На юбилее свекрови Олег со смехом сказал, что жена дома сидит и ничего не делает. Галина не стала спорить, а в понедельник уехала на неделю. К субботе в её кладовке с компьютером он нашёл красную папку.
Утку она несла на вытянутых руках, и поднос не дрогнул, когда Олег сказал это вслух. Только жар от противня пробился сквозь прихватку и лёг на ладони двумя ровными полосами.
— Да что Галя, — сказал он, обводя вилкой стол. — Галя у нас дома сидит. Ничего не делает, отдыхает человек. Один я пашу, как вол.
Кто-то хохотнул. Потом засмеялись все разом, добродушно, как смеются над старой семейной шуткой, в которой никто не ищет подвоха.
Галина поставила утку между холодцом и салатом с кальмарами. Выровняла подставку. Сдвинула соусник на два сантиметра вправо, потому что он стоял криво.
— Ну ты даёшь, сынок, — Тамара Ивановна поправила на лиловой блузке брошь-стрекозу и довольно кивнула. — Мужик в доме должен кормить. А женщина уют держать. Я вот в Галины годы и на заводе, и огород, и вас двоих тянула. И ничего, не жаловалась.
— Мам, ну ты сравнила, — Нелли качнула под столом ногой в туфле на девятисантиметровом каблуке. — Тогда ж не было ничего. Стиралки-автоматы, доставки, релакс. Сейчас сидеть дома, ну, топ, согласись. Я бы тоже хотела. Но у меня салон, ответственность.
— Вот именно, — сказал Олег. — Я и говорю.
Галина вытерла ладони о полотенце на плече. Они горели. Она посмотрела в конец стола, где сидела дочь, и увидела, что Вера не смеётся. Вера катала по тарелке горошину и сжимала губы так, что брекеты блестели в свете люстры.
Нутром почуяла: что-то сдвинулось. Не в груди даже, глубже. Так сдвигается шкаф, простоявший на одном месте шестнадцать лет, и под ним вдруг обнаруживается кусок пола другого цвета.
— Галочка, — тётя Люба, двоюродная сестра именинницы, наклонилась вперёд и подправила слуховой аппарат. — Я бы на твоём месте к весне вышла на работу. Молодая, красивая. Чего дома киснуть?
— Спасибо, Любовь Петровна, — сказала Галина. — Вам горячего положить?
— Положи, положи. Утку люблю, а крыло не надо.
Она отрезала ей ножку и положила рядом ложку яблок. Рука была твёрдой. Это удивило её саму.
Тремя днями раньше, в четверг, она проснулась в десять минут седьмого, за двадцать минут до будильника Веры. Привычка, которую никто не заказывал.
На кухне она сварила овсянку, нарезала сыр тонкими пластинками, как любила дочь, и сложила в контейнер гречку с котлетой, потому что в лицейской столовой по четвергам давали только булки.
— Мам, ну не надо, я куплю чего-нибудь, — Вера вышла в халате, зевая, с длинными тёмными волосами, перехваченными резинкой на затылке.
— Купишь булку. Ешь.
— Ну да.
Олег вышел из душа в семь ноль пять, пахнущий хвойным гелем, и сразу начал стучать ключами по бедру. Он делал так всегда, когда торопился, и Галина давно перестала это слышать, как перестают слышать холодильник.
— Короче, я сегодня поздно, там отчёт, — сказал он, натягивая куртку. — Ужин мне не оставляй, перекушу в столовой.
— Хорошо.
— И мама просила в субботу холодец. Ну, ты знаешь.
— Знаю.
Дверь хлопнула. На подоконнике осталась стоять тарелка с овсянкой, к которой он так и не подошёл. Галина накрыла её другой тарелкой и убрала в холодильник. Вечером съест сама или отдаст коту.
В половине девятого она села в кладовку. Так в семье называли комнату в шесть квадратных метров между ванной и спальней, куда пять лет назад втиснули стол, настольную лампу, стеллаж с папками и кресло на колёсиках. Пахло бумагой, нагретой пылью и линолеумом. Она включила ноутбук и открыла таблицу, в которой жили шесть чужих бизнесов.
Пекарня Семёна. Грузоперевозки Рашида. Студия маникюра на соседней улице. Магазин зоотоваров. Две мастерские, которые она вела вместе с декларациями по налогам и бесконечными актами сверки. Каждому надо было вовремя ответить, каждому что-то посчитать, у каждого горел свой срок.
В одиннадцать позвонила свекровь.
— Галя, милая моя, ты не забыла, что у меня в двенадцать пятнадцать кардиолог? Я уже в куртке стою.
— Я помню, Тамара Ивановна. Такси подъедет через десять минут.
— Такси, — свекровь вздохнула так, будто ей предложили лететь на самолёте. — Деньги на ветер. Мы с Олежкой в мои годы автобусом ездили.
— Автобус идёт сорок минут, и вам стоять на остановке на ветру.
— Ну, тебе виднее. Ты дома сидишь, можешь и подождать.
Галина закрыла ноутбук, не дослушав. Постояла в кладовке с минуту, глядя на корешки папок, а потом натянула сапоги и пошла вниз, во двор, где уже ждала бежевая машина с шашечками.
В поликлинике очередь тянулась до самого гардероба. Тамара Ивановна сидела, сложив руки на сумке, и говорила на весь коридор, что невестка у неё золото, только молчаливая.
— Вот скажи мне, Галя, — она придвинулась и понизила голос до шёпота, который слышали все. — Ты почему мне ни разу ничего про себя не рассказываешь? Живём рядом, а как чужие.
— Мне нечего особенно рассказывать.
— Вот. Всё у вас так. Сидишь дома, а рассказать нечего.
Стоящая у двери женщина с палочкой посмотрела на них поверх очков, потом отвернулась. Галина достала из кармана салфетку и стала складывать её в маленький квадрат. Потом в ещё меньший.
Холодец она варила с вечера четверга. Три больших кастрюли, ножки, говяжий хвост, лавровый лист, чёрный перец горошком, который она пересчитывала по штукам, как мама учила. Пирог с капустой ставила тестом с ночи на подоконник под полотенце, а утром пятницы дочь шла в лицей мимо кухни и морщила нос от запаха варёной говядины.
— Мам, у нас дома, как в столовой, — говорила она.
— Это праздник.
— Это бабушкин праздник.
— И что?
— Ну да.
К вечеру пятницы Галина дважды обошла кухню и поняла, что стоит у раковины и не может вспомнить, зачем встала. Вода текла в пустую раковину. Она выключила кран.
Фаина, соседка с нижнего этажа, пришла за солью. Она всегда приходила за солью, хотя соль у неё стояла в красивой банке, и обе женщины давно делали вид, что это обычный повод.
— Галчонок, ты бледная, как скатерть, — Фаина, сухая и невысокая, в очках на цепочке, села на табурет и положила на колени ладони. — Спала хоть?
— Спала.
— Врёшь. Я слышала, как ты в три ночи воду наливала.
— Фая, мне надо ещё заливное сделать.
— Тебе надо в санаторий на двадцать один день и чтобы никто ничего не просил. Я тебе давно говорю. А то ведь Олег твой ни разу не спросил, как ты себя чувствуешь.
— Он спрашивает.
— Он спрашивает, что на ужин.
Галина не ответила. Достала форму для заливного и поставила на стол так аккуратно, будто в ней уже что-то лежало.
В субботу в четыре часа дня они приехали к свекрови всей семьёй. Олег нёс торт из кондитерской, Вера несла холодец в двух контейнерах, Галина несла остальное. Двухкомнатная квартира Тамары Ивановны на втором этаже пахла лавандой, жареным луком и старыми коврами, а длинный стол уже раздвинули на всю гостиную и накрыли белой скатертью с вышитыми васильками.
Гости съезжались, как всегда, с шумом. Нелли с Борисом привезли цветы и огромную коробку с мультиваркой, Любовь Петровна пришла в шерстяном костюме цвета бордо и с пирожками. Двоюродные племянники, дядя из соседнего города, бывшая коллега именинницы с мужем. Двенадцать человек, четыре смены блюд.
Галина провела на кухне с половины пятого до семи. Там она разогревала, резала, раскладывала, подавала. Мужчины в комнате обсуждали цены на бензин и футбол, Нелли показывала фотографии салона, Любовь Петровна рассказывала про внучку. В гостиную Галина заходила как официантка: ставила блюдо, забирала пустое, улыбалась. Потом снова уходила.
Олег выпил три рюмки и разошёлся. Он вообще становился другим при родне: громче, шире в плечах, ярче в шутках, как будто за этим столом на него смотрели софиты. Дома он был уставшим инженером со стёртыми кроссовками. Здесь был хозяином жизни.
Когда Галина понесла утку, он как раз поднялся с рюмкой, чтобы сказать тост.
— За маму, — начал он, и все потянулись к бокалам. — Мама у нас, как скала. Всё сама, всё сама. А теперь бы хоть отдохнуть, в таком-то возрасте. Да что Галя…
И дальше был тот самый смех.
После утки были пирог, торт, чай, ещё один чай, фотографии на фоне ковра с оленями. Галина мыла посуду на кухне, одну тарелку за другой, под струёй воды, которая то холодела, то становилась горячей. Ладони с полосами от противня саднило, и вода это чувствовала.
— Мам, — Вера встала в дверях, в зелёном платье, которое они купили к юбилею и в котором она почему-то выглядела младше. — Пойдём домой?
— Скоро.
— Папа сказал, что мы ещё посидим.
— Посидим.
— А ты мне скажи, — Вера понизила голос. — Ты обиделась?
— Нет.
— Мам.
— Вера, иди, выпей чаю.
— Ну да.
Дочь постояла ещё немного, потом ушла. Галина вымыла последнюю тарелку, вытерла и поставила в сушилку, одну на одну, как кладут монеты.
Домой ехали в такси молча. Олег дремал, откинув голову на подголовник, и от него пахло коньяком, лимоном и маминой лавандой. Вера смотрела в окно. Галина смотрела на огни и считала светофоры. Их было девять.
У подъезда он очнулся и сказал бодро:
— Ну что, хороший вечер. Мама довольна.
— Да, — ответила Галина.
Он кивнул и вошёл в подъезд, не придерживая дверь. Она подхватила её плечом.
В квартире он включил телевизор, посмотрел минуту и уснул прямо на диване, не разуваясь. Галина стянула с него ботинки, укрыла пледом, выключила экран. В его кармане звякнули ключи. Она вынула их и положила на тумбочку у двери, на привычное место.
Потом села на кухне и не включила свет.
В три часа ночи Вера пришла босиком, с одеялом на плечах, и села напротив. Свет с улицы лежал на столе жёлтыми квадратами, и в них стояли два чистых стакана.
— Не спишь, — сказала дочь.
— Не сплю.
— Он нормальный вообще? Он при бабушке, при всех. Ты же тринадцать лет с ним, — Вера считала неправильно, но Галина не стала поправлять. — Мам, ты ничего не скажешь?
— Скажу.
— Когда?
— Не сегодня.
— А как?
— Не знаю ещё.
Вера подтянула колени к груди, одеяло съехало и открыло ключицу, острую, детскую. На шее у неё блестела цепочка с маленьким серебряным ключиком, который Галина подарила на тринадцатилетие.
— Знаешь, что самое противное, — сказала Вера. — Что бабушка так сказала, и никто не возразил. Даже тётя Люба. Даже я.
— Тебе пятнадцать.
— И что? Я же слышала.
— Ты слышала. И молчала. Это называется иначе, чем ты думаешь.
— Как?
— Сначала страшно. Потом привычно. Потом уже не помнишь, что было страшно.
Вера долго смотрела на неё. Потом встала, подошла и положила подбородок ей на плечо. Они сидели так, пока за окном не проехала первая за ночь машина с мигалкой.
— Иди спать, — сказала Галина. — В школу в понедельник.
— Ну да. Люблю тебя.
— И я тебя.
Когда дочь ушла, Галина открыла ноутбук. Не рабочий, а старый, лёгкий, подаренный Фаиной после её юбилея. Страница банка загрузилась медленно, и на экране появились цифры её личного счёта. Не общего. Не семейной карты, на которую каждую неделю падали деньги от клиентов, а оттуда расходились по ипотеке, по коммунальным, по секции плавания, по лекарствам для свекрови, по продуктам, по бензину в Олеговой машине.
На этом счёте лежало сто двадцать две тысячи. Откладывала два года, по чуть-чуть, на зубы Веры и на «что-нибудь потом», которое она так и не определила.
Она открыла другую вкладку. Санаторий в сорока минутах от Тулы, сосновый бор, озеро, трёхразовое питание, массаж, грязи. Одноместный номер с видом на двор. Сорок шесть тысяч за шесть дней.
На словах «Выбрать даты» палец замер над кнопкой, как над краем холодной воды. Она посмотрела на окно кухни. На подоконнике стоял засохший кактус, который Олег принёс пять лет назад из офиса, когда там делали ремонт. «Тебе, для уюта», сказал он тогда. С тех пор кактус не расцвёл ни разу, но выбросить его она не решалась.
Нажала.
Подтверждение пришло на почту через минуту. Ей показалось, что стало тихо, будто кто-то выключил в квартире гул, которого она раньше не слышала.
На следующее утро Олег проснулся в одиннадцатом часу с красными глазами и головной болью, которую лечил двумя таблетками и стаканом рассола.
— Ну я вчера, конечно, расслабился, — сказал он, усаживаясь на кухне. — Мама довольна. Ты видела, как Борис подарок оценил?
— Видела.
— А что у нас на завтрак?
— Сырники. На плите.
Он съел четыре, не поблагодарив, и пошёл смотреть футбол. Галина вымыла его тарелку и поставила в сушилку. Потом достала из ящика шариковую ручку и стопку листов в клетку.
Писала она весь день. С перерывами на обед, на разговор с Фаиной на лестничной клетке, на то, чтобы разложить по полкам чистое бельё.
— Что, прямо уезжаешь? — Фаина стояла в дверях, с кружкой в руках, и очки висели у неё на груди, как медальон. — Серьёзно?
— Бронь оплачена. Поезд в понедельник в девять утра.
— Ох ты. А Олег что?
— Ещё не знает.
— Ну ты даёшь. Тихушница. — Фаина шмыгнула и вдруг растрогалась. — Я рада, Галчонок. Правда. А ему что говорить, если придёт плакаться?
— Ничего. Борща налей, если попросит.
— Борща налью. Рубль возьму. Для принципа.
— Возьми два.
Они рассмеялись. Фаина ушла, оставив после себя запах мятного чая и лёгкое облегчение, как после первого глотка холодной воды в жаркий день.
К вечеру на холодильнике висели четыре листа. Она приклеила их магнитами в виде овощей, которые Вера когда-то привезла из Анапы: перец, морковка, баклажан, помидор. Листы шли один под другим, исписанные ровным мелким почерком, в котором когда-то директор школы разглядел будущую отличницу.
Сначала шло утро. Будить Веру в 6:50. Овсянка или яичница, на выбор, в холодильнике лежат яйца. Сыр нарезать тонкими пластинками. Вере собрать контейнер с обедом, по четвергам обязательно. Корм для Шишки утром и вечером, пакет в нижнем шкафу слева от плиты, мерная ложка внутри.
Потом шёл день. Показания счётчиков воды передать до 25 числа, логин и пароль в телефоне, в заметке «ЖКХ». Платёж за интернет. Таблетки Тамаре Ивановне: утренние в синей коробке, вечерние в белой, не путать. Забрать квитанции в почтовом ящике. Полить фиалку Веры по субботам. Во вторник в 16:00 Вера записана к ортодонту. В четверг в 12:15 свекровь у кардиолога, такси заказывать за час.
Вечер: ужин на столе в 19:30, потому что Вера садится за уроки в 20:00. Стирка по средам. Мусор вынести. Проверить дневник в электронном виде, логин у Веры.
На четвёртом листе было мелким шрифтом написано: «Если что-то непонятно, спроси у Веры. Она всё знает».
Олег нашёл листы за ужином и прочитал стоя у холодильника, со стаканом воды в руке. Прочитал один раз, потом второй. Потом засмеялся.
— Ты что, серьёзно? Расписала, как для детсада.
— Для детсада проще, — сказала Галина. — Там воспитатель.
— Это что за спектакль?
— В понедельник утром я уезжаю. На шесть дней. В санаторий.
— Куда?
— Под Тулу.
— Какой санаторий? — Он поставил стакан. Вода плеснула на край и потекла по столешнице. — Подожди. Ты это из-за маминого юбилея, что ли? Из-за шутки?
— Это была не шутка.
— Да ладно тебе, Галь. Ну все же знают, что ты дома. Ты не на заводе, не в офисе. Я же не хотел обидеть.
— Я работаю дома, Олег.
— Ну это… — он махнул рукой, как отгоняя муху. — Это так, цифры. Ты сама говорила, что тебе нравится. Никто не заставляет.
— Я знаю.
— И что, ты теперь обиделась и сбегаешь?
— Я не сбегаю. Я ставлю тебя в известность.
Он смотрел на неё, и лицо его менялось: сначала недоумение, потом снисходительная улыбка, какая бывает у взрослого, которому ребёнок объявил, что станет космонавтом.
— Ладно, поезжай, — сказал он великодушно. — Отдохни. Я не против. Я же не зверь. Мама поймёт.
— Я не спрашивала, поймёт ли мама.
— Ну поехала. Хорошо. Поехала.
Он ушёл в комнату, включил телевизор и громко засмеялся над чем-то в экране. Галина осталась на кухне. Вытерла воду со столешницы салфеткой, свернула её в квадрат и выбросила.
В понедельник Олег проснулся в семь сорок.
Он сел на кровати и несколько секунд не понимал, почему в квартире так тихо. Потом увидел на тумбочке будильник, который показывал 7:41, и понял всё сразу. Будильник на его телефоне стоял на шесть тридцать, и звонил обычно ровно в шесть тридцать, потому что в шесть тридцать Галина клала телефон рядом с его подушкой и нажимала кнопку.
Он вылетел из кровати, ударился мизинцем о ножку стула и выругался. Вера стояла в коридоре в лицейской форме, с рюкзаком, уже обутая.
— Пап, я пошла. Я вызвала себе такси.
— Подожди, давай я…
— Не успеешь. У тебя через двадцать минут смена.
— А завтрак?
— Я булку куплю.
— Какую булку, Вера, там же список…
— Пап, ну какой список. Пока.
Дверь закрылась. Он стоял посреди коридора в трусах и футболке и вдруг осознал, что мать Веры вышла отсюда в девять, а дочь ушла в восемь, и обе они ушли с лёгкой, обидной готовностью, будто ждали этого дня.
На работу он опоздал на сорок минут. Начальник цеха Игорь Павлович, плотный человек с усами цвета мокрого песка, посмотрел на часы, потом на него и ничего не сказал. Это было хуже, чем если бы сказал.
Вечером Олег пришёл в тёмную квартиру. Шишка, огромный серый кот с обрубком хвоста, сидел у пустой миски и орал с таким возмущением, что Олег невольно отшатнулся.
— Ты что, голодный? Ну иди сюда. Где у нас корм?
Он полез в шкафчик слева от плиты, нашёл пакет, начал сыпать. Мерная ложка лежала внутри, как и обещал список. Кот ел жадно, повернув уши назад, и Олег стоял и смотрел, как он ест, и чувствовал странную обиду, будто его уличили в чём-то.
Ужина не было. В холодильнике стояла кастрюля с борщом, на крышке которой висела записка: «Разогреть. Хлеб в хлебнице. Целую». Почерк Галины. Он разогрел и съел два половника, не чувствуя вкуса. Хлеб был чёрствый.
Вера пришла в девять, молча. Прошла к себе, закрыла дверь. Он постучал.
— Ужинала?
— Да.
— Что ела?
— Пап, я не маленькая.
— Но…
— Пап.
Он отошёл. Вернулся в кухню, сел за стол и открыл холодильник. Четыре листа Галиного почерка смотрели на него. Он опять прочёл про четверг, про такси, про фиалку. Потом смял взгляд, как смяли бы бумагу.
Это всё мелочи, подумал он. Любой справится.
Галина сошла с автобуса у ворот санатория в полдень понедельника. Сосны стояли ровными рядами, уходя в небо, и под ними лежал сухой, скрипучий снег. Пахло хвоей и дымом. В вестибюле её встретила пожилая администратор в белом халате, с седыми кудрями, и вручила ключ с тяжёлой деревянной грушей.
— Номер двести четырнадцать, милая. Балкон на восток, утром солнце. Ужин в шесть.
Номер оказался маленьким, чистым и тихим. Кровать с белым покрывалом, тумбочка, лампа, окно во двор. Она села на край кровати, не снимая куртки, и сидела так двадцать минут, глядя на стену. Просто на стену, обклеенную светло-бежевыми обоями в мелкий цветочек. Потом легла поверх покрывала и закрыла глаза.
В двери никто не стучал. Никто не просил отвезти, достать, найти, подать. Из коридора доносился шорох чужих шагов, потом хлопнула где-то дверь, потом всё стихло.
Она уснула. Проснулась в шесть вечера, не сразу поняв, где она.
На ужин дали гречку с тефтелями и компот. Столовая была полупустой, на стенах висели картины с берёзами. За её столом сидела женщина лет шестидесяти трёх, круглая, с пучком волос цвета соли и перца, в вязаной кофте с оленями.
— Зинаида, — сказала она, протягивая руку. — Вы новенькая?
— Галина.
— Отдохнуть приехали или лечиться?
— Отдохнуть.
— Хорошее дело. Я вот третий год езжу, после мужниной смены обстоятельств, — Зинаида сказала это так, будто речь шла о переезде в другой район. — Он у меня в соседнем подъезде теперь с другой живёт, прописку не менял, а так ничего, здоровается. Я первые полгода выла, потом на санатории перешла. Дешевле психолога.
— Понятно.
— Вы кем работаете, если не секрет?
— Бухгалтером. Удалённо.
— А, дома. Удобно. Сиди себе, в тапках.
Галина подняла на неё глаза. Зинаида не имела в виду ничего плохого. Она просто сказала то, что говорят все, и слова эти лежали между ними на столе, как нож, который кто-то забыл убрать.
— Да, — сказала Галина. — В тапках.
То, что она не стала объяснять, её поразило не меньше, чем собственный голос, спокойный и ровный.
По ночам в санатории она просыпалась в 6:10, как всегда, и несколько секунд лежала, прислушиваясь, не пора ли кого-то будить. Потом вспоминала. Поворачивалась на другой бок. И тело, привыкшее вставать, не сразу, а будто с недоверием, расслаблялось по частям: сначала плечи, потом поясница, потом ступни.
Два часа утра она проводила в неподвижности. Потом шла на процедуры.
Вторник у Олега начался с температуры.
Вера вышла из комнаты бледная, закутанная в плед, с тёмными кругами под глазами. Поставила на стол градусник.
— Тридцать семь и восемь, — сказала она сиплым голосом. — Я в школу не пойду.
— Ложись, — Олег засуетился, схватил кружку и налил воды. — Чаю? Лекарство? Где у нас лекарство?
— В шкафчике над холодильником. Пакет с красным крестом. Там парацетамол и сироп от кашля.
— Откуда ты знаешь?
— Мама всегда там держит.
Он достал пакет, вытряхнул на стол коробочки и стал читать названия. Надписи плыли. Одну таблетку он дал Вере, вторую зачем-то положил себе в карман.
— Мне надо на работу, — сказал он неуверенно. — Ты одна дома справишься?
— Справлюсь.
— Я позвоню.
— Позвони.
— Ортодонт у тебя… когда?
— Сегодня в четыре.
— В четыре? Как сегодня?
— Пап, это в списке. Вторник, шестнадцать ноль-ноль.
— Надо отменить.
— Надо позвонить в клинику.
— Позвони сама.
— Пап, у меня температура.
Он помолчал, потом достал телефон. В контактах не было ни клиники, ни номера ортодонта. Он поискал в истории вызовов, пролистал несколько страниц, и нашёл только Галины звонки, свекровины, заказ такси и два незнакомых номера с пометкой «стоматология».
— Алло, это Олег Соколов, — сказал он в трубку, когда ответили. — Мы сегодня на четыре…
— Олег Сергеевич? — голос администратора был ровным и чуть уставшим. — Вы ведь вчера уже перенесли приём с Галиной Андреевной на следующую неделю. Она звонила ещё в пятницу, предупредила, что в этот вторник дочь придёт позже.
— Что?
— В пятницу. Она записала Веру на двадцатое, на тот же час.
— А, ну да, — он выдохнул. — Спасибо. Хорошо.
Когда он положил трубку, у него горели уши. Из комнаты донеслось слабое «ну вот» и тишина.
На работе он сидел над чертежами и не видел линий. Перед глазами стояла записка на холодильнике: «Если что-то непонятно, спроси у Веры». Он вдруг подумал, что не помнит, когда в последний раз сам спрашивал у дочери что-нибудь, кроме «как в школе».
В обед он позвонил Галине. Абонент был недоступен. Он позвонил ещё раз вечером, и опять металлический голос сказал, что телефон выключен или находится вне зоны.
Он набрал номер Фаины.
— Олежка, — Фаина ответила бодро, и где-то на фоне зашипел чайник. — Чего тебе, милый?
— Фаина Николаевна, а вы не знаете, как у Гали связь? Я дозвониться не могу.
— Знаю. Она телефон отключила, чтобы не звонили.
— Кто звонил?
— Ну, ты, например. — Фаина говорила мягко, но слова падали, как капли на камень. — Она сказала, что на шесть дней её нет. Для всех. Для всех, Олег, понимаешь?
— Но у меня дочь с температурой.
— Дочь с температурой лежит дома, а у вас есть список. Я вас видела вчера в окно, у вас свет до двух ночи горел.
— Мне нужно просто…
— Борщ у меня есть. Приходи в восемь. С тебя рубль.
— Какой рубль?
— Символический.
Он пришёл в восемь, принёс монету, которую долго искал в кармане куртки. Фаина впустила его в тёплую кухню с жёлтыми занавесками и поставила перед ним глубокую тарелку. Борщ был густой, со сметаной, пах чесноком и лавровым листом. Первые три ложки Олег проглотил молча.
— Вкусно, — сказал он наконец.
— Конечно. А Галя твоя такой борщ каждые три дня варит, и ни разу ты не сказал, что вкусно.
— Говорил.
— Говорил. Когда она спрашивала. — Фаина села напротив и подвинула к нему хлеб. — Это не одно и то же, Олежка. Вот ты ешь, а я тебе скажу одну вещь. Я в вашем подъезде тридцать лет живу. Я видела, как вы заселялись, как Веру на санках возили. Галя у вас всегда была, как погода. Ты ж не замечаешь погоду, пока не начнёт лить.
— Я что, плохой муж?
— Не знаю. Ты мне скажи.
Он замолчал. Ложка остановилась у рта.
В среду на рабочий телефон Галины, оставленный на стеллаже в кладовке, пришёл звонок. Олег не собирался отвечать. Он вышел из ванной с мокрой головой, слышал, что что-то жужжит и вибрирует, но шёл мимо. Потом жужжание повторилось. Потом ещё.
Он заглянул в кладовку.
Телефон лежал на полке между папкой с зелёным корешком и банкой с карандашами. Экран светился: «Семён пекарня».
— Алло? — сказал Олег, поднеся его к уху.
— Галина Андреевна? — голос в трубке был густым и тёплым. — Это Семён. Я вам вчера на карту деньги кинул, шестнадцать, как по договору. И акт получил, вы меня спасли с этой декларацией. Я б без вас вообще в такой яме…
— Это не Галина. Это её муж.
— А, Олег? — голос стал ещё теплее. — Здравствуйте. Она про вас хорошо говорит. Говорит, у вас руки золотые, всё в доме почините.
— Она сейчас в отъезде.
— Знаю, знаю. Предупредила на той неделе. Умница. У нас с ней вообще порядок. Вы передайте ей, что Рашид тоже перевёл, а мастерская на Лесной обещала в пятницу. Ну и спасибо ей от меня, большое. Она у нас, как надёжный тыл.
— Передам.
Он положил телефон на место. Стоял, не двигаясь, в узкой кладовке, пахнущей бумагой и пылью. Потом сел в её кресло. Оно было низким, подогнанным под её рост в сто шестьдесят четыре сантиметра, и его колени упёрлись в столешницу.
Он увидел стеллаж. Ровные корешки: «Пекарня», «Рашид», «Студия», «Зоомагазин», «Мастерская 1», «Мастерская 2». Над ними приклеенная скотчем таблица с датами, суммами, галочками. Рядом лежал открытый ежедневник, исписанный её мелким ровным почерком: «5 числа сверка», «10 числа налоги», «15 числа Рашид», «20 числа отчёт по НДС». И ещё мелкая приписка карандашом внизу листа: «Вера, брекеты, 18 000».
Он смотрел на это минут десять. Потом встал и вышел, осторожно закрыв дверь, как закрывают дверь в комнату, где спит ребёнок.
В четверг утром он забыл про такси.
Проснулся с мыслью о чертежах, наспех позавтракал, заварил Вере чай и ушёл в семь двадцать. В обед, в курилке за цехом, у него завибрировал телефон.
— Олег Сергеевич? — голос был женский, незнакомый и торопливый. — Это поликлиника номер четыре, регистратура. Вашу маму, Тамару Ивановну, мы вынуждены были вызвать скорую, у неё давление сто девяносто. Сейчас она у нас в процедурной, ей плохо. Вы можете подъехать?
Он бросил недокуренную сигарету, не затоптав, и поехал с завода на машине, нарушив два правила и обгоняя маршрутку по встречной. Приехал через двадцать минут.
Тамара Ивановна сидела на кушетке в процедурной, бледная, с серым лицом. Брошь-стрекоза сидела криво. Медсестра в голубом халате измеряла ей давление и хмурилась.
— Сто шестьдесят на девяносто, — сказала она. — Лучше, но надо смотреть. Приходите завтра повторно, и таблетки не пропускайте.
— Мама, — Олег встал рядом, сжал её холодную руку. — Ты как?
— Да что я, — слабо сказала свекровь. — Живая. Ты где был?
— На работе.
— А я с утра ждала. Думала, ты за мной заедешь.
— Мам, я не знал.
— Чего не знал? Что у меня кардиолог в четверг? — Она посмотрела на него с неожиданной ясностью. — Ты что, правда не знал?
— Не знал.
— Господи, Олег. Да Галя мне на два месяца вперёд талоны берёт, каждый четверг возит, а в среду звонит и спрашивает, какие таблетки кончились. Ты ж это не видел?
— Нет.
— Я думала, ты возишь.
— Мам, я не вожу.
— А кто тебе сказал, что я ничего не знаю про Галю? — Она вдруг заплакала, бесшумно, не вытирая слёз. — Я думала, она там в тапках, дела у неё нет. А она, оказывается, меня каждый четверг… С ноября, с ноября без пропуска.
— Ты сама говорила…
— Я говорила. Дура старая. Я с утра села на автобус, потому что она в отпуске, а такси мне неудобно было заказывать, не умею. Стояла полчаса на остановке. У меня в глазах потемнело, я присела прямо на бордюр.
Медсестра отошла к столу, делая вид, что ищет бумаги. В коридоре кто-то громко засмеялся, потом хлопнула дверь.
Он отвёз её домой. Донёс сумку, налил воды, достал из синей коробки утренние таблетки и положил на блюдце. Руки у него дрожали, и он поймал себя на том, что смотрит на её ладонь, на пальцы с утолщёнными суставами, держащие стакан. Мать казалась ему сегодня очень маленькой.
— Олежка, — сказала она, когда он собрался уходить. — Ты Галю береги. Она у тебя одна.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Я сама только сегодня узнала.
В коридоре он нащупал в кармане ключи и сжал их так, что металл врезался в ладонь.
В пятницу Вере стало лучше, но к вечеру ей понадобился полис для школьного пункта: лицей требовал справку с копией. Олег перерыл комод, потом тумбочки, потом папки в шкафу. Копии не было нигде. Он вспомнил про нижний ящик стола в кладовке и пошёл туда, уже заранее оправдываясь перед самим собой.
Ящик открылся с натужным скрипом. Сверху лежали пачки чистых листов, степлер, скрепки, пластиковый конверт со старыми чеками. Под ними стояла красная папка с резинкой, и на обложке не было надписей.
Он хотел достать только полис. Поднял папку, и резинка сползла сама, словно ждала.
Внутри лежали листы. Выписки по счетам, банковские уведомления, справки. Он сначала ничего не понял, потом начал читать. Автоплатёж по ипотеке. Тридцать восемь тысяч четыреста рублей каждое пятое число. Карта, с которой он списывался, оканчивалась на 4417. Это была не его карта.
Это была карта Галины.
Он перевернул лист. Октябрь. Тридцать восемь четыреста. Ноябрь, декабрь. Январь. Каждый месяц с её карты, с ноября. Раньше платёж списывался с его зарплатной, он помнил это отчётливо. Потом в какой-то момент перестал помнить, потому что перестал смотреть.
В октябре у него сократили часы на заводе. Начальник вызвал его в кабинет, развёл руками, сказал, что пока так, на два-три месяца, пока не придут заказы. Оклад упал с шестидесяти двух тысяч до сорока одной. Он вышел из кабинета, купил в ларьке банку энергетика и решил: никому не скажу. Маме особенно. Жене тоже. Справлюсь сам.
Он справлялся. Деньги шли на карту, он отдавал Гале на хозяйство двадцать тысяч, как раньше, и она брала и ни разу не сказала, что этого мало. Он думал, что она не замечает. Что бытовые расчёты для неё тайна. Что картошка и лекарства стоят у неё как-то сами собой.
В красной папке лежал ещё один лист, распечатанная таблица «Семейный бюджет». Колонки: приход, платежи, остаток. В колонке «Олег» стояла сумма, 41 000, обведённая красной ручкой. Рядом тем же красным мелким почерком: «Не говорить. Он сам скажет, когда будет готов».
Он сидел на полу кладовки, прислонившись спиной к стеллажу, и держал в руках этот лист. Рядом валялась резинка от папки. Из коридора послышались шаги.
— Пап? — Вера встала в дверях, в пижаме, с шерстяным носком на одной ноге. — Ты нашёл полис?
— Нет.
— Ты чего на полу?
— Я нашёл… — он остановился. Потом поднял на неё лицо, и она увидела, что оно мокрое. — Вера, ты знала, что мама платит ипотеку?
— Ну да, — сказала дочь просто. — С ноября. Она сказала, чтобы я никому не говорила.
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что она просила.
— А ты знала, что у меня сократили часы?
— Пап. — Вера посмотрела на него, как на очень глупого, но любимого человека. — Я слышала, как вы с ней в декабре на кухне разговаривали. Ты думал, я сплю.
— Что ты слышала?
— Что ты ей сказал, что всё нормально. А она тебе сказала: хорошо.
— Господи.
Он закрыл лицо ладонями. Вера постояла, потом села рядом на пол, скрестив ноги, и положила голову ему на плечо. Он обнял её, неловко, будто разучился.
— Пап, — сказала она тихо. — Ты правда не знал?
— Правда.
— Ты не хотел знать.
— Наверное.
— Ну да.
В пятницу вечером позвонила Нелли.
— Олежка, привет. Ну что, как ты там один, ха-ха? Мама говорит, у тебя дома бардак, а у Галки курорт. Эх, мне бы так!
— Нелли, — сказал он вдруг сухо. — Ты знаешь, сколько она платит за мамины таблетки?
— Что? В смысле? Это же ты платишь.
— Нет.
— Ну… не знаю. Какие таблетки, я не слежу.
— Вот именно, — сказал Олег. — Ты не следишь, и я не следил. А она следила. Каждый четверг возит маму к кардиологу, с ноября. На такси, за свои.
— Ой, да ладно, — Нелли хмыкнула. — Ну это нетрудно, времени же полно.
— У тебя есть четверг?
— Что?
— У тебя в четверг найдётся время? В следующий, в двенадцать пятнадцать. Съездишь с мамой?
— Олег, ты чего, у меня клиенты, у меня…
— Вот и у неё клиенты, Нелли. Шесть бизнесов.
— Каких бизнесов?
— Потом расскажу.
Он положил трубку. Вера слушала, стоя в дверях.
— Пап, а ты зачем звонил Нелли? — спросила она. — Чтобы она тебя поддержала? Или чтобы кто-нибудь сказал, что ты хороший?
Он опустил телефон.
— Не знаю, — сказал он честно.
— Вот. — Вера повернулась уйти, потом остановилась. — Мама возвращается завтра в два. Автобус от Тулы приходит на автовокзал.
— Я встречу.
— Лучше дома будь.
— Почему?
— Потому что она не любит, когда её встречают как гостью. Ей надо как домой.
В пятницу в одиннадцать ночи он позвонил ей ещё раз. Телефон опять был выключен. Он набрал сообщение, стёр, набрал снова:
«Галя, я нашёл папку. Прости меня. Позвони, когда включишь телефон».
Отправил. Лёг на диван, не раздеваясь, и впервые за неделю подумал: хоть бы позвонила. Один звонок. И я бы сказал всё, что нужно. И всё бы наладилось.
Утром, в субботу, пришёл ответ. Две строчки:
«Приеду в два. Поговорим дома».
Он прочитал это шесть раз. Решил, что простила. Поднялся, как на пружине, и бросился в магазин: цветы, продукты, даже торт купил, который она любила, «Прагу» с шоколадной глазурью. Дома вытер пыль, вымыл пол, выбросил переполненный мусорный пакет, три раза перемыл раковину. Поставил в духовку курицу с картошкой, как она готовила: чеснок, паприка, лавровый лист.
К часу дня кухня пахла, как в нормальном доме. Вера, выйдя из комнаты, остановилась на пороге и посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом.
— Пап, ты чего?
— Стараюсь.
— Видно.
— Ты не веришь?
— Не знаю. Я подожду.
Он хотел вытащить противень, чтобы проверить корочку, и схватил его без прихватки. Прихватка лежала на столе, в двух шагах, но он не посмотрел туда.
Жар вошёл в ладони сразу, до кости. Он вскрикнул и уронил противень на плиту. Картошка рассыпалась по конфоркам, курица съехала набок. Вера метнулась к крану, включила холодную воду.
— Руки сюда! Давай! Папа, держи под водой!
— Горячо.
— Держи, говорю!
Он стоял, опустив обе руки под ледяную струю, и смотрел, как на ладонях вспухают две красные полосы, ровные, словно кто-то провёл по коже линейкой. Он смотрел и вдруг вспомнил: тот самый поднос, субботний, и то, как она поставила утку и медленно вытерла руки о полотенце.
Она ведь, наверное, тогда тоже обожглась, подумал он.
— Больно? — спросила Вера.
— Да.
— Ну да.
— Вера.
— Что?
— Я идиот.
— Ну, — она вздохнула, взяла чистое полотенце и осторожно промокнула воду на его запястьях. — Сегодня ты хотя бы сам это понял.
Галина вошла в квартиру в два часа ноль семь минут. Поставила сумку в коридоре, расстегнула куртку, повесила на крючок. Всё сделала спокойно, будто вернулась из магазина, а не с другого конца области.
Она изменилась. Не сильно, но её было видно: лицо посвежело, под глазами разгладилась тёмная кожа, плечи опустились и перестали держать на себе невидимый груз. Волосы она заколола не крабом, а шпилькой, и они лежали мягче.
Из кухни вышел Олег, вытирая руки о джинсы. На обеих ладонях белели тугие повязки.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Ты… как?
— Хорошо.
Она прошла мимо него в кухню и остановилась. На столе стояла ваза с тюльпанами, рядом лежала коробка с тортом. Курица на блюде выглядела подгоревшей с одного бока. Пол блестел. На холодильнике висели четыре листа, но из-под них торчал пятый, свежий, исписанный чужим размашистым почерком.
— Это что? — спросила она.
— Это я. Это… моё. Читай.
Она взяла листок. Написано было шариковой ручкой, крупно, с наклоном: «Что делает Галя: 1. Будит Веру. 2. Готовит завтрак. 3. Собирает обед. 4. Платит за квартиру. 5. Передаёт показания. 6. Возит маму к врачу. 7. Заказывает мамины таблетки. 8. Ведёт бухгалтерию шести фирм. 9. Платит ипотеку с ноября. 10. Знает, что у меня сократили зарплату, и молчит».
На десятом пункте почерк сбивался. Последние слова он выводил, видимо, долго.
Галина дочитала. Сложила лист вчетверо, аккуратно, потом ещё раз вчетверо и положила на стол.
— Я тут не одна жила, — сказал Олег. — Это… я хотел сказать. Что был дурак. Что… Галь, я не знал.
— Ты не хотел знать.
— Да.
— Это разные вещи.
— Знаю. Мне Вера сказала.
— Вера?
— Она вообще умнее нас обоих.
Галина села за стол. Он напротив. Между ними стояла ваза с тюльпанами, раскрытыми почти до сердцевины, жёлтыми, с чёрными пыльцевыми пятнами.
— Ты сказал это при Вере, — произнесла она. — Не при маме. Не при Нелли. При ней. Ты понимаешь, что она слышала?
— Понимаю.
— Вера слушала, как её отец, которого она любит, говорит, что её мать ничего не делает. И сидела, и молчала, потому что в её пятнадцать лет не знаешь, как возразить родителю при всех.
— Я не хотел…
— Не надо. — Она подняла ладонь. — Я не про твои желания. Я про то, что она теперь знает. Теперь она помнит, как это звучит.
— Что мне сделать?
— Мне не нужно, чтобы ты вымыл пол.
— Я знаю.
— Мне не нужны цветы.
— Я понял.
— Мне не нужно, чтобы ты извинялся передо мной на кухне. — Она посмотрела на его ладони в повязках. — Тебе больно?
— Немного.
— Дай посмотреть.
Он протянул руки. Она развернула бинт на правой, осмотрела красные полосы, поджала губы. Потом встала, достала из шкафчика над холодильником тюбик с мазью, выдавила на палец и осторожно, почти не касаясь, провела по ожогу.
— Это от противня? — спросила она.
— Да.
— Всегда так. С первого раза.
— Откуда ты знаешь?
— Я через это прошла. — Она подняла глаза. — Много раз.
Он молчал. Потом сказал очень тихо:
— Я не знал, что тебе так больно.
— Мне не было больно, Олег. — Она заматывала бинт заново, аккуратно, виток за витком. — Мне было никак. Это хуже.
В коридоре стукнула дверь, и вошла Вера. Постояла, посмотрела на них, на бинт, на листок, сложенный на столе.
— Я пойду к Фаине, — сказала она. — Вы тут сами.
— Не надо, — сказала Галина.
— Надо.
Дочь исчезла, захлопнув дверь. Они остались вдвоём.
— Чего ты хочешь? — спросил Олег. — Скажи. Я сделаю.
— Не обещай.
— Почему?
— Потому что обещать ты умеешь. Ты говорил мне это пять лет назад, когда я просила тебя возить маму к врачу. Говорил: конечно, Галь, обязательно. Первую неделю возил.
— Я помню.
— Мне не надо обещаний. Мне надо, чтобы ты сделал то, что я скажу. Один раз. И чтобы я это увидела.
— Что?
— В воскресенье у твоей мамы обед. Все опять соберутся. Нелли, Борис, Любовь Петровна, все.
— Да.
— Ты встанешь и скажешь при них. Не про меня как про святую, этого не надо. Просто скажешь, что я делаю. По списку. Вот этому, что ты написал. Вслух.
— Я скажу.
— Не потому что я хочу победить, — она положила бинт на край стола. — Я не победить хочу. А чтобы Вера услышала другое.
Он кивнул, не в силах говорить.
— И ещё, — добавила она. — Уберёшь свой кактус с подоконника. Он не цветёт. Он пять лет не цветёт.
— Выброшу.
— Не выбрасывай. Просто поставь в другое место. Ему надо больше света.
Она встала, подошла к плите и открыла духовку. Курица с одного боку почернела, но с другого была золотистой и пахла чесноком. Она отломила ножку, отщипнула кусочек, попробовала.
— Пересолена, — сказала она. — Но съедобно.
— Правда?
— Правда.
Она стояла у плиты, жевала и смотрела в окно, где на карнизе сидел воробей, встопорщив перья. Потом повернулась к нему.
— Вера голодная, наверное. Позови её.
— Она у Фаины.
— Позвони. Скажи, что обед.
Он достал телефон и набрал дочь здоровыми пальцами, неловко, будто учился заново.
В воскресенье в квартире Тамары Ивановны пахло лавандой и жареным луком. Белая скатерть с васильками лежала на столе ровно, как в прошлый раз, и те же двенадцать человек рассаживались на те же места. Нелли поправила причёску, Борис вытянул ноги, Любовь Петровна достала из сумки пирожки и положила на тарелку, придвинув к Вере.
— Галочка, ты посвежела, — сказала она. — Отдохнула?
— Отдохнула, спасибо.
— Вот и хорошо. А то в прошлый раз я за тебя переживала.
Галина промолчала. Она села не на кухне, а за стол, на стул с краю, и держала на коленях сложенные руки. Свекровь посмотрела на неё через всю комнату долгим взглядом, и в этом взгляде не было ни одной привычной нотки.
Горячее принесли без неё. Олег нёс блюдо с запечённой курицей на вытянутых руках, в ожоговых повязках, поставил на подставку и выровнял её, чуть сдвинув соусник на два сантиметра вправо. Все смотрели.
— Олежка, а чего это ты? — спросила Нелли.
— Подожди, — сказал он.
Он достал из кармана рубашки листок в клетку, сложенный вчетверо. Развернул. Бумага мелко дрожала в его пальцах.
— Я хочу вам кое-что прочитать. Это короткое. Вы в прошлый раз слышали, что я сказал про Галю. Я сказал, что она ничего не делает.
— Олег, — Борис кашлянул. — Давай не будем.
— Будем, — сказал Олег. — Потому что я ошибался.
В комнате стало тихо. Только слышно было, как за окном проезжает трамвай. Тётя Люба подправила слуховой аппарат. Тамара Ивановна положила вилку.
Он прочитал по списку, медленно, с остановками, как читают приговор самому себе. Про утро, про завтрак, про такси по четвергам. Про ипотеку с ноября. Про то, что зарплату ему сократили, а она знала и молчала. Он дошёл до десятого пункта и остановился.
— Это всё, — сказал он. — Я не придумал. Это не красивые слова. Это просто то, что есть. Я один пашу, как вол, так вот, нет. Не один. Ни одного дня не один.
Нелли открыла рот и закрыла. Борис смотрел в тарелку. Любовь Петровна первой подала голос:
— Галочка, голубушка, а мы-то думали…
— Я знаю, что вы думали, Любовь Петровна, — сказала Галина тихо. — Ничего.
— Нет, — Тамара Ивановна встала, опираясь на край стола. Брошь-стрекоза качнулась на лиловой блузке. — Подождите. Это я должна сказать.
Она стояла, маленькая, прямая, с седыми волосами с лиловым отливом.
— Я в прошлый раз ляпнула про своё. Что мол, я в её годы и на заводе, и огород. Так вот. Я с четверга знаю, что это такое. Когда я сижу на остановке, ветер, давление, и некому. А она, — свекровь повернулась к Галине, — с ноября ездит. И ни слова. Ни слова, понимаешь, Нелли?
— Мам…
— А ты бы смогла?
— Я… у меня салон…
— Вот.
Тамара Ивановна села. Руки у неё слегка дрожали.
— Галя, — сказала она. — Прости меня, старую.
Галина сидела молча. Она смотрела на скатерть, на вышитые васильки, на пятно от соуса, оставшееся с прошлой недели. Пятно было маленькое, коричневое. Его никто не вывел.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Тамара Ивановна, в четверг в двенадцать пятнадцать.
— Что?
— Кардиолог. В четверг в двенадцать пятнадцать. Нелли обещала сходить.
— Я? — Нелли даже вздрогнула. — Я не…
— Ты, — сказал Олег. — Я просил по телефону.
— Но у меня…
— Нелли, — Борис положил ей руку на плечо. — Сходи.
Нелли поджала губы. Потом кивнула, быстро, будто ей дали пощёчину.
Вера, сидевшая рядом с матерью, потянулась и тихо положила ладонь на её колено, под столом, где никто не видел. Галина накрыла её пальцы своими.
Курица остыла, но никто не обратил на это внимания. Её разрезали, раздали, и скоро в комнате снова зашумели вилки, как всегда шумят после тяжёлого разговора, когда слова кончились, а привычки остались.
После обеда Галина встала помочь на кухне. Тамара Ивановна поймала её у двери и взяла за запястье.
— Не надо. Сядь. Сегодня мы сами.
— Я привыкла.
— Вот и отвыкай.
Она села. Не сразу, будто опасаясь, что пол провалится.
На обратном пути Олег вёл машину, а Галина смотрела на проплывающие огни. Вера сидела сзади, уткнувшись лбом в стекло. Все молчали, но это было другое молчание, не то, что раньше. Не лёд, а пауза.
Дома он первым вошёл в кухню. Включил свет. Остановился у холодильника.
— Галь, — позвал он. — Смотри.
На дверце под магнитом-помидором висели четыре Галиных листа, а рядом пятый, его, с десятью пунктами. Он достал из ящика шариковую ручку, снял колпачок зубами и, склонившись, приписал внизу размашисто, неровно, как пишут левой рукой:
«Четверг. Мама. Моя очередь».
Он отступил на шаг и посмотрел на дело рук своих. Галина подошла, постояла рядом. От него пахло мазью, хвойным гелем и чужой лавандой. Она не улыбнулась. Но и не отвернулась.
На подоконнике, в лунном свете, стоял его кактус, повёрнутый боком к форточке. В темноте на одном из толстых стеблей что-то белело, крохотное, как булавочная головка.
Она не стала говорить ему об этом. Пусть сам заметит.
Муж открыл двери своей родне, а закрывать пришлось мне. Получилось быстро