Во вторник утром Алла нашла в стаканчике синюю щётку с протёртой щетиной. Сергей сказал, что щётка не его. К вечеру она узнала о своём муже то, чего не ждала: пароль от телефона, мокрое полотенце, запах шипра и один давний разговор.
Щётка стояла в стаканчике между моей и Сергеевой. Синяя, жёсткая, с щетиной, протёртой до лысины с одного бока.
Алла взяла её двумя пальцами, как берут что-то горячее, и поднесла к свету. Щетина была сухая, но у основания ещё темнела влага, и пахло от неё мятой, не той, что в их пасте. Другой. Резкой, аптечной.
Будильник в спальне показывал 6:47. Она не спала с четырёх.
Вода в кране шумела, и Алла не сразу услышала, как за дверью скрипнула половица. Сергей стоял в коридоре в майке, с полотенцем на плече, и щурился от света.
— Ты чего тут стоишь? — спросил он хрипло.
— Чья это?
Она повернулась и показала щётку. Он посмотрел на неё долго, будто читал мелкий шрифт, потом перевёл взгляд на стену рядом с её головой.
— Не знаю. Может, Верина.
— У Веры розовая.
— Ну, значит, новую купила.
— Старую, Серёж. Синюю. Протёртую.
— Алла, мне на работу. Давай вечером.
Он взял с полки бритву, зачем-то проверил лезвие большим пальцем и закрыл дверь ванной изнутри. Щёлкнула задвижка. Раньше они не запирались. Двадцать лет не запирались.
Алла положила щётку на край раковины. Потом подумала и вернула в стакан, точно на то же место, под тем же углом, чтобы не заметил. И сама испугалась, как ловко у неё это вышло.
На кухне она включила плиту, поставила кастрюлю с водой и стала смотреть, как со дна поднимаются первые пузырьки. Овсянку она варила по привычке, никто её не просил. Вера ела хлопья, Сергей пил кофе стоя.
Где-то в голове, ниже мыслей, уже сидело слово. Она не произносила его. Она вообще старалась не думать словами, только руками: помешать, подсыпать соль, убавить огонь.
Вера появилась в половине восьмого, с мокрыми после душа волосами и наушником в одном ухе. Шестнадцать лет, сто шестьдесят восемь сантиметров, на левой скуле родинка, которую она терпеть не могла и закрывала тональным кремом. Она села на табурет и вытянула ноги в шерстяных носках на соседний стул.
— Опять каша, — сказала она.
— Опять.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Ты в ванной щётки видела?
Вера вынула наушник. Секунду смотрела в стол, потом потянулась за ложкой.
— Какие щётки?
— Синяя там стоит. Не наша.
— А, — сказала Вера и зачерпнула кашу. — Наверное, папина запасная.
— Папина красная.
— Ну, запасная другого цвета.
Она ела быстро, не поднимая головы, и Алла вдруг заметила, что дочь ни разу не спросила, зачем взрослая женщина в семь утра разглядывает зубные щётки. Это было странно. Вера спрашивала про всё: про соль, про цены, про то, почему у соседки лает собака.
За стеной зашумела вода. Сергей мылся долго. Дольше обычного.
— Вер, ты ничего не знаешь?
— Мам, я опаздываю.
— Я спросила.
— И я ответила.
Дочь встала, поставила тарелку в раковину и ушла в прихожую. Хлопнула дверца шкафа, зазвенели ключи на крючке. Алла слушала. Один из крючков тихо стукнул о стену, и она поняла, что не хватает не только щётки. Не хватало ещё чего-то, и она никак не могла назвать чего.
Сергей вышел из ванной бритый, пахнущий своим лосьоном, и поцеловал её в висок. Раньше она бы не заметила, а сегодня заметила: поцелуй был быстрый и виноватый.
— Вечером поговорим, — сказал он. — Честное слово. Ты просто накрутила.
— Я ничего не накручивала. Я спросила про щётку.
— Вот именно.
Дверь закрылась. На подоконнике в кухне остался его недопитый кофе, и по краю кружки шло тёмное кольцо. Алла смотрела на это кольцо, пока оно не высохло.
На работу она ехала на трамвае, и стекло было в морозных узорах, как в детстве. Она отогрела ладонью кружок и смотрела на серую улицу. Бухгалтерия управляющей компании встретила её запахом тёплой пыли от принтера и чужого растворимого кофе.
— Алл, ты бледная, — сказала Лидия Петровна из соседнего кабинета, не отрываясь от монитора.
— Не выспалась.
— Это годы. После сорока сон уже не тот.
— Мне сорок один.
— Вот и я про то.
Алла села за стол, включила компьютер и открыла таблицу по коммуналке за январь. Цифры плыли. Дом на Садовой, дом на Кольцовской, дом на Ленина. Кольцовская. Она вдруг споткнулась об это слово и не поняла, почему. Просто улица, одна из сорока в районе.
К десяти она набрала сестру. Тамара жила в Ярославле, работала диспетчером на автобазе и говорила так, будто всё время кричит в рацию.
— Ну? — сказала она вместо приветствия.
— Что ну?
— У тебя голос, как будто ты в подвале.
— Я нашла щётку.
— Какую щётку?
— Зубную. Чужую.
В трубке стало тихо. Слышно было только, как у Тамары на фоне кто-то ругается по рации про разгрузку.
— Так, — сказала Тамара. — Цвет?
— Синяя.
— Мужская, значит. Бабы покупают розовые, зелёные, а синие берут мужики и дети. Телефон его смотрела?
— Я не смотрю.
— А пора. Вечером, когда спит. Или прямо сегодня, пока он на работе. Он у тебя где пароль держит?
— Тамара.
— Что Тамара? Я в девяносто девятом своего Игоря на этом поймала. Там фотографии были, я чуть монитор не разбила. Смотри, Алка, не будь дурой. Мы с тобой в мать, мы терпим до последнего, а потом удивляемся.
— Я не терплю.
— Ты четыре года вообще не спрашивала, почему он задерживается.
— Он работает.
— Все работают.
Алла сжала трубку так, что побелели костяшки. Она не заметила, как это произошло, просто опустила взгляд и увидела свои пальцы, словно чужие.
— Я перезвоню.
— Звони. И слушай меня, пароль у него наверняка Верин день рождения или дата свадьбы.
Гудки. Алла положила телефон на стол экраном вниз и долго смотрела на степлер. Чёрный, с трещиной на пластике. Таких степлеров на работе было двенадцать штук, и ни один не пробивал больше десяти листов.
Пароль к телефону Сергея она знала. Конечно, знала. Он сам однажды сказал, давно, на кухне, когда искал очки: «Если что, там четыре единицы и ноль». Тогда ей это показалось смешным и трогательным. Теперь она подумала: четыре единицы и ноль. Никакой даты. Никакой хитрости. Человек, которому нечего скрывать.
Или человек, который понимает, что такой пароль никто не станет пробовать.
Дома она оказалась в обед, потому что отпросилась под предлогом очереди в поликлинику. Лидия Петровна покачала головой и сказала только: «Иди, иди». В автобусе пахло мокрыми шубами. Алла стояла у окна, держалась за поручень и на каждой остановке ловила себя на том, что считает.
Двор был пустой и белый. Возле второго подъезда стоял чей-то сугроб, облепленный окурками, на лавке сидела соседка Фаина Ивановна, в тулупе поверх халата, в вязаной шапке с помпоном. Шестьдесят три года, рост сто пятьдесят два сантиметра, на левом глазу бельмо, из-за которого она всегда слегка поворачивалась правым боком к собеседнику.
— Алка, ты чего днём? — спросила она, не здороваясь.
— Забыла папку.
— А я думаю, чего это у вас то и дело то в одну, то в другую сторону ходят.
— Кто ходит?
Фаина Ивановна повернулась к ней правым боком, и Алла встретилась с живым тёмным глазом.
— Да я что. Я так, мимо. Ходит человек, пожилой, в коричневом пальто. Недели две уже. Заходит около одиннадцати, выходит в начале первого. Я думала, электрик какой. Или сантехник по счётчикам.
— В коричневом пальто?
— С сумкой такой клеёнчатой, в клетку. Раньше такие на рынок брали.
— Пожилой, — повторила Алла.
— Ну лет семьдесят. Или шестьдесят пять. Он, знаешь, в подъезде от него пахнет. Шипром.
— Чем?
— Шипром. Одеколон такой. Мой отец им брился. Я как на лестнице учуяла, так сразу в детство улетела.
Алла стояла и держала в руке ключи. Они были тёплые от её ладони. Она вдруг подумала, что надо бы улыбнуться, потому что Фаина Ивановна смотрела на неё слишком внимательно.
— Спасибо, — сказала она. — Я проверю у мужа, может, он вызывал кого.
— Конечно, милая. Ты только не пугайся. Я просто, как соседка.
В подъезде действительно пахло. Тонко, едва уловимо, на втором этаже сильнее, на третьем слабее. Алла остановилась на площадке, закрыла глаза и вдохнула. Цитрус, что-то хвойное, сладковатая горечь. Шипр. Так пахли мужчины из детства: дядя Коля, учитель труда, сосед по даче.
Она поднялась на четвёртый этаж и долго не попадала ключом в замок, потому что руки дрожали. Пришлось взять ключ в обе ладони и вставить как следует.
В квартире было тихо. Чуть теплее, чем она оставила утром. И пахло. Сильнее, чем в подъезде.
Алла замерла в прихожей, не снимая сапог. Пол под ногами был в светлых следах от чужой обуви, подсохших, уже без влаги. Она присела и потрогала один пальцем. Это была не Сергея обувь: слишком широкий след, и подошва с острым краем, будто сапог давно не новый и сильно сношенный.
Сердце не сжалось и не провалилось. Оно просто стало работать громче, и в ушах появился ровный шум, как у воды в трубе.
Дверь в ванную была приоткрыта. Из щели тянуло влажным теплом. Алла толкнула её плечом.
На зеркале ещё не сошёл пар. Он лежал мутной плёнкой с одним чистым пятном, где кто-то протёр ладонью. На батарее висело полотенце, серое, байковое, не из их набора, с вышитым в углу красным петухом. Старое, застиранное, с потёртой каймой.
В стаканчике стояли три щётки. Розовая, красная и синяя, с мокрой щетиной.
— Господи, — сказала Алла вслух, и голос эхом отозвался в кафеле.
Она выскочила в комнату, потом на кухню, потом в спальню. Кровать была застелена так, как она оставила её утром. На кухне в раковине стояла одна чашка, чужая, с коричневым ободком от чая. На столе лежала горбушка хлеба, срезанная аккуратно, тонко, почти прозрачно, так в её семье никто не резал.
За окном, во дворе, шёл человек.
Она увидела его мельком, сверху, между шторой и рамой. Невысокий, прямой, в коричневом драповом пальто и серой кроличьей шапке. В руке у него была клетчатая клеёнчатая сумка. Он шёл медленно, обходя сугроб, и осторожно ставил ногу, как ходят те, кто боится поскользнуться.
Фаина Ивановна на лавке подняла руку и что-то сказала ему. Он кивнул и пошёл дальше.
Алла стояла у окна с прижатой к груди ладонью. Ей хотелось закричать, но кричать было некому. Ей хотелось сесть, но сесть было некуда: везде были его, чужого, следы.
Через три секунды она уже бежала по лестнице, на ходу застёгивая пуховик. Ключи остались в двери, она вернулась, выдернула их, чуть не обронила, захлопнула дверь и снова побежала. На втором этаже в нос ударил шипр.
Она догнала его на углу, у аптеки. Он стоял на светофоре, ожидая зелёного, и смотрел на красный сигнал так внимательно, как смотрят дети или очень старые люди.
Алла остановилась в трёх шагах позади него. Не окликала. Просто шла следом, держа дистанцию, как в плохом фильме. Ей было одновременно стыдно и страшно любопытно.
Загорелся зелёный. Он пошёл, чуть прихрамывая на левую ногу. Сумка стукнула его по колену, и он перехватил её другой рукой.
Они миновали два квартала. Он повернул на Кольцовскую, и Алла вспомнила про таблицу в офисе. Дом четырнадцать, дом шестнадцать. Старые трёхэтажки, жёлтые, с облупившейся штукатуркой и проржавевшими балконами. Он остановился возле девятнадцатого.
Там он сунул руку в карман, достал ключ на синей ленточке, не на кольце, а именно на ленточке, и стал искать замочную скважину. Скважина была внизу, у самой земли, на тяжёлой двери с жестяной табличкой «Комнаты».
Ключ на синей ленточке.
Этот ключ Алла знала. Именно этот: голубая атласная лента, завязанная узлом, потёртая на сгибах. Она видела такой в прихожей у Сергея в левом ящике комода, под старыми квитанциями. Три недели назад искала скотч и наткнулась. Подумала тогда: от гаража. У них не было гаража.
Она шагнула вперёд.
— Простите, — сказала она.
Он вздрогнул всем телом, ключ выпал из пальцев и звякнул о ступеньку. Обернулся. Лицо оказалось узким, коричневым от ветра, с глубокими складками от носа к подбородку и светлыми, почти прозрачными глазами. Брови белые. Усы подстрижены ровной щёточкой.
Она вдруг поняла, что знает эти глаза. Знает эту линию подбородка, эту манеру держать голову чуть набок.
— Здравствуйте, — сказал он, и голос оказался тихим, чуть надтреснутым.
— Вы у меня дома были.
— Я? — Он нагнулся за ключом, и Алла заметила, как дрожит его рука. — Нет, что вы, барышня. Вы ошиблись.
— Вы мылись в моей ванной. У вас полотенце с петухом. Вы чистите зубы синей щёткой.
Он выпрямился, держа ключ, как оправдание. Посмотрел на неё. Потом на землю, потом снова на неё.
— Алла, — сказал он.
— Откуда вы знаете моё имя?
— Я вас видел один раз. На свадьбе. Вы были в белом.
У неё закружилась голова. Она оперлась о перила крыльца, и холод железа обжёг ладонь сквозь перчатку.
— Анатолий Иванович.
— Он самый, — сказал он и неловко улыбнулся. — Свёкор бывший. То есть не бывший, а… Простите, я не умею. Сережа велел не показываться.
Комната оказалась на втором этаже, в конце коридора, где пахло кошками и сваренной вчера капустой. Дверь была обита дерматином, выцветшим до бежевого. Анатолий Иванович открыл её, пропустил Аллу вперёд и сам остался на пороге, как гость.
— Проходите. У меня не убрано.
Убрано было так, как убирают в казарме. Узкая железная кровать, застеленная серым одеялом с тремя полосами по краю. Тумбочка с радиоприёмником «Спидола». Стол у окна, на нём клеёнка в мелкую клетку и кружка с рисунком ромашек. Электрический чайник на подоконнике. Окно заклеено полосками бумаги.
На гвозде над кроватью висела фотография. Алла подошла ближе. Мальчик лет восьми, коротко стриженный, на фоне какого-то колхозного двора, держит за уздечку лошадь. Улыбка косая, с щербиной.
— Сергей, — сказала она.
— Ага. Девяносто первый год. Я тогда на ферме работал.
Она опустилась на единственный табурет. Он остался стоять у двери, прижимая к груди свою клетчатую сумку.
— Вы снимаете эту комнату?
— Сергей снимает. Платит за меня.
— Сколько?
— Не знаю. Он не говорит. Двенадцать, кажется.
— Двенадцать тысяч, — машинально поправила Алла.
— Ну да.
Она смотрела на железную дужку кровати, на полосатое одеяло, на кружку с ромашками. Где-то внутри, глубже мыслей, раздавался глухой звон, как от упавшего на кафель металлического предмета.
— Почему вы не у нас?
— Так вы же сказали.
— Что я сказала?
Он переступил с ноги на ногу, и пол скрипнул.
— Двенадцать лет назад. На кухне. Я приезжал на Новый год, а вы с Серёжей в комнате кричали. Я в коридоре стоял с гостинцами. Вы сказали, что ноги моей в вашем доме не будет, потому что я его бросил, и что, если ещё раз появлюсь, вы выставите меня за дверь. Я запомнил.
Алла медленно подняла на него глаза. Внутри что-то качнулось и встало на место с неприятным щелчком. Она вдруг вспомнила. Тот Новый год, холодная курица на плите, Сергей с красными пятнами на скулах, она сама в халате, с бигуди, с вытянутым вперёд подбородком. Двенадцать лет назад. Тогда Верочке было четыре.
Она говорила это. Не про сегодня, не про сейчас. Про человека, который ушёл от жены и сына в девяносто четвёртом и вернулся через двадцать лет с подарками и желанием обнять внука. Она сказала это тогда, потому что Сергей плакал ночами, потому что рассказывал ей про отцовский ремень и пьяные ночи, потому что она, Алла, защищала мужа.
— Я была молодая, — сказала она.
— И правильно. Вы защищали.
— Я не хотела.
— Хотели. Это нормально.
Она вздрогнула от этих слов. «Это нормально». Так говорила её мать, когда ничего не было нормально.
— Почему вы здесь? — спросила она. — В нашем городе. Зимой.
Он долго молчал. Потом поставил сумку на пол, расстегнул пальто и сел на кровать. Одеяло прогнулось под его весом, и пружины тонко запели.
— Дом у меня в Рязанской области, в Сасове. Зимой в январе котёл встал. Сосед сказал: «Анатолий, у тебя труба лопнула». Я месяц у соседа жил, потом он говорит: «Не могу больше, жена против». Я позвонил Сергею.
— Когда?
— Двадцатого января.
— Он мне не сказал.
— Он боялся.
— Чего?
— Вас.
Слово упало на пол, как мокрая тряпка. Алла почувствовала, как у неё горят уши. Ей стало жарко в пуховике, но снимать его она не стала.
— Ванна у меня в коммуналке общая, — продолжил он тихо. — Горячей воды нет. Дают с пяти до семи, и то когда соседи не моются. А я по привычке, мне надо утром. Я в колхозе привык, чтоб утром баня или обливание. Сергей сказал: «Приходи, пока Алла на работе, там помоешься». Я две недели ходил. Я чисто, Алла. Я после себя всё вытираю. Только вот щётку забыл убрать вчера. Простите.
Она не ответила. Смотрела на ромашки на его кружке, на клеёнку, на покрытую инеем форточку. Внутри было пусто и светло, как после долгого дождя.
— Вы лезли в мои вещи?
— Что вы. Я только в ванной. И на кухне хлеб резал, но это я спросил разрешения у Серёжи.
— У Серёжи.
— Он сказал: «Бери, что хочешь».
— Мой муж, — сказала Алла медленно, — сказал вам брать, что хотите, из моего дома. И не сказал мне ни слова.
Анатолий Иванович поднял на неё светлые прозрачные глаза. Они были мокрые, но слёзы не текли, стояли у самого края.
— Вы на него не сердитесь, — сказал он. — Он добрый. Он с детства добрый. Я его не растил, но он вырос добрым. Это вы его такого сделали.
У окна зашумели голуби. Алла сидела на табурете, согнувшись, и водила пальцем по клеёнке: по клеточке, по клеточке, по клеточке. Клеёнка была липкая, хозяйская, давно не мытая.
В коридоре хлопнула чья-то дверь, раздался женский голос: «Ты куда мою кастрюлю дел, паразит?» Мужской голос ответил чем-то неразборчивым.
— Тут можно жить? — спросила она.
— Можно.
— Вы врёте.
— Немного, — согласился он и впервые улыбнулся. Щербинка между зубами оказалась точно такая же, как на фотографии у сына. — Холодно. Батарея тёплая, но ненастоящая. Соседи пьют по выходным. Но у меня радио. И я привык.
— К чему?
— Что мало места. Я всю жизнь в маленьком.
— Это не оправдание.
— Я не оправдываюсь.
Она подняла глаза. Он смотрел не на неё, а на фотографию над кроватью.
— Я его бросил, — сказал он ровно. — Я это знаю. Мне не надо прощения. Мне надо было посмотреть на него. Я приехал не за деньгами и не за домом. Я хотел внучку увидеть. Один раз. Но Сергей сказал: «Подожди». Он как-то собирался вам сказать.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько он собирался?
Он развёл руками. Сумка на полу чуть покачнулась.
— Три недели.
— Три недели, — повторила Алла.
Она поднялась. Табурет скрипнул. Ноги были ватные, как после температуры, но стояла она прямо.
— Вера знает?
Анатолий Иванович замялся, и этого было достаточно.
— Она приходила, — сказал он наконец. — Один раз, в субботу. Принесла пирожки. Сказала, что мама пекла, а мама не знает, что она их взяла.
— Мои пирожки?
— С капустой.
Алла прижала ладонь ко рту. В этот миг ей ужасно захотелось рассмеяться, а потом заплакать, а потом ударить кого-нибудь. Но не его. Он сидел, сухонький, с узкими плечами, в серой жилетке поверх рубашки, и держал руки на коленях, как школьник.
— Мне пора, — сказала она.
— Конечно.
— Я ничего вам не обещаю.
— И не надо.
Она дошла до двери, взялась за ручку, и вдруг остановилась, не оборачиваясь.
— Почему вы синюю щётку не прятали?
— Какую?
— Свою. В стакане. Вы же понимали, что я увижу.
Он молчал так долго, что она обернулась. Он стоял у кровати, прямой, как гвоздь.
— Не знаю, — сказал он. — Может, хотел, чтоб увидели.
В комнате пахло шипром. Теперь она узнала этот запах окончательно, и он больше не казался чужим.
Сергей пришёл домой в четверть седьмого, с полным пакетом из «Пятёрочки» и пакетом поменьше из аптеки. В прихожей он стряхнул с шапки снег, повесил куртку на крючок и крикнул в глубину квартиры:
— Алла, я купил твои любимые зефирки!
Она сидела на кухне. Перед ней на столе лежала синяя щётка, ключ на голубой ленточке, а между ними стояла чашка с остывшим чаем. Свет не включен, горела только лампочка над плитой.
Он вошёл, увидел и остановился. Пакеты выскользнули из рук, один упал, и по линолеуму покатились две банки горошка.
— Алла.
— Садись.
— Алла, послушай.
— Садись, Сергей.
Он сел напротив, и стул под ним скрипнул. Волосы у него были растрёпаны шапкой, на щеке остался красный след от шарфа. Сорок четыре года, рост сто восемьдесят один, залысины на висках, которых она раньше не замечала, и вдруг стали видны, будто кто-то включил лампу.
— Я хотел сказать, — начал он.
— Три недели.
— Что?
— Ты хотел сказать три недели. Сегодня утром ты сказал: «Не знаю, может, Верина». Ты смотрел мне в глаза и врал.
— Я не врал.
— Врал.
Сергей опустил голову. Положил ладони на стол, плоско, как на допросе.
— Я боялся, — сказал он.
— Меня.
— Тебя. Да.
— Чего именно?
— Что ты скажешь… что ты скажешь то же, что тогда.
Алла встала, подошла к окну и посмотрела на темнеющий двор. На лавке, где днём сидела Фаина Ивановна, лежал нетронутый снег.
— Что я сказала тогда?
— Ты знаешь.
— Скажи ты.
— Что ноги его в доме не будет.
— И ты поверил.
— Я не верил. Но ты была права. Я тогда сам хотел, чтоб ты так сказала. Ты за меня сказала. Я потом двенадцать лет думал: а если бы я сам так мог.
Она обернулась. Он сидел, не поднимая глаз, и крутил в пальцах резинку от пакета.
— Я не знала, что ты так думал.
— Я и сам не знал.
— Двенадцать лет, Серёжа.
— Ага.
— И мы ни разу не говорили.
— А что говорить?
Алла вдруг почувствовала усталость, такую тяжёлую, что захотелось лечь на пол прямо здесь, на кухне, и закрыть глаза. Она села на подоконник, прямо на холодный пластик, и обняла себя за плечи.
— Я думала, у тебя кто-то есть, — сказала она.
— Что?
— Щётка. Синяя. Мужская. Я думала, ты приводишь кого-то. Кого-то с одеколоном.
Сергей вскинул голову. Лицо у него вытянулось, губы дрогнули, и вдруг он засмеялся. Коротко, нервно, потом ещё раз, и закрыл ладонью рот.
— Прости, — выдавил он. — Я не над тобой. Просто… отец. Он эту щётку в аптеке за тридцать рублей выбирал полчаса. Я стоял и думал: господи, как я женщине объясню.
— Мне нечего объяснять.
— Алла.
— Я себе уже всё объяснила. Мне надо знать другое.
Она говорила тихо, почти ровно, и сама удивлялась этому голосу. Он принадлежал не ей, а какой-то взрослой женщине, у которой всё под контролем.
— Ты обманывал меня три недели. Не потому, что боялся моих слов. Ты боялся, что я окажусь права, и тебе придётся с этим жить.
— Я…
— Дай договорить. Ты купил комнату на Кольцовской. Платишь двенадцать тысяч. Откуда ты их берёшь?
Он замялся, и она увидела, как на шее у него дёрнулся кадык.
— Откладывал. С премии.
— Какой премии?
— Мартовской.
— Мартовской ещё не было.
— С декабрьской.
— Декабрьскую мы потратили на Верины курсы.
— Алла.
— Серёж.
Он потёр лоб обеими руками, как человек, которого с утра били по голове.
— Я взял подработку, — сказал он наконец. — Сторожем. В ночь с пятницы на субботу, и ещё два раза в неделю. Ты думала, я задерживаюсь на складе.
— Я думала, ты на складе.
— Я и на складе. А потом ещё на стоянке.
Алла закрыла глаза. На внутренней стороне век плыли розовые пятна. Она вспомнила его серые недосыпанные утра, и чёрные круги, и то, как он засыпал за ужином над тарелкой. Она ещё говорила тогда: «Ты у меня совсем без сил». И думала: возраст.
— Ты мог бы сказать, — произнесла она.
— Знаю.
— Ты мог бы сказать мне, что у отца лопнула труба.
— И что бы ты ответила?
Она открыла глаза. Он смотрел на неё прямо, без вызова, а как будто честно спрашивал. Это был честный вопрос, и ответ на него она не знала.
— Не знаю, — сказала Алла.
— Вот и я не знал.
Вера вернулась в семь, тихо, на цыпочках, и остановилась в дверях кухни, увидев родителей. Рюкзак соскользнул с плеча и повис на локте. Она сначала посмотрела на отца, потом на мать, потом на стол.
— Ага, — сказала она.
— Что ага? — спросила Алла.
— Ничего. Просто я так и знала, что сегодня.
— Ты знала.
— Мам, ну давай без трагедии. Я не хотела врать.
— Ты принесла дедушке мои пирожки.
— Он голодный был.
Вера поставила рюкзак на пол, сняла шапку и пригладила волосы ладонью. Родинка на скуле проступала сквозь тон, как маленькая тёмная звёздочка.
— Он вообще нормальный, — сказала она. — Читает много. Про лошадей рассказывает. У него в Сасове лошадь была, представляешь, до пятнадцати лет жила.
— Вер.
— Что?
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что ты бы начала кричать.
— Я не кричу.
— Ты тихо кричишь. Это хуже.
Алла открыла рот и закрыла его. Сергей кашлянул, но не вмешался.
— Я тихо кричу, — повторила она.
— Мам, ты не обижайся. Ты так всю жизнь делаешь. Говоришь спокойно, а мы сидим и боимся. Дед боится, папа боится. Я тоже боюсь, но мне шестнадцать, я хоть орать могу.
— Ты не орёшь.
— Могу, — уточнила Вера. — Просто не буду.
Она прошла к холодильнику, достала кефир, налила в стакан и выпила стоя, глотая жадно. Потом вытерла рот тыльной стороной ладони, совсем как Сергей, и Алла вдруг увидела в ней всю семью: этот жест, эту родинку, этот наклон головы.
— Я не хотела, чтоб вы ругались, — сказала Вера уже мягче. — Я думала, вы сами поймёте. Дед не плохой, мам. Он старый и одинокий. Он мне рассказал, как ушёл. Он тогда пил, а потом бросил. Просто не смог вернуться.
— Не смог.
— Ну да. Стыдно было.
— Стыдно, — повторила Алла.
В кухне запахло мокрой шерстью от Вериной куртки и сладким, ванильным от пакета с зефиром. Банки с горошком так и лежали под столом.
Сергей наклонился, поднял одну, поставил на столешницу. Потом вторую. Руки у него дрожали.
— Ты чего? — спросила Вера.
— Ничего. Собираю.
— Папа.
— Я просто собираю.
Алла смотрела на мужа и на дочь, и в груди у неё шевелилось что-то неповоротливое, как большая рыба на дне. Она не знала, как назвать это чувство. Не злость. Не обида. Что-то вроде стыда, но стыд она уже знала, а это было новее и тяжелее.
— Сколько ему лет? — спросила она.
— Семьдесят один, — ответил Сергей.
— Он один живёт?
— Всегда один.
— Жена?
— Мама моя в две тысячи восьмом уехала к сестре в Липецк. С ним они не жили с девяносто четвёртого. Там была женщина, она потом тоже ушла. Он двадцать лет сам.
— А ты ни разу не звал.
— Я звонил. Он не приезжал. Говорил: «Не хочу мешать».
— И вот приехал.
— Труба лопнула.
Алла хмыкнула. Нервно, коротко. Из-за трубы человек приехал к сыну, и пробыл в этом городе три недели, не показываясь на глаза, мылся в чужой ванной тайком, чистил зубы синей щёткой и хлеб резал почти прозрачно, как в голодном детстве.
Нет. Это уже было что-то из её жизни. Она сама так резала хлеб. Откуда у неё эта привычка? Мать резала так. Мать выросла в послевоенное время, и руки её помнили то, чего она никому не рассказывала.
Какие же мы все одинаковые, подумала Алла. Какие мы одинаковые в своём молчании.
— Я завтра к нему схожу, — сказала она.
Сергей поднял голову. Вера замерла с пустым стаканом.
— Куда? — уточнил Сергей.
— На Кольцовскую. Отнесу ему хотя бы нормальное одеяло. И кастрюлю. Он там на плитке с одной конфоркой, наверное.
— Алла.
— Я не говорю, что прощаю. Я говорю: одеяло.
— Мам, — сказала Вера тихо.
— Не надо ничего говорить. Я подумаю. Но сначала одеяло.
Она встала с подоконника. Ноги затекли, и пришлось на секунду опереться о стол. Сергей дёрнулся помочь, но она остановила его взглядом.
— Я не обманываю себя, — сказала она. — Я злюсь. На тебя особенно. Ты должен был мне сказать. Когда у человека лопнула труба, он приезжает не к чужим людям, а к сыну. Это не про меня, это про тебя. Ты не поверил, что я человек.
— Я поверил.
— Нет. Ты поверил, что я вахтёр. Что я стою на проходной и никого не пускаю.
Он ничего не ответил. Вера отвернулась к окну и стала разглядывать двор.
— А ещё я хочу, чтобы ты сказал мне правду про деньги, — продолжила Алла. — Сколько ты взял на самом деле. Все цифры. Без округлений.
— Хорошо.
— Сегодня.
— Хорошо.
— И пока я не пойму, сколько мы тратим на комнату, на еду для него, на щётки, на всё остальное, мы с тобой не разговариваем про любовь.
— Про любовь?
— Про нашу.
Она подошла к раковине, открыла кран, наполнила чайник. Звук воды был ровный и спокойный. Она поставила чайник на плиту и зажгла конфорку, синий венчик газа дрогнул и выровнялся.
— Вер, достань из шкафа большую кастрюлю. Сварим суп.
— Какой?
— Любой. Овощной. Там морковка и картошка.
— Для кого?
— Для всех.
Вера кивнула, подошла к шкафу и достала кастрюлю, ту самую, широкую, с двумя ручками, в которой Алла варила борщ на Новый год. Сергей сидел и смотрел на неё, и во взгляде его было что-то такое, чего Алла давно не видела: надежда пополам с недоверием.
— Ты не злись на него, — сказал он вдруг.
— На кого?
— На отца. Он ни в чём не виноват перед тобой.
— Серёж, я не злюсь на него.
— А на кого?
— На себя.
Сергей моргнул.
— За что?
— За то, что двенадцать лет назад мне так легко было сказать «ноги его не будет». Я говорила это за тебя, потому что мне нравилось быть сильной. Тебя защищать. А потом сама на этом застряла.
— Не надо.
— Надо, — сказала Алла. — Если не надо, зачем мы сидим на этой кухне?
Она снова повернулась к плите и стала нарезать морковь. Тонкие оранжевые кружки ложились на доску один к одному. Лезвие ножа стучало о дерево, ровно, как метроном.
На столе лежала синяя щётка. Алла посмотрела на неё и подумала: надо бы поставить её на место. Но на чьё? Не в их стаканчик, нет. Туда она не вернётся. Нужен другой, новый, отдельный.
— Серёж.
— Да?
— Завтра купишь стакан. Или пластиковую подставку. Для щётки. Отцовской.
— Алла…
— Тут ведь теперь не гостевая, правда? Бывает, и без гостей. Пусть будет, где ему стоять.
Он не сказал ни слова. Только кивнул, и у него дрогнуло лицо, как дрожит плёнка на молоке, когда его снимают с огня.
В девять вечера она осталась в ванной одна. Включила свет, закрыла за собой дверь, но не заперла. Просто прикрыла. Сергей на кухне смотрел с Верой какой-то сериал про больницу, и оттуда доносился приглушённый смех.
В зеркале на неё смотрела женщина сорока одного года, со светлыми, чуть выгоревшими на висках волосами и двумя глубокими линиями от крыльев носа. Глаза покрасневшие, как после долгого ветра. Она давно не разглядывала себя так внимательно.
На батарее висело серое полотенце с вышитым красным петухом. Она утром забыла его снять, а Сергей, видимо, не решился. Алла потрогала его: сухое, жёсткое от многолетних стирок, пахнет шипром и каким-то далёким деревенским мылом.
Два часа назад она ненавидела это полотенце. Сейчас она взяла его с батареи и аккуратно сложила вчетверо.
Теперь предстояло решить, что с ним делать. Выбросить, вернуть, оставить. Это было так просто и так сложно, что она вдруг засмеялась беззвучно, прикрыв рот ладонью.
— Мам? — голос Веры из-за двери. — Ты как?
— Нормально. Иди смотри кино.
— Ты плачешь?
— Я смеюсь.
— Странно.
— Да, — согласилась Алла. — Странно.
Шаги отдалились. Она осталась стоять у раковины с петушиным полотенцем в руках.
В стаканчике торчали две щётки: розовая и красная. Синей там не было. Она лежала на кухне, на столе, рядом с ключом на голубой ленточке.
Алла посмотрела на пустое место между розовой и красной. Оно было узким, ровно на одну щётку. Как будто здесь всегда оставляли место, и никто этого не замечал.
Она взяла с полочки чистый пластиковый стакан, ещё в упаковке, купленный в прошлом году для полоскания горла, и поставила его на край раковины, чуть в стороне. Пустой. Ждущий.
Потом вышла на кухню.
Сергей поднял голову, когда она вошла. Вера не оторвалась от экрана, но уши у неё стали розовыми.
— Завтра в шесть, — сказала Алла. — Пусть придёт ужинать.
— Кто? — тихо спросил Сергей.
— Отец твой.
— Алла…
— Не благодари. Просто суп уже сварен, и его много.
Она взяла со стола синюю щётку, прополоскала под краном, стряхнула капли, как стряхивала когда-то с Вериной соски, и пошла в ванную. Пластиковый стакан стоял на краю раковины, прозрачный, как вода.
Щётка встала в него ровно, щетиной вверх. Протёртым боком к стене.
Алла выключила свет и ещё раз посмотрела на стакан. Три предмета на раковине, три разных цвета.
Потом закрыла дверь не плотно, оставив тонкую щель, через которую в коридор ложилась полоска жёлтого света.
Жена год молчала, принимая в доме гостей мужа, пока однажды вечером не поставила на место наглую родню