Я вытащила свитер из таза и не сразу поняла, что с ним не так. Вода была горячая, я добавила порошка, как обычно, и оставила на полчаса.
Свитер Женькин, мягкий, серый. Она его забыла в пятницу, бросила на стуле в кухне. Я подумала: постираю, верну чистый.
Теперь я держала его на весу, и он был похож на свитер для куклы. Рукава короткие, ворот узкий. Я попробовала натянуть его на себя – не лезет.

Надо было на ярлыке посмотреть, а я не подумала. У меня-то все свитера акриловые, я их в машинке стираю, и ничего. А тут, оказалось, шерсть. Я даже не знала, что она шерстяная. На ощупь было как обычный акрил.
Я позвонила Жене. Трубку она взяла не сразу. Я слышала, как она там ходит, что-то переставляет.
– Жень, привет. Ты свитер у меня забыла.
– Какой свитер?
Она помолчала.
– А, серый. Ну да.
– Я его постирала. И он сел. Сильно. Я не посмотрела, что шерсть. В горячей воде.
– Сел, – повторила она.
– Ну да. Извини. Я не специально.
– Понятно. Спасибо, что сказала.
Она положила трубку. Я постояла с телефоном в руке. ‘Понятно’ – это у нее такое, когда она злится. Но на что? На свитер? Подумаешь, свитер. Я же не нарочно.
На работе я рассказала Тоне. Тоня у нас в столовой заведующая производством, женщина серьезная, но справедливая. Она выслушала и говорит:
– А ты уверена, что она из-за свитера?
– А из-за чего?
Я в тот момент чистила картошку.
– Свитер сел, я сказала. Она обиделась.
– Может, она что-то другое имела в виду.
– Что другое?
– Не знаю. Ты у нее что-нибудь брала?
– Я? Ничего я не брала.
Тоня пожала плечами и ушла к раздаче. А я осталась с картошкой и мыслью: а ведь и правда, чего это она так? Свитер – невелика потеря. Она могла бы сказать: ‘Да ладно, новый куплю’. А она: ‘Понятно’. И все.
В субботу я ждала, что она перезвонит. Не перезвонила. В воскресенье я сама набрала – не взяла. Я решила, что она занята. У нее работа, магазин, покупатели. Юрка ее вечно в чем-то упрекает, она мне жаловалась. Может, они опять поругались, а я тут со свитером.
В понедельник вечером она пришла. Я стояла на кухне с картошкой. Звонок в дверь, я открываю – Женя. В пальто, сумка на плече, вид напряжённый. Не разделась даже.
– Ты чего? Проходи.
– Нин, ты зачем так?
Она сказала это с порога.
– Как?
– Вот так. Со свитером. Я же поняла.
Я стояла с ножом в руке, в другой – картофелина.
– Жень, ты о чем? Я тебе сказала: не посмотрела на ярлык. Бывает.
– Бывает, – согласилась она. – Когда хочешь, чтобы бывает.
Она прошла в комнату, села на диван, не снимая пальто. Я положила нож и картошку на кухонный стол, вытерла руки и пошла за ней.
– Жень, объясни по-человечески.
– Ты блузку свою видела? – спросила она вдруг.
– Какую блузку?
– Шелковую. Твою. Которую сын подарил.
Я не сразу поняла. Потом до меня дошло: она про ту блузку, что висит в шкафу в спальне, в чехле. Я ее надевала два раза. Сын привез из командировки, сказал: ‘Мам, это тебе’. Я даже не знаю, сколько она стоит, но на ощупь – дорогая. Я ее берегла.
– Видела. А что?
– Я ее взяла, – сказала Женя. – В пятницу. Пока ты чайник ставила.
Я села на стул напротив. Картошку так и не дочистила.
– Взяла? Зачем?
– На встречу выпускников. Мне нечего было надеть. Все эти женщины придут разодетые, а я… – Она замолчала. – Я хотела выглядеть нормально. Ты бы все равно не дала.
– Почему не дала бы?
– Потому что ты никогда не даешь. Ты все бережешь. У тебя все ‘память’, все ‘дорого’. А мне что, в свитере идти?
Я смотрела на нее и не узнавала. Мы с Женей не то чтобы очень близки, но чтобы вот так… Я думала, она просто забыла свитер.
– Жень, я бы дала, если бы ты попросила. По-человечески.
– Да ну? – Она усмехнулась. – Ты бы сказала: ‘Это шелк, его нельзя гладить, нельзя стирать, нельзя носить’. Я знаю тебя.
– И поэтому ты взяла без спроса?
– А ты поэтому свитер испортила? – выпалила она.
Вот тут я замолчала. То есть она правда думает, что я нарочно?
– Жень, я не знала про блузку. Я ее не хватилась. Я в тот шкаф неделю не заглядываю.
– Конечно, – сказала она. – Не хватилась. А свитер – хватилась.
Я встала, прошла в спальню, открыла шкаф. Блузки на месте не было. Пустая вешалка, чехол валяется на полке. Я вернулась.
– Нет блузки. Ты правда взяла.
– Взяла, – подтвердила она. – И что теперь?
Я села обратно. Мне стало не по себе. Не из-за блузки. Из-за того, что она решила, что я способна на такое.
– Жень, – сказала я медленно, – я постирала свитер, потому что хотела сделать приятное. Он лежал на стуле, я подумала: верну чистый. Я не смотрела на ярлык. Я вообще не разбираюсь в шерсти. У меня все свитера акриловые.
– Ага. А блузку ты не заметила.
– Не заметила.
– И в субботу не заметила, и в воскресенье.
– Не заметила. Я думала, ты ее не брала. Я не проверяла.
Женя молчала. Пальто она так и не сняла, сидела красная, и я не понимала, чего в ней больше – злости или стыда.
– Ты думаешь, я такая, – сказала она тихо. – Что я могу взять и испортить вещь из-за блузки.
– Это ты так думаешь. Это ты пришла и сразу: ‘Ты зачем так’. Я даже не поняла, о чем ты.
Она сняла наконец пальто, повесила на спинку стула. Достала из сумки пакет – в нем лежала блузка, аккуратно сложенная.
– Вот. Забирай. Я ее надевала один раз. В ресторане была, потом домой приехала, сразу сняла. Не испачкала.
Я взяла пакет, но разворачивать не стала. Положила на стол.
– Жень, дело не в блузке.
– А в чем?
– В том, что ты решила, что я способна так поступить.
Она посмотрела на меня, и я увидела, что она вот-вот заплачет. Но она не заплакала. Только губы задрожали, и она прикусила нижнюю.
– Нин, я не думала, что ты способна, – сказала она. – Я испугалась. Я пришла домой после встречи, в субботу, и думала: всё, она заметит, она придет и скажет. А до этого ты позвонила про свитер. Я и подумала: ну всё, началось.
– Что началось?
– Ну, это. Ты меня наказываешь.
Я не выдержала, усмехнулась. Не от злости, просто это было так по-детски.
– Жень, тебе сорок восемь лет. Какое ‘наказываешь’?
– А какое ‘постирала’? – ответила она.
И тут я поняла, что мы обе хороши. У меня на кухне лежит этот свитер, а на столе – ее блузка, и обе чувствуем себя виноватыми, но признаваться не хотим.
– Ладно. Давай чай пить. Картошка подождет.
Она кивнула. Я пошла на кухню, поставила чайник. Электрический, он отключается сам. Достала печенье, которое сын привозил. Женя пришла следом, села на табуретку, стала крутить в руках крышку от сахарницы.
– Я не хотела брать без спроса, – сказала она. – Я сначала хотела попросить. Но ты бы отказала.
– Почему ты так решила?
– Потому что ты всегда отказываешь. Помнишь, я просила твою сумку на свадьбу Славки? Ты сказала: ‘Она дорогая, я ее берегу’.
– Я не отказала. Я сказала: ‘Возьми, только аккуратно’. А ты обиделась, что я так сказала.
– Ну вот. А я хотела, чтобы ты просто сказала: ‘Бери, конечно’.
Я бросила в чашки пакетики, налила кипяток.
– Жень, я не умею просто ‘бери, конечно’. Я всю жизнь считаю. Каждую копейку. Ты знаешь, сколько я получаю в столовой? Я эту блузку не покупала. Сын подарил. Я ее берегу не потому, что жадная, а потому что это подарок. Мне больше никто ничего не дарил просто так.
Она подняла на меня глаза.
– А я, думаешь, не считаю? У меня Юрка вечно с работами мыкается. То есть работа, то нет. Я в магазине стою, у меня оклад и процент. Я эту блузку хотела, чтобы… – Она замолчала, потом добавила: – Чтобы на меня посмотрели и подумали, что у меня все хорошо.
– А у тебя не хорошо?
– У меня нормально. Но не так, как я хотела.
Мы пили чай. Я смотрела на нее и думала: мы же сестры. Мы выросли в одной комнате, ссорились за зеркало, делили одну помаду. А сейчас сидим, как две чужие женщины, и не знаем, что сказать.
– А помнишь, мама всегда говорила: ‘Вот Нина – она умница, она все может’. А про меня: ‘А Женя у нас красавица’. Выходит, я только и могу, что быть красавицей.
– Я не помню такого.
– А я помню. И я всю жизнь пыталась быть не только красавицей. Но как-то не получалось.
Я не знала, что сказать. Мамы давно не стало, и я не думала, что Женя это помнит.
– Жень. Ты бы просто сказала: ‘Нин, дай блузку, мне очень надо’. Я бы дала.
– Ты бы сказала: ‘Не гладь, не стирай, не носи’.
– Ну и что? Ты бы сказала: ‘Ладно’. И все.
Она усмехнулась.
– Ты знаешь, что самое смешное? Я ее надела, и мне показалось, что она мне велика. Или не мне. Я весь вечер думала, что все смотрят на меня и видят, что это не моя вещь.
– Как это?
– Не знаю. Как в чужой шкуре. Я даже сфотографировалась, а потом стерла фотографию.
Я представила ее на этой встрече. Она всегда была младшая, всегда хвостиком за мной. Я в школе училась хорошо, она – так себе. Я пошла в кулинарное, она в торговое. Я вышла замуж, она вышла замуж. Я развелась, она – нет. И вот теперь она сидит передо мной и думает, что я ее наказываю.
– Жень. Давай договоримся. Ты больше не берешь мои вещи без спроса. Я больше не стираю твои вещи без ярлыка.
– Договорились.
Мы допили чай. Она забрала свитер, который теперь был размером с детский. Сказала, что отдаст его кому-нибудь. Я сказала, что не надо, я куплю новый. Она сказала, что не стоит.
Она ушла. Я осталась с блузкой на столе. Развернула, посмотрела. Она была в порядке, только пахла немного не мной. Я повесила ее обратно в шкаф, в чехол.
Но что-то после этого осталось. Я думала: а если бы я правда заметила? Если бы я правда увидела, что блузки нет, и потом постирала свитер? Что бы я сделала? Сказала бы? Или тоже смолчала?
Я не знаю. Вот честно, не знаю.
Я позвонила сыну. Он у меня в другом городе, работает в строительной фирме. Я ему рассказала. Он послушал и говорит:
– Мам, ну ты чего? Пусть остается у нее эта блузка.
– Дело не в блузке.
– А в чем?
– В том, что она подумала, что я специально свитер испортила.
– Ну, она погорячилась. Ты тоже хороша: не могла ярлык посмотреть?
– Я не подумала.
– Вот и она не подумала. Вы обе не подумали. Пусть остается у нее, и все.
Я не стала говорить, что Женя сама ее вернула. Сын у меня умный, но иногда слишком прямой.
Через два дня позвонил Юра. Я удивилась – он редко звонит. Голос у него был недовольный.
– Нина, здравствуйте. Это Юра.
– Здравствуй, Юра.
– Женя мне все рассказала. Про блузку и свитер.
– Понятно.
– Я ей говорю: зачем взяла без спроса. А она: я хотела как лучше.
– Как лучше?
– Ну, она хотела выглядеть, как вы. У вас же все есть.
Я не поняла.
– Что у меня есть?
– Ну, квартира своя, работа стабильная, сын взрослый. А у нас… – Он помолчал. – У нас ипотека еще на пять лет. Я без работы сижу третий месяц. Женя на окладе. Она хотела на эту встречу пойти, как человек, а не как… – Он не договорил.
Я слушала и понимала, что не знала ничего этого. Женя мне не говорила, что у них такие дела. Говорила, что Юрка мыкается, но чтобы третий месяц…
– Юра. Я не знала.
– Она не говорит. Гордая.
Я положила трубку и подумала: а ведь я тоже не спрашивала. Я звонила, мы болтали о том о сем, но я никогда не спрашивала: ‘Жень, а как у вас с деньгами?’ Мне казалось, это не мое дело.
В субботу я пошла в магазин. Выбрала свитер, серый, похожий на тот, который испортила. Не дорогой, но приличный. Принесла Жене. Она открыла, посмотрела.
– Нин, не надо было.
– Надо. Я же испортила.
– Да ладно.
– Бери.
Она взяла. Помолчала.
– Спасибо.
И все. Но мне показалось, что после этого стало легче.
Вернувшись домой, я достала блузку. Надела. Она была мне как раз. Шелк холодный, гладкий. Я посмотрела в зеркало. В зеркале была женщина пятидесяти двух лет, в дорогой блузке, с усталым лицом. Я сняла ее, повесила обратно. И подумала: а ведь я ее почти не ношу. Зачем берегу? Сыну было бы приятно, если бы я ее носила.
Мы помирились, но прежнего уже не было. Я теперь, когда вижу ее, вспоминаю тот свитер. И она, наверное, тоже.
И я до сих пор думаю: что хуже – взять чужое или подумать, что тебе мстят? И где та граница, после которой сестра перестает быть сестрой и становится просто человеком, от которого можно ждать чего угодно?
Я мужчина, а не банкомат!» — заорал муж, когда я спросила у него, с какой радости он живет в моей квартире, а деньги отдает матери