Тамара тридцать лет сидела на правом сиденье, пока муж вёл машину. Когда он сломал ногу, а свекровь позвала в деревню, пришлось сесть за руль одной. Дорога в двести десять километров стоила ей денег, нервов и привычной жизни.
Ключи от машины висели на гвозде у двери, и Тамара за последний час трижды снимала их и вешала обратно. Виктор из комнаты не видел.
Он лежал на диване, закинув загипсованную ногу на две подушки, и смотрел новости с выключенным звуком. Гипс был по колено, серый, исписанный внуком фломастером: «Дед, держись» и кривая ракета. Три недели назад Виктор менял лампочку в гараже, встал на табуретку и ушёл с неё вниз, как уходят из разговора, не договорив.
— Чай будешь? — спросила Тамара из кухни.
— Давай.
Она налила в его кружку, ту, что с трещиной у основания ручки, и поставила на подлокотник. Он не поблагодарил. Он вообще давно не благодарил, но и она давно этого не ждала.
Телефон на холодильнике зазвонил в половине девятого. Высветилось: «Мама Вити». Тамара вытерла руки о полотенце, нажала на громкую связь, потому что знала: Виктор всё равно потребует пересказать.
— Тамарочка, это я, — сказал в трубке тонкий голос с хрипотцой. — Не разбудила?
— Что вы, Фаина Андреевна, рано ещё.
— Я что звоню. Картошка у меня выкопана, банки стоят, капуста квашеная. А ещё мне надо тебе кое-что отдать. Лично. Приезжайте в субботу.
— В субботу?
— Ну а когда же. Дожди обещают на следующей неделе, дорогу раскиснет.
Из комнаты донёсся скрип дивана. Виктор приподнялся на локте.
— Мам, я с гипсом, — крикнул он. — Ты же знаешь.
— Знаю, Витенька. Я Тамару зову.
Повисла пауза. Тамара смотрела на клеёнку с лимонами, на кольцо от кружки, которое не оттиралось уже второй год, и слышала, как в соседней комнате перестал бубнить телевизор. Хотя звука там и не было.
— Автобус в Липяги по вторникам, — сказал Виктор, наконец, уже спокойнее, будто объяснял очевидное ребёнку. — Мама, подожди до вторника.
— До вторника мне не надо. В субботу.
— Зачем такая спешка?
— Надо, — сказала Фаина Андреевна и положила трубку.
Тамара постояла ещё немного, держа в руке полотенце. Потом вошла в комнату.
Виктор сидел, спустив здоровую ногу на пол. Широкая спина, усы с проседью, руки такие тяжёлые, что казалось, он держит в каждой по гире даже когда они пусты. Рост сто восемьдесят два. Всю жизнь он занимал собой любое помещение, и Тамара, при своём росте сто шестьдесят четыре, давно привыкла двигаться вдоль стен.
— Съездим на такси, — сказал он. — Дорого, зато без нервов.
— Двести десять километров. В оба конца это будет…
— Знаю, сколько будет.
— Тогда я могу сама, — сказала Тамара.
Она не собиралась это говорить. Слова вышли сами, как выходит из рук тарелка, которую уже не поймать.
Виктор засмеялся. Не зло, даже мягко, и от этого было хуже.
— Сама. Ты. На трассу.
— У меня права есть.
— Права у тебя лежат в коробке из-под печенья, вместе с пуговицами. Двенадцать лет лежат.
Она промолчала. Коробка и правда стояла в нижнем ящике комода, жестяная, синяя, с оленем на крышке. Права она получила в сорок пять, на курсах при заводе, куда ходила тайком от мужа, с половиной своей зарплаты в кармане. Экзамен сдала со второго раза. Виктор тогда сказал: «Ну и зачем, я же вожу». Она тоже сказала: «На всякий случай». И с тех пор «всякий случай» не наступал.
В полночь она всё ещё не спала.
Виктор храпел, привычно придавив рукой одеяло с её стороны, так что приходилось вытягивать его по сантиметру. Тамара лежала с открытыми глазами и слушала, как в кухне капает кран. Капли падали в раковину ровно, через равные промежутки, и она поймала себя на том, что считает. Сорок одна, сорок две.
В три часа она встала, надела куртку поверх ночной рубашки, сунула ноги в кроссовки без носков и вышла во двор.
Осень в этом году пришла рано. Пахло мокрыми листьями и чьим-то дымом, сыростью от земли. На лавке у подъезда никого не было, фонарь над входом моргал, как будто никак не мог решить, гореть ему или нет. Серая «Шкода» стояла на своём месте, четвёртая от угла, носом к кусту сирени.
Тамара открыла дверь с водительской стороны. Тот же запах, который она знала тридцать лет: сигареты, кожа, пластиковая ёлочка на зеркале. Только сигареты Виктор бросил два года назад. Запах остался.
Она села.
Ноги не доставали до педалей. Просто висели в воздухе, как у ребёнка на стуле для взрослых. Тамара нашла рычаг под сиденьем, потянула, и кресло с лязгом поехало вперёд, потом ещё, ещё. Она подвинулась к самому рулю, и колени вдруг оказались там, где им положено. Это было странное чувство: будто всю жизнь жила в чужих ботинках.
Она положила руки на руль. Холодный, чуть липкий. Правая ладонь легла на то самое место, где кожа блестела от Витиных рук.
— Ну, — сказала она вслух. — Давай.
Никто не ответил. Она повернула ключ. Мотор завёлся, и в ту же секунду загорелся на приборной доске весь цветник: красные, жёлтые, оранжевые значки. Она не знала, что значит ни один. Тамара выключила зажигание и сидела в тишине, пока не начали мёрзнуть пальцы на ногах.
Потом пошла домой, достала из ящика коробку с оленем и высыпала на стол пуговицы. Права лежали на самом дне. Прямоугольник пластика, фотография сорокапятилетней женщины с тугим узлом волос и лицом человека, который боится опоздать на собственный экзамен. На обороте срок: до двадцать восьмого года.
Под пуговицами, ещё глубже, лежал плотный конверт. Тамара вынула его и пересчитала в который раз. Сорок тысяч. Откладывала по пятьсот, по тысяче, из сдачи, из премий, из денег на подарки, которые не покупала. Конверт назывался «Кисловодск». Она давно решила, что однажды поедет в санаторий. Одна. Вот только поезд, билет и путёвка требовали каких-то решений, а решения она всё откладывала, как откладывала деньги: по тысяче в год.
Она положила конверт в сумку. Не думая зачем. Просто положила.
Утром Виктор сидел на краю кровати и смотрел, как она одевается.
— Дай мне хоть телефон Нелли, — сказал он. — Пусть она поедет.
— У Нелли суббота рабочая, сам знаешь. Она в торговом центре, у неё смена.
— А Тимур?
— Тимуру девять.
Он хмыкнул. Тамара застегнула на запястье часы, взяла со стула бежевую куртку и накинула на шею яркий голубой шарф, который когда-то купила на рынке «для настроения». Настроения шарф не прибавил, но и не мешал.
— Значит, едешь, — сказал Виктор.
— Еду.
— Хорошо. Слушай.
Он встал, опираясь на костыль, доковылял до окна и показал рукой во двор, туда, где стояла машина.
— Главное: сцепление отпускай плавно. Не дёргай. Первую передачу держи, пока не набрала ход, на вторую не торопись. Обороты на слух, ты услышишь. Когда мотор начнёт выть, значит, пора.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь. На трассе в левый ряд не лезь. Держись правой полосы, фуры пропускай. Если стучать в стекло будут, не останавливайся.
— Кто станет стучать?
— Мало ли кто.
Тамара кивнула, потому что спорить значило начинать то, что нельзя было закончить до обеда. Виктор пошарил в кармане халата и протянул ей свой телефон.
— Навигатор. Я уже вбил Липяги. Положи на панель, не сворачивай с маршрута.
— У меня свой.
— У тебя кнопочный.
Она взяла. В телефоне был его экран, его обои, на которых скалилась щука, пойманная в позапрошлом году. Тамара положила его в карман куртки, а свой, с серой клавиатурой, оставила в сумке на всякий случай.
Когда она взялась за ручку двери, Виктор окликнул:
— Тамар.
— Что?
Он молчал так долго, что она успела прочитать полоску цифр на электронных часах в коридоре. Шесть пятьдесят один.
— Позвони, как доедешь.
— Позвоню.
Она вышла, и дверь за ней закрылась не сразу, а с задержкой, потому что подъездный доводчик давно не смазывали. Тамара не стала ждать, пока она захлопнется до конца.
На лавке у подъезда уже сидела соседка Зинаида Ивановна с первого этажа. Старая, в вязаной кофте, с неизменной сеткой, в которой что-то шевелилось.
— Тамарочка, ты куда в такую рань?
— В Липяги.
— Одна?
— Одна.
— На машине?
— На машине.
— Ой. — Соседка прижала сетку к груди. — А Витя знает?
— Витя в курсе.
Она подошла к «Шкоде», открыла дверь, села. Кресло стояло так, как она оставила его в три часа ночи, и по тому, как оно приняло её спину, Тамара поняла: вчерашний эксперимент не приснился.
Мотор завёлся с первого раза. Она положила руку на рычаг, выжала сцепление, как учили, включила первую. Нога дрожала. Левая. Правая тоже. Она подняла ногу чуть-чуть, машина дёрнулась и сказала что-то металлическое, а потом заглохла.
Зинаида Ивановна на лавке перекрестилась.
Тамара закрыла глаза, сосчитала до пяти, повернула ключ снова. Вторая попытка вышла лучше: машина покатилась, пусть и рывками, мимо сирени, мимо мусорных баков, мимо песочницы, где две девочки в одинаковых розовых куртках с любопытством провожали её глазами. В зеркале заднего вида мелькнуло окно на третьем этаже. В нём стоял Виктор, опираясь на подоконник, и смотрел ей вслед. Когда она выкрутила руль в арку, он пропал из зеркала.
Тамара выехала на улицу и не заглохла.
Первый час прошёл как в тумане.
Город держал её за рукав: светофоры, перестроения, маршрутки, которые подрезали без извинений. Руки на руле стали мокрыми. Она вытирала ладонь о колено, по очереди, не отпуская руль целиком, и всё время повторяла про себя инструкцию: сцепление, плавно, обороты, правая полоса.
На кольцевой она вдруг увидела фуру в зеркале. Огромную, синюю, с брызговиками до асфальта. Фура шла сзади и росла, а потом пошла в обгон, и Тамару качнуло потоком воздуха, как будто кто-то толкнул машину в бок. Она вцепилась в руль так, что побелели костяшки.
— Так, — сказала она вслух. — Так. Нормально.
Слово «нормально» повисло в салоне. Врала. Какое там нормально.
Телефон Виктора зазвонил на пассажирском сиденье. Высветилось: «Дом». Она не взяла. Он перезвонил через минуту, и ещё раз, ещё. На пятый раз она остановилась у обочины, включила аварийку и нажала на зелёный.
— Ты где?
— На кольцевой. Только что выехала.
— Скорость какая?
— Не смотрела.
— Посмотри. Если больше девяноста, сбрось. Там камера у поста.
— Витя, я не могу сейчас разговаривать, я за рулём.
— Ты стоишь.
— Откуда ты знаешь?
— Навигатор. Точка не двигается.
Тамара посмотрела на экран. И правда: в углу мигал его маленький голубой шарик, и за этим шариком, значит, он смотрел из квартиры, как она ползёт по карте.
— Я перезвоню, — сказала она.
— Тамара. Не геройствуй.
Она нажала красную кнопку.
И вдруг посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Лицо, которое она там увидела, ей не понравилось и понравилось одновременно. Седые корни у пробора, очки на цепочке, родинка над верхней губой слева, всю жизнь казавшаяся ей слишком заметной. Глаза красные от бессонницы. Но подбородок почему-то был поднят.
Она выключила аварийку и поехала.
Телефон Виктора звонил ещё дважды. Она не отвечала. Потом пришло сообщение, потом ещё одно. Она не читала.
Мили шли медленно, как проходит первое утро в чужом доме. Потом дорога выровнялась, за кольцевой пошли поля, в которых ещё стояли жёлтые копны, и белые столбики вдоль обочины, и тополя по обе стороны, как строй. Тамара включила радио. Оно было настроено на волну, которую слушал Виктор: беседы о политике, какие-то хриплые голоса. Она нажала на кнопку, покрутила колёсико, и вдруг из динамиков выплыло что-то про «белый лебедь на пруду». Она знала эту песню. Пела её в девятнадцать, на кухне в общежитии, пока варилась картошка.
Она и сейчас запела. Не очень чисто, потому что голос давно не работал, но громко. Страх не ушёл. Он просто сел на заднее сиденье и притих.
Станция заправки возникла на сто пятом километре, и мотор уже показывал, что бензин на исходе.
Тамара свернула, остановилась у колонки и вышла. Холодный ветер полез под куртку. Она стояла у машины и смотрела на колонку так, как смотрят на незнакомого человека, который вот-вот спросит что-то трудное.
Виктор всегда заправлял сам. Она сидела в машине, читала что-нибудь с телефона, слышала только щелчок крышки бака и тихое шуршание шланга. Куда нажать, чтобы открыть лючок, она не знала. Крышки на машине не было видно.
— Девушка, вам помочь? — окликнули сбоку.
На неё смотрел парень в оранжевой жилетке, лет двадцати, с тонкими усиками и очень белыми зубами. Тамара не была девушкой уже тридцать лет, но улыбнулась.
— Лючок. Не знаю, как открыть.
— Вот тут, слева, рычажок. Под сиденьем.
Она нагнулась, нашла рычажок, дёрнула. Что-то щёлкнуло в задней части машины.
— Какой?
— Девяносто пятый, — сказала она, потому что Виктор всегда лил девяносто пятый.
— На сколько?
— Полный.
Когда парень закончил, колонка выдала цифру: две тысячи сто двенадцать рублей. Тамара достала карту, и пальцы у неё дрогнули. Не от суммы. От того, что она впервые платила за бензин сама. Всегда платил он, а она не знала, сколько стоит один литр. Тридцать лет она ездила на этой машине и не знала.
— Спасибо, — сказала она парню.
— Вам спасибо, — ответил он и засмеялся. — Хорошей дороги!
В магазинчике при заправке она взяла у автомата стаканчик кофе за сто тридцать рублей. Горячий, горький, чуть пахнущий пластиком. Села обратно в машину, поставила стаканчик в подстаканник и вдруг поняла, что улыбается.
Телефон снова зазвонил. Теперь не «Дом», а «Нелли».
— Мам, ты где? — Дочь говорила быстро, с шумом торгового центра на заднем плане. — Папа мне звонил раз двадцать. Он орёт. Ты правда одна поехала?
— Правда.
— Мам, ну ты вообще. А если бы…
— Я кофе пью на заправке.
— Кофе? — Нелли замолчала. — Короче, мам, ты как?
— Нормально. Руки трясутся.
— Я тебе вечером позвоню. Не гони. Люблю.
— И я тебя.
Она допила кофе, сжала пустой стаканчик в ладони, и он хрустнул. Потом выбросила его в урну и вернулась за руль.
У выезда её обогнала красная «Лада», и водитель, женщина лет тридцати, помахала ей рукой. Просто так, из окна. Тамара помахала в ответ.
Дождь начался за сорок километров до Липяг.
Сначала редкие капли, потом сплошная стена воды. Дворники не справлялись, и дорога впереди превратилась в серо-стальную ленту, на которой ничего не различить. Тамара сбросила скорость, вцепилась в руль. Дорога шла вдоль лесополосы, и деревья по обе стороны гнулись, как ломающиеся спички.
В телефоне ожил навигатор: «Через пятьсот метров примите правее».
— Сама знаю, — буркнула она.
Машина шла ровно, мотор гудел спокойно, и Тамара уже почти расслабила плечи, когда увидела впереди тёмное пятно на асфальте. Лужа? Яма?
Если бы рядом сидел Виктор, он бы сказал: «Тормози! Объезжай!» Но Виктора рядом не было. Была она одна, а яма приближалась.
Передний бампер ухнул вниз. Раздался звук, которого она не слышала никогда: глухой, густой, как будто кто-то ударил по большому пустому ведру. Машину повело вправо. Руль вырвало из рук, Тамара перехватила, и за те две секунды, что они вместе с машиной двигались к обочине, у неё внутри всё стало очень тихим.
Машина встала. Дворники продолжали ходить по стеклу туда-сюда.
Тамара сидела и слушала собственное сердце. Оно билось не в груди, а где-то в горле, у самых зубов.
Она заглушила мотор и вышла. Дождь хлестнул по лицу, по шарфу, и голубая ткань мгновенно потемнела. Правое переднее колесо сидело на ободе, шина висела сморщенной тряпкой. Из неё шёл тихий свист, как из проколотого мяча.
— Ну вот, — сказала Тамара.
Она вернулась в салон, нашла телефон Виктора. На экране висело двадцать семь пропущенных. Она нажала «Дом».
— Ну что? — Он поднял с первого гудка.
— Колесо.
— Что колесо?
— Пробила. На яме. Я на обочине.
— Я же говорил! Говорил, не езжай! — голос у Виктора сорвался на крик. — Где ты? Какой километр?
— Не знаю. Сорок до Липяг.
— Вызывай эвакуатор. Прямо сейчас. Позвони в «Ингосстрах», там в страховке прописано. Хотя нет, эвакуатор там только до пятидесяти километров, а ты дальше. Придётся платить самой. Шесть тысяч, а то и семь. Господи, Тамара.
Она слушала и смотрела, как по стеклу ползёт вода. Шесть тысяч. Семь. Сумма вошла в голову и встала рядом с двумя тысячами ста двенадцатью, как гири на одну чашу весов.
— Витя, — сказала она. — У нас запаска есть?
— Есть. Докатка. Но ты же не…
— Где домкрат?
— Тамара, не лезь. Не вздумай. Стой в машине и жди.
Она нажала красную кнопку и убрала телефон в карман.
Потом вышла, открыла багажник и стала разбирать вещи. Багажник был забит: канистра, пакет с ветошью, зимние перчатки Виктора, какие-то банки, шланг. Под полом, в нише, лежала запаска, маленькая, как блин. Рядом домкрат и ключ в виде буквы «Г».
Она вытащила всё это на асфальт. Вода текла за шиворот. Она опустилась на колени, прямо в лужу, и стала искать, куда ставить домкрат. Не нашла. Попробовала подставить в одно место, в другое. Домкрат падал, лязгая, и один раз чуть не прищемил палец.
И вдруг ей стало смешно. Нелепо, дико смешно: пятьдесят семь лет, мокрая до нитки, на коленях в луже, с железной буквой «Г» в руках, а в телефоне муж, который говорит: «Не лезь».
Тамара засмеялась. Громко, в голос, до слёз, которые смешались с дождём. Она смеялась так, что не заметила, как рядом остановилась старая зелёная «Нива» с облупленным капотом.
— Хозяйка, вы целы? — спросил мужской голос.
Из «Нивы» вылез мужчина лет сорока пяти, в рабочей куртке с масляными пятнами, в кепке, надвинутой на брови. На подбородке у него белел шрам, неровный, как след от разбитого стекла. Руки у него были большие, пальцы чёрные от въевшейся смазки.
— Цела, — сказала Тамара, поднимаясь. — Только колесо.
— Вижу. Яма у поворота, сколько народу там уже побило. Я Борис. — Он глянул на домкрат в её руках, потом на лужу, в которой она стояла, потом на её лицо. — Давайте покажу.
— Мне не нужно, чтобы вы…
— Я не вместо вас. Я рядом. Руки ваши, голова ваша. Вот сюда ставьте.
Он присел на корточки и ткнул пальцем под порог.
— Видите выемку? Вот тут. Теперь вращайте.
Тамара вращала, и машина медленно поднималась, и вместе с ней поднимался какой-то звук, похожий на скрип старой двери. Борис не прикасался. Он держал руки в карманах и смотрел.
— Сперва гайки чуть ослабьте, пока колесо на земле. Нет, не так, против часовой. Вот. Теперь сильнее. Давите всем весом.
— Не идёт.
— Встаньте ногой на ключ.
Она встала. Гайка чуть повернулась, с хрустом, и вдруг пошла легко. Тамара присела, и по лицу снова потекли капли. Только теперь уже было ясно, что это просто дождь.
Когда запаска встала на место, Борис наклонился и подёргал колесо рукой.
— Держит. Только это докатка, на ней до восьмидесяти и недолго. Вам куда?
— В Липяги. К свекрови.
— Так я оттуда. Гараж у меня там на въезде, шиномонтаж. Давайте за мной, у меня и шину подберём. Если есть, конечно.
— А если нет?
— Тогда завтра привезу из района. Воскресенье, правда. Ну, найдём.
Он улыбнулся, и шрам на подбородке слегка растянулся.
— Первый раз сами за рулём? — спросил он.
Тамара подняла глаза.
— Откуда вы знаете?
— Вы руки о куртку вытираете каждые тридцать секунд. Я так двадцать лет назад делал, когда на комбайн пересел.
Она посмотрела на свои ладони. Чёрные, исцарапанные, с содранной кожей на костяшке. Ногти сломаны. Странно, но ей не было стыдно.
До Липяг они ехали так: впереди зелёная «Нива» с мигающей аварийкой, сзади серая «Шкода» на крошечном колесе, и в окнах мелькали мокрые поля, мокрые телеграфные столбы, мокрые сороки на проводах.
В мастерской Борис нашёл подходящую шину, не новую, но крепкую. Работал он молча, и только изредка бросал фразы: «Подержите», «Вот здесь затяните», «Не бойтесь, не кусается». Тамара держала, затягивала, не боялась. Когда всё закончили, он назвал сумму.
— Шесть тысяч четыреста. С монтажом и балансировкой. Могу скинуть до шести.
— Не надо скидывать.
Она достала из сумки конверт, отсчитала шесть тысяч четыреста, и Борис, принимая деньги, чуть приподнял брови.
— Наличными в конверте. Давно такого не видел.
— Это на Кисловодск. — Тамара усмехнулась. — Теперь на шину.
— На санаторий?
— Я сама не знаю, на что. Копила. Не знала, на что.
Борис вытер руки ветошью, помолчал и протянул ей картонный прямоугольник с цифрами.
— Номер мой. Если что на дороге, звоните. Тут трасса паршивая, я полрайона с неё вытаскивал.
Она взяла карточку, повертела и убрала в карман, где лежал чужой телефон.
— Спасибо, Борис.
— Не за что. Хозяйка.
Он сказал это просто, без издёвки, но слово царапнуло. Хозяйка. Тридцать лет она была «мамой», «женой», «Тамарой Ивановной» на работе. «Хозяйкой» не была никогда.
Фаина Андреевна ждала у калитки.
Она стояла в резиновых сапогах, в платке в горошек, в телогрейке, из рукавов которой торчали маленькие сухие руки. Рост сто пятьдесят один, спина согнута, но взгляд цепкий, острый. Она не двинулась с места, пока серая «Шкода» не остановилась у забора. Потом сделала два шага навстречу и придержала дверь.
— Доехала.
— Доехала, Фаина Андреевна.
— А я говорила Вите. Говорила: «Она доедет».
Тамара вышла и вдруг почувствовала, что колени не держат. Она ухватилась за дверь машины, постояла, переждала, а потом шагнула к свекрови и обняла её. Маленькую, пахнущую дымом и печёным луком. Они стояли так, под мелким дождём, у калитки, и ни одна не сказала ни слова.
— Проходи, — наконец сказала Фаина. — Чай с малиной. Промокла вся.
Дом внутри был такой же, как двадцать лет назад: низкие потолки, русская печь, часы с кукушкой на стене. Кукушка давно охрипла и выкрикивала время почти шёпотом. На столе стояла клеёнка в синюю клетку, на ней миска с картошкой, блюдо с солёными огурцами и баночка с мёдом.
Тамара сняла мокрую куртку, повесила на гвоздь у печки. Села. Тело вдруг стало тяжёлым, будто в нём растворили свинец. Фаина налила ей чаю в большую кружку и придвинула вазочку с малиновым вареньем.
— Пей. Горячий.
Тамара пила. Чай был горький, терпкий, сладкий от варенья. Пар поднимался к лицу, и она вдохнула его глубоко, как дышат после долгого бега.
— Витька звонил, — сказала Фаина, присаживаясь напротив. — Три раза. Сказал, ты упрямая и не доедешь. Просил, чтобы я тебя остановила, если что.
— Остановила?
— Позвонить ему, когда ты приедешь, и сказать: пусть возвращается. Что я передумала, что мне ничего не нужно.
Тамара опустила кружку.
— А вы?
— А я сказала: пусть едет. Я тридцать лет ждала, что ты приедешь сама.
— Тридцать лет?
— Ну, не тридцать. Двадцать семь. — Фаина поправила платок. — С тех пор как Андрей мне руль в руки сунул, а я отказалась. Забоялась. Он тогда на меня посмотрел так, что я до сих пор вижу. А потом возил меня сорок лет, и я ни разу не села за руль. Сидела справа. Смотрела, как он едет. А когда его не стало, я осталась тут, как в банке стеклянной. Автобус по вторникам, магазин за три километра. Вот так.
Она говорила тихо, ровно, без жалости к себе. Кукушка в часах прохрипела шесть раз.
— Витя вам не говорил, что может свозить вас в город? — спросила Тамара.
— Говорил. Когда ему удобно. Когда ему по пути. А мне надо, чтобы мне было не по пути, а по надобности.
Она встала, подошла к комоду, достала с верхней полки небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой. Положила на стол перед Тамарой.
— Вот. Я тебе обещала.
Тамара развязала бечёвку. Внутри лежала пачка денег, перетянутая резинкой, и записка, написанная круглым старческим почерком: «Томе. На машину. Не Вите».
— Фаина Андреевна…
— Тридцать тысяч. Я с пенсии откладывала. Сначала на Витину машину, он просил, помнишь, когда у него та, старая, сломалась. Но потом я подумала: не ему надо. Ему есть. Тебе надо. Купи себе маленькую. Свою.
— Я не могу взять.
— Можешь. Я старая, мне недолго осталось копить на то, что мне не нужно. А ты ещё поживёшь.
Тамара смотрела на свёрток и не двигалась. Руки лежали на коленях, и она отчётливо видела, как пальцы сжимают край клеёнки, как костяшки белеют.
— Я не знаю, что сказать, — выговорила она.
— И не говори. Ешь картошку. Остынет.
Ночью дождь стих.
Тамара лежала в комнате, где когда-то спал маленький Виктор, на узкой кровати с железными шариками на спинках. Одеяло пахло нафталином и лавандой. За стенкой Фаина тихо похрапывала, а на подоконнике сидел рыжий кот, который не имел отношения ни к одной из Фаининых историй, но каждую ночь приходил греться.
Она не спала. Свёрток с деньгами лежал под подушкой. Рядом лежал её собственный конверт, потолстевший, вернее, поредевший на шесть тысяч четыреста рублей. Тридцать три шестьсот плюс тридцать. Шестьдесят три тысячи шестьсот. Сумма крутилась в голове как заевшая пластинка.
Она думала: можно купить маленькую машину. Не новую, но живую. Можно поехать в Кисловодск. Не в поезде, а на колёсах, медленно, с остановками у придорожных кафе. Можно не возвращаться завтра домой.
Мысль эта родилась, и сразу стало светлее в комнате, хотя за окном была глубокая тьма. Не возвращаться. Не туда, где диван, где его нога на подушках, где «положи телефон на панель», «держись правой полосы», «не геройствуй». Взять машину, сесть и поехать на юг. Просто так, потому что есть дорога.
К рассвету она уже всё решила.
Утром Фаина кормила её блинами, и Тамара ела, слушала и кивала, а внутри у неё всё было уже в пути. Свекровь погрузила в багажник банки, мешок картошки, два кочана капусты, и всё это Тамара принимала, как будто собиралась это всё довезти до дома. Хотя дома она везти не собиралась.
— Ты едешь прямо? — спросила Фаина, стоя у калитки.
— Да. Прямо.
— Ну, с Богом.
Фаина перекрестила её узкой, высохшей рукой. Тамара села, завела мотор. Кресло стояло ровно так, как она его оставила. Телефон Виктора молчал, и она положила его на панель, как он велел, и вбила в навигатор другой адрес.
Кисловодск. Тысяча триста километров.
Навигатор на секунду задумался и выдал маршрут. Двенадцать часов пути. Тамара посмотрела на цифры, и ей показалось, что они шутят.
Она проехала Липяги, миновала мастерскую Бориса, где зелёная «Нива» стояла у ворот. Он махнул ей рукой, и она, не останавливаясь, помахала в ответ. Дорога шла вверх, потом вниз, потом свернула к развилке, на которой стоял указатель: налево город, направо федеральная трасса на юг.
Тамара включила правый поворотник.
Вот так, подумала она. Вот так просто.
За поворотом открылись поля, залитые холодным солнцем. Клубы тумана плыли над низинами, и придорожные берёзы стояли жёлтые, как будто их облили мёдом. Она ехала шестьдесят, потом семьдесят, и радио пело что-то про улетающие журавли. Руки перестали вытираться о колено.
За сорок километров от развилки зазвонил телефон. Не Витин. Её собственный, кнопочный, в сумке. «Нелли».
Тамара хотела не отвечать. Потом передумала, съехала на обочину и нажала на кнопку.
— Мам, ты где? — голос у Нелли был странный, сдавленный.
— Еду.
— Куда?
— Не знаю ещё. На юг.
На том конце повисла тишина.
— Мам, — сказала Нелли. — Тимур сейчас у деда. Я его утром привезла, мне на смену. Он только что позвонил. Знаешь, что говорит?
— Что?
— Говорит: «Мам, дед сидит во дворе в бабушкиной машине. Не в той, а в её. В её, на пассажирском месте». Я не поняла. Он говорит, дед спустился на костылях по лестнице. Один. Три этажа. Сел в нашу машину, в смысле в вашу, и сидит. Тимур принёс ему чай, он не пьёт. Сидит и смотрит на пустое водительское.
Тамара молчала.
— Он сказал Тимуру: «Бабушка не вернётся». Тимур расплакался. Мам, я не знаю, что у вас там. Я не лезу. Но ты хотя бы позвони ему. Или… Или как хочешь.
— Нелли.
— Что?
— Я тебя люблю.
— Я тебя тоже. Только позвони.
Тамара положила телефон на колени и долго смотрела в лобовое стекло. Впереди по обочине брела собака, рыжая, с хвостом колечком. Она остановилась, посмотрела на машину, зевнула и свернула в поле.
Запах ёлочки на зеркале. Запах кожи. Витины очки в бардачке, которые она нашла ещё в Липягах и положила обратно. Виктор в её машине. Нет, в своей. Нет, в их. В её, как сказал Тимур.
«Бабушка не вернётся».
Она смотрела на навигатор, на синюю линию, убегающую к горизонту. Двенадцать часов. Тысяча триста километров. Деньги на бензин у неё были. Деньги на еду. Права в кармане. Свобода лежала рядом, как конверт на сиденье: бери и поезжай.
И Тамара вдруг поняла, что именно её держит. Не страх. Страх она оставила на заднем сиденье ещё вчера. Держала её фраза внука: «Дед сидит и смотрит на пустое водительское».
Она включила левый поворотник.
Назад она ехала быстрее.
Не из спешки, а потому что дорога уже была знакома: повороты, ямы, указатели, заправка с парнем в оранжевой жилетке, который помахал ей рукой, как старой знакомой. На яме у поворота она сбросила скорость до двадцати и аккуратно, как по стеклу, объехала.
Двести десять километров прошли за три часа сорок минут. Она прикинула в голове, пока ехала: бензин туда и обратно, шина, кофе. Девять тысяч семьсот рублей на всё про всё. Сумма небольшая. А как посчитать остальное?
Страх в первый час, от которого мокрые ладони. Ночь в комнате, где пахнет нафталином. Тридцать лет на правом сиденье. Смех в луже. Двадцать семь пропущенных. Слово «хозяйка». Этого рублями не измерить, а оно и было ценой.
Во двор она въехала в половине третьего. Серая «Шкода» зашла в арку, как входят в собственную прихожую, и свернула налево, к месту четвёртому от угла. Сирень уже сбросила половину листьев. На лавке сидела Зинаида Ивановна, и когда машина проехала мимо, соседка встала и прижала сетку к груди, как будто это была икона.
Тамара поставила машину. Задом, криво, с третьей попытки, но поставила. Заглушила мотор.
Она не вышла. Сидела и смотрела на пассажирское сиденье. Пустое. Только на подголовнике остался вдавленный след, тот самый, где за тридцать лет примялась обивка под Витиной головой, когда он засыпал за рулём-но-не-за-рулём, на её месте, пока она вела лишние пять километров.
Дверь пассажирская открылась с противным скрипом.
Виктор сел. Тяжело, с костылями, с гипсом, который стукнулся о порог. Он убрал костыли, вытянул ногу, захлопнул дверцу. Он был небрит, с красными глазами, в старой клетчатой рубашке.
Они сидели рядом. Она за рулём, он справа. Это было как в зеркале.
— Приехала, — сказал Виктор.
— Приехала.
— Колесо?
— Поменяла. С чужой помощью. Заплатила шесть четыреста.
— Дорого.
— Нормально.
Он посмотрел на неё сбоку. Усы дёрнулись.
— Ты в Кисловодск ехала, — сказал он. Это был не вопрос.
— Откуда ты знаешь?
— Навигатор. Адрес ввела. Я увидел.
Она повернула голову.
— Ты смотрел.
— Смотрел. Всю ночь и всё утро. Сидел в комнате и смотрел на точку. Видел, как ты на развилке свернула направо. И потом, через час сорок, налево. — Он потёр лицо ладонью. — Я думал, ты не вернёшься.
— Я тоже думала.
— Чего же вернулась?
— Тимур позвонил. Нелли. Сказали, ты сидишь тут один.
— Тимур, — повторил он и замолчал.
В салоне стало очень тихо. Тамара слышала, как остывает мотор: тик, тик, тик. Как гудит где-то в стене подъезда лифт.
— Я боялся, — сказал Виктор.
— Чего?
— Что тебе понравится.
Она не сразу поняла.
— Что понравится?
— Ехать. Одной. — Он говорил медленно, глядя перед собой, на сирень. — Я тридцать лет это знал. С того дня, как ты права получила. Видел, как ты на коробку с этими правами смотришь. Не говорила, а смотрела. А я каждый раз находил причину: не сегодня, давай я, ты устала. Потому что если ты сядешь, ты поедешь. А если поедешь, то куда? И зачем тебе тогда я?
— Витя…
— Я не договорил. Вот я сидел там, у окна, и смотрел на точку. Тридцать лет страха, что ты уедешь. А когда уехала, оказалось, ничего страшного. Просто пусто.
Тамара положила руки на руль, на то самое место, где кожа блестела от его ладоней. Свои ладони она больше не вытирала.
— Мне понравилось, — сказала она.
— Знаю.
— Дорого вышло. Страшно было. Руки до сих пор дрожат, смотри.
Она подняла ладони, и они в самом деле мелко тряслись.
— Но понравилось. Я там пела. На трассе. Громко. Ты бы не узнал.
— Я бы узнал, — сказал Виктор. — Ты в молодости пела.
Она повернулась к нему.
— Ты помнишь?
— Помню.
Он смотрел на неё впервые за долгое время прямо, не мимо, не через. Глаза в красных прожилках, мешки, и в углу правого глаза маленькая светлая слеза, не пролившаяся.
— Я тебя не держал, — сказал он. — Я просто не отпускал. Это разное.
— Это одно и то же, — ответила Тамара.
— Может быть.
Она выдохнула. Что-то отпустило внутри, не до конца, но достаточно, чтобы можно было дышать глубже.
— Свекровь мне деньги отдала, — сказала она. — Тридцать тысяч. На машину. Просила купить маленькую. Свою.
— Мама отдала?
— Откладывала с пенсии. Сначала думала тебе, потом мне.
— Мне, — повторил он. — Конечно, мне. — И усмехнулся без радости. — А я ей руль не дал, когда отец ушёл. Она просила. Один раз попросила, на кладбище ехать, а я сказал: мама, не надо, давай я.
Тамара ничего не ответила. Она смотрела, как на лобовом стекле испаряются последние капли.
— Витя, — сказала она наконец. — Мне пятьдесят семь. Я хочу ездить сама. На рынок. К Нелли. К твоей маме. Иногда просто так, без цели. Не потому что я от тебя ухожу. А потому что мне это нужно, как воздух.
— Я понял.
— Не понял. Просто услышал. Это пока разное.
— Научусь, — сказал он. Тихо, как будто разговаривал сам с собой.
Она кивнула.
В окно постучали. Тамара вздрогнула. За стеклом стоял Тимур, с мокрыми от слёз щеками и ломтём хлеба в руке, а чуть дальше, у подъезда, мелькнуло знакомое жёлтое платье Нелли, которая ещё не успела переодеться после смены.
Тамара опустила стекло.
— Бабушка!
— Что, внук?
— Ты не уехала на юг?
— Нет, — сказала Тамара. — Потом уеду. В другой раз. Надолго.
— Возьмёшь меня?
— Возьму.
Она протянула руку, и мальчик сунул ей в ладонь надкусанный хлеб, как будто это была плата за билет.
Вечером они сидели на кухне вчетвером: Виктор, Нелли, Тимур и она. Борщ, который сварила Нелли, был слишком солёным, но все его ели. Тимур спал на диване в обнимку с фломастером. Виктор пил чай из той самой кружки с трещиной у основания ручки.
— Мам, — сказала Нелли. — А сколько стоит?
— Что?
— Ну, твоя поездка. Ты же считала, я тебя знаю.
Тамара подумала. Посмотрела на клеёнку с лимонами, на кольцо от кружки, которое так и не оттёрлось.
— Девять тысяч семьсот рублей, — сказала она. — И один вечер без мужа дома.
— Ну, это недорого.
— Это дорого, — возразила Тамара. — Просто я раньше не знала, что можно заплатить.
Виктор смотрел в свою кружку. Нелли смотрела на отца, потом на мать, потом снова на отца. Она понимала, что в этой кухне идёт разговор, в который её не приглашали.
После ужина Тамара вышла в коридор, достала из ящика комода коробку с оленем, открыла крышку. Права она вынула и положила в сумку, во внутренний карман, на молнию. Пуговицы ссыпала обратно.
Потом нашла в кладовке молоток и гвоздь.
Виктор вышел на шум, опираясь на костыль.
— Что делаешь?
— Вешаю.
Она прицелилась и вбила гвоздь в стену, рядом с тем, на котором висели ключи. Только ниже. На уровне своего плеча. Ударила три раза. Гвоздь вошёл по самую шляпку.
Тамара сняла с первого гвоздя связку ключей с брелоком в виде маленькой буквы «Ш», перевесила на новый. Отошла на шаг, посмотрела.
Виктор стоял, прислонившись к косяку. Усы, серая щетина, глаза, в которых что-то менялось, медленно, как меняется свет за окном.
— Низко, — сказал он.
— Мне удобно.
— Мне придётся нагибаться.
— Придётся.
Он опустил голову и хмыкнул. Потом посмотрел на пустой верхний гвоздь, который остался торчать из стены, как забытая запятая.
— А этот?
— Пусть останется.
Она ушла на кухню, к раковине. А Виктор остался у двери. Он стоял долго, пока в кране капала вода, пока Нелли укладывала внука, пока гас свет в соседних окнах.
Потом он протянул руку и тронул связку на новом гвозде. Ключи звякнули тихо, как маленький колокольчик, и качнулись на уровне её плеча.
— Вы думали у меня тут отель пять звёзд? Вещи собрали и на выход, — супруга устала быть удобной для родни