Я слышу, там голоса, а ты же одна обычно…

— Не убежало, Зоя Андреевна.

— Я вот что скажу. Если надо, я постою тут на площадке. Я человек старый, мне что, мне ничего. А ты не ной, держись. Эти двое сюда ходить не должны, но раз пришли, пусть послушают.

— Я не ною.

— Ну-ну, — сказала Зоя. — Тогда я пойду пирог из духовки достану, а двери оставлю приоткрытыми. На всякий случай.

Вера хотела улыбнуться, но получилось только дёрнуть уголком рта. Она вернулась на кухню, и когда проходила мимо Глеба, он вдруг схватил её за рукав.

— Подожди, — тихо сказал он. — Ну зачем ты так? Ты же понимаешь, что она беременна. Ну зачем при ней?

— А при ком ещё? — сказала Вера и мягко, но решительно высвободила рукав. — Это ведь она пришла со мной разговаривать. Не ты.

Служебный лист лежал в самой глубине папки, под всем остальным, и Вера нащупала его пальцами, не глядя. Он был сложен вчетверо и держался отдельно, в конверте с оторванным уголком. Она достала его и на секунду задержала в руке.

Этот лист она долго не хотела доставать. Не из жалости к Глебу, просто от усталости: разговор с ним тянулся и без этого слишком долго. Но она ясно понимала, что если сейчас не достанет, то сегодняшний день вернётся, и ещё раз, и ещё, пока она не доживёт до того возраста, когда Зоя Андреевна принесёт ей пирог в благодарность за то, что вдова уже не спорит.

— Это последнее, — сказала Вера.

Дарья развернула лист. Вера видела, как у неё дрогнули ресницы, когда глаза дошли до фамилии внизу.

— Подпись, — сказала Дарья тихо. — Это его.

— Его.

— Тут написано, что он не имеет никаких притязаний. Что отказывается от любых требований, связанных с этой квартирой, в том числе в будущем. Что заверено у нотариуса.

— Да.

— Глеб.

Он молчал. Смотрел на клеёнку и теребил край рукава, и в этом жесте не было ничего от того мужчины, который полчаса назад стоял в прихожей с подогретым голосом.

— Глеб, ты знал про эту бумагу.

— Ну… — сказал он наконец. — Это же давно. Я тогда торопился. Мы расставались, мне надо было всё быстро закрыть, а Вера сказала: подпиши, чтобы потом не было вопросов. Я и подписал. Я же не думал, что…

— Что вопросы будут у меня?

— Дарья, подожди.

— Нет, ты подожди, — сказала она, и впервые за весь разговор в её голосе не осталось ни капли сладости. — Ты мне сказал, что здесь у тебя половина. Что Вера согласна на выкуп, просто упрямится из гордости. Что нам достаточно прийти вдвоём, и она уступит, потому что женщины при женщине всегда уступают. Это твои слова.

— Я так считал.

— Ты так считал, — повторила она. — Ты подписал бумагу, что не имеешь прав, и считал, что я об этом не узнаю.

Глеб вдруг резко встал, ударив коленом о ножку стола. Чашки звякнули, чай плеснул на клеёнку, и по цветочкам расползлось коричневое пятно.

— Да что вы все! — выкрикнул он. — Что вы на меня смотрите, как на вора? Я хотел как лучше! Нам негде жить! Ты вообще понимаешь, что мне домой идти некуда? Мать нас не пускает, у неё своя жизнь, хозяйка комнаты завтра скажет собирать вещи. Я думал, Вера одна, места много, она поймёт…

— Поймёт что? — спросила Вера.

Он повернулся к ней, и она увидела, что у него трясётся подбородок. Это был не торжествующий и не злой человек. Это был человек, который долго держал лицо и наконец отпустил.

— Что я не нарочно, — сказал он тихо. — Что я просто не знаю, как теперь.

Вера смотрела на него и ждала, что внутри что-нибудь дрогнет. Ждала честно, как ждут звонка, который всё не звонит. Ничего не дрогнуло. Только руки, лежавшие на клеёнке, вдруг стали тяжёлыми и тёплыми, как перед сном.

— Сядь, Глеб, — сказала она. — Ты чай разлил.

Он постоял, оглядел кухню, как будто искал за что зацепиться, и сел. Вера встала, взяла тряпку и промокнула лужицу на клеёнке. Двигалась она медленно, потому что в этот момент ей важно было что-нибудь делать руками.

— Я не буду тебя гнать, — сказала Дарья. Она сидела очень прямо, и в голосе её прозвучала усталость, которую она, видимо, прятала всё утро. — Но я хочу спросить. Вера, почему вы мне ничего не сказали раньше? Когда мы только… когда я только стала с ним. Вы могли бы.

— Не мне было говорить.

— Почему?

— Потому что вы бы не поверили. Вы бы подумали, что я мщу.

Дарья молчала. Потом тихо, как будто самой себе, сказала:

— Да. Подумала бы.

Она сложила отказ вчетверо, по старым сгибам, и вернула его Вере. Положила на клеёнку и придвинула пальцем. Вера взяла и увидела, что пальцы у неё слегка дрожат.

— Мы пойдём, — сказала Дарья. — Глеб, возьми куртку.

— Дарья…

— Возьми куртку.

Она встала, одёрнула пальто, заметила своё отражение в тёмном стекле духовки и на секунду замерла, разглядывая женщину, которая на неё смотрела. Потом повернулась к Вере.

— Извините, — сказала она. — За утро.

— Не за что.

— Есть за что, — ответила Дарья и пошла к выходу.

Глеб поплёлся следом. В прихожей он долго возился с курткой, никак не попадая в рукав, и Вера не помогла ему, а только стояла в проёме кухни, держа в руках пустую обложку и тряпку.

— До свидания, — сказал он и, не дожидаясь ответа, вышел на площадку.

Дверь прикрылась. На лестнице послышались шаги, потом голос Зои Андреевны: «Ну, дорогие, сами спускайтесь, а я пирог проверю». Потом тишина.

Вера прислонилась плечом к косяку. Руки, державшие папку, вдруг мелко затряслись, как после долгой переноски тяжёлого, и она сунула их под мышки. Чай на столе остыл. Гречка в кастрюле остыла. Где-то далеко за стеной сосед включил телевизор, и по трубе поплыл ровный голос диктора.

Она дошла до стула, села и вдруг поняла, что за всё утро не выпила ни глотка.

Звонок хрипнул минут через десять. Один раз, коротко, будто у человека не хватило решимости.

Вера не пошевелилась. Она сидела над разложенными листами и смотрела на пятно на клеёнке, которое уже подсыхало и превращалось в светлый ободок. Звонок хрипнул снова, и теперь она встала.

На пороге стоял один Глеб. Куртка застёгнута криво, воротник вывернут. Он не поднимал глаз.

— Она в машине, — сказал он. — Ждёт внизу. Не знаю, ждёт или не ждёт. Я ненадолго.

— Говори.

— Я не за квартирой. Не думай. Я просто… — он потёр лоб ладонью. — Можно мне войти?

— Здесь поговорим.

Он кивнул, будто ждал такого ответа. Постоял, глядя на коврик, на котором когда-то оставлял свои ботинки.

— Это ведь ты её не поменяла, — сказал он вдруг. — Кнопку звонка. Я обещал и не сделал.

— Ты многое обещал.

— Я знаю. Слушай, Вер. Я правда не знаю, что ей говорить. Она теперь на меня смотрит, как на чужого. Ты видела, как она смотрела.

— Видела.

— Я же не плохой человек.

— Я не говорила, что плохой.

— Тогда почему так?

Вера вздохнула. Ей хотелось сказать много. Что он никогда не был плохим, просто был лёгким, как сквозняк, а сквозняк не держит ни дверей, ни людей. Что она жила рядом с ним, ожидая, пока он закончит начатое, и в какой-то момент перестала ждать. Но говорить всё это в дверях казалось слишком длинным и слишком похожим на упрёк.

— Ты ей соврал, — сказала она. — Про меня и про квартиру. Не я, а ты. Вот и всё.

— Я знаю.

— Тогда иди и скажи ей это сам. Не про меня. Про себя.

— Она не станет слушать.

— Станет. Если ты не будешь оправдываться.

Глеб поднял глаза. Они у него были красные, но не от слёз, а скорее от недосыпа и злости на самого себя.

— А если не станет?

— Тогда это будет её решение, а не моё.

Он кивнул. Постоял ещё и вдруг, неловко, как мальчишка, протянул ладонь.

— Прости. Не за сегодня. За всё остальное.

Вера посмотрела на эту ладонь. Широкую, с белым шрамом у основания большого пальца, который она когда-то перевязывала носовым платком. Пожать её было бы просто. Не пожать тоже было бы просто. Но она вдруг почувствовала, что любой из этих жестов станет приговором, и она не хочет выносить его ни в какую сторону.

— Иди, Глеб, — сказала она. — Она ждёт.

Он опустил руку, ещё раз кивнул и пошёл вниз. Шаги его затихли на втором этаже, там, где жила Зоя, и дальше, и дальше.

Вера закрыла дверь и повернула замок. Потом ещё раз, до упора.

На кухне всё осталось на своих местах: листы на столе, остывший чай, подсохшее пятно на клеёнке. Вера собрала бумаги в том же порядке, в каком доставала. Договор. Выписка. Чеки, которые она снова перехватила резинкой. Отказ, сложенный вчетверо по старым сгибам.

Она подержала его немного в руках. Лёгкий, шершавый, с чужой подписью. Семь строчек, которые когда-то казались ей формальностью, а сегодня весили столько, что на них можно было удержать целую жизнь.

«Бумага всё стерпит, — подумала она. — А потом всё расскажет».

Бабушка оказалась права, как была права почти во всём, кроме одного: не нужно было прятать эту правду до такой степени. Можно было показать её раньше, по-простому, на этой же кухне, без печатей и без свидетелей. Но тогда никто бы не поверил.

Она сложила листы в папку, закрыла обложку и затянула тесёмки. Сначала один узел. Потом второй, с хитрой петелькой, которой научила её бабушка. Узел вышел чуть кривее, чем у Нонны, но держал.

В дверь снова постучали, негромко, костяшками.

— Милая, — сказала Зоя Андреевна с площадки. — Ушли?

— Ушли.

— Живая?

— Живая.

— Тогда я с пирогом.

Вера открыла. Зоя стояла с блюдом, накрытым полотенцем, и пахло от неё капустой, луком и тёплым тестом. Она посмотрела на Веру внимательно, чуть склонив голову, как смотрят на ребёнка после болезни.

— Не плачешь, — констатировала она.

— Не плачу.

— И правильно. Ты слёзы побереги. Они тебе ещё на что-нибудь хорошее пригодятся. На радость, например.

— Заходите, Зоя Андреевна.

— Ага. Только сначала скажи: а что в папке-то было?

— Бабушкины бумаги.

— Ну-ну, — покивала Зоя. — Нонна, она знала. Она мне, помню, говорила: «Зоя, главное — не крик, главное — бумага». А я смеялась.

Они вместе сидели на кухне до самого вечера. Зоя резала пирог ножом с деревянной ручкой, а Вера заново грела гречку. Потом Зоя рассказывала про свою племянницу, которая вышла замуж за человека с лодкой, и про лодку, которая оказалась не его, и ни о чём больше не спрашивала. Вера слушала вполуха и смотрела в окно, где над двором медленно темнело. Пятно на клеёнке высохло и превратилось в бледный ободок, похожий на круг от воды.

К ночи Зоя ушла. Вера вымыла посуду, вытерла стол и убрала папку обратно в нижний ящик комода, под квитанции за свет. Ящик закрылся туго, как закрывался всегда.

Потом она достала из шкафа в прихожей коробку с инструментами, которую Глеб когда-то оставил, не забрав. Нашла отвёртку, плоскую, с потёртой жёлтой ручкой. Встала на табуретку, сняла с косяка пластиковую крышку звонка и увидела два проводка, окислившихся и посеревших. Один из них держался на одном волоске.

Всё это время причина была здесь, в двух пальцах от её головы.

Она зачистила проводок ножом, подтянула винт и закрутила его до упора. Пальцы слушались. Крышка встала на место с тихим щелчком.

Вера спустилась с табуретки, вышла на площадку и закрыла за собой дверь. Постояла секунду, слушая тишину подъезда, и нажала на кнопку.

Звонок прозвучал ровно и чисто, одной высокой нотой, какой он, должно быть, звучал в тот день, когда его ввинчивали в этот косяк.

Она вошла, не торопясь, и впервые за долгое время не стала проверять замок дважды.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Бывший муж с новой женой пришли требовать мою квартиру, а я просто открыла папку