Я сидел за столом у окна и не налегал на оливье: до речи директора оставалось минут пять, не больше.
Жена Инга всё равно сказала бы, что я ем слишком быстро, а директор, Эдуард Витальевич, уже второй раз поправлял галстук и поглядывал на нетронутый стакан с соком. Я решил дождаться главного: в таких местах о главном обычно говорят после первого поздравления. На складе не было шумных застолий, и это было даже удобно – все оставались с ясной головой. Когда Эдуард Витальевич наконец поднялся и постучал вилкой по стакану, я уже знал, что сейчас будет что-то важное.
– Коллеги, – начал он, и в зале стихло. Только за дальним столом кто-то продолжал жевать, но его быстро толкнули локтем. – Я хочу сказать несколько слов перед Новым годом. Год был непростой, вы все это знаете. Но я хочу поблагодарить вас за работу. Отдел логистики не подводил. И я ценю каждого.
Он сделал паузу, и я почувствовал, как Инга под столом сжала мою руку. Она знала, что я жду премию. Мы на неё рассчитывали: я обещал ей новую плиту. Старая грела через раз, и Инга уже два месяца готовила на одной конфорке, приноравливаясь. Я видел, как она устаёт, но она не жаловалась, только иногда говорила, что суп сегодня получился не такой, как обычно, потому что плита подвела. Я собирался покончить с этой плитой.
– Но с первого января, – Эдуард Витальевич опустил глаза, потом снова поднял, – наш склад в этом городе закрывается. Мы переводим мощности в другой регион. Отдел логистики расформировывается. Я не хотел говорить это на празднике, но вы должны знать заранее, чтобы у вас было время.
В зале стало тихо. За окном проехала машина, Инга выдохнула, не разжимая губ. Я смотрел на директора и думал: а премия? Он же обещал. В сентябре на совещании сказал: если выполним план по отгрузке до конца года, премия будет всем. Я тогда ещё переспросил, потому что не люблю пустых обещаний, а он сказал: ‘Алексей, я же не мальчик, я слова на ветер не бросаю’. И вот теперь он стоял и говорил про расформирование, а про премию – ни слова.
– Эдуард Витальевич, – я не узнал свой голос: он прозвучал громче, чем я хотел, и за соседним столом обернулись. – А как же премия? Вы же говорили.
Он посмотрел на меня, как на человека, задавшего неудобный вопрос, хотя вопрос был самый обычный. Инга дёрнула меня за рукав, но я уже встал.
– Алексей, давай не за столом, – сказал он тихо, но так, чтобы услышали те, кто сидел рядом. – Я всё объясню. Не порти людям праздник.
– А что объяснять? – я старался говорить спокойно, но получалось плохо. – Вы сказали – премия. Люди планировали. Я, например, плиту хотел купить. Жене.
Кто-то за спиной хмыкнул. Я не обернулся. Эдуард Витальевич подошёл ближе, положил руку мне на плечо. Пальцы у него были холодные, и он держал руку чуть дольше, чем нужно.
– Алексей, сядь. Пожалуйста. Я тебе всё скажу. Только не сейчас.
Я сел. Инга смотрела на меня и молчала. Я отвернулся. За столом снова зашумели, кто-то предложил поднять стаканы с соком за Новый год, и все потянулись к стаканам, но разговор уже не клеился. Люди шептались, поглядывая на директора, и я понимал, что праздника не получилось.
Домой мы ехали молча. Инга держала подарок, который нам вручили на входе: коробку конфет и календарь. Я чувствовал, что она хочет что-то сказать, но не решается. Я сам не решался. Мы прожили вместе двадцать шесть лет, и за это время я научился понимать, когда она молчит из деликатности, а когда – потому что боится сорваться. Сейчас было второе.
Дома Инга положила на стол коробку конфет и календарь, поставила чайник и села напротив, не снимая пальто. Я снял ботинки, повесил куртку в прихожей и вернулся на кухню. Чайник вскипел, но она не встала – чай так и не заварили.
– Ты знал? – спросила она наконец.
– Нет. Честное слово, не знал.
– А премия?
– Обещал. В сентябре. При всех.
Инга покачала головой, и я увидел, как у неё дрожат губы, но она не заплакала: никогда не плакала при мне, считала, что это лишнее.
– Что мы будем делать? – спросила она.
– Не знаю. Работу искать. Мне пятьдесят четыре, Инга. Кому я нужен?
Она напомнила, что я двадцать лет на складе и что списывать себя рано.
– Опыт – это когда тебе сорок. А в пятьдесят четыре – это возраст.
Она встала, сняла пальто, повесила в шкаф, потом вернулась и села рядом, в домашнем свитере, и я почувствовал, как от неё пахнет морозом и домом.
– Значит, будем искать. Я тоже могу выйти на работу. Мне шестьдесят, я на пенсии, но могу.
– Ты работала тридцать лет. Тебе хватит.
– А тебе хватит? – она посмотрела прямо. – Ты же не усидишь дома. Тебя хватит на неделю.
Она была права. Я не мог сидеть без дела. Я привык вставать в пять утра, ехать на склад, проверять, как разгружают машины, спорить с поставщиками, если привезли не то, и возвращаться домой уставшим, но с чувством, что день прошёл не зря. Без этого я бы не выдержал.
На следующий день я пришёл на работу, хотя знал, что склад уже почти пустой. Эдуард Витальевич сидел в кабинете и смотрел в компьютер. Когда я вошёл, он вздохнул и откинулся в кресле.
– Садись, Алексей.
Я сел. Он долго молчал, потом сказал:
– Ты извини, что так вышло. Я не хотел, чтобы это было при всех. Но ты сам начал.
– Я спросил про премию. Люди ждут.
– Премии не будет, – сказал он прямо. – Компания закрывает направление. Денег на премию нет. Есть выходное пособие. Три оклада. Это всё, что я могу предложить.
– А обещание?
– Алексей, я сам узнал об этом две недели назад. Мне не дали времени. Я не мог сказать раньше, потому что не было приказа.
Я смотрел на него и понимал, что он не врёт. Он был такой же заложник, как и мы. Но от этого легче не становилось.
– Что с людьми? – спросил я.
– Кого-то переведут в другой филиал. Но там далеко. Не все поедут. Остальные – на выход. С пособием.
– А я?
– Ты можешь поехать. Я тебя рекомендую. Там нужен начальник смены. Но это другой город. Ты сам понимаешь.
Я понимал. Инга бы не поехала. У неё здесь мать, которой восемьдесят два, и она не могла её оставить. Значит, другой город отпадал.
– Дай мне неделю, – сказал я.
– Две, – он улыбнулся. – Склад работает до конца декабря. Я тебе не враг, Алексей. Просто так вышло.
Я вышел из кабинета и пошёл по коридору, где уже снимали плакаты со стен. В воздухе пахло пылью и бумагой. В углу стояли коробки с документами, и я подумал, что скоро всё это исчезнет, и никто не вспомнит, что здесь когда-то работал отдел логистики, который я двадцать лет тащил на себе.
Дома я сказал Инге про другой город. Она выслушала и покачала головой.
– Я не поеду. Маму не оставлю.
– Я знаю.
– Значит, будем искать здесь.
Она сказала это так спокойно, что я понял: она уже всё решила. И это придало мне сил, потому что если она верила, что мы справимся, значит, так и будет.
В следующие дни я обзвонил все склады в городе. Где-то не брали, где-то предлагали зарплату меньше, чем у меня была, но я был готов. Один раз мне сказали: ‘Вы слишком квалифицированный, у нас таких не держат’, – и это было обидно, потому что я не считал себя слишком квалифицированным. Я просто хорошо делал свою работу.
Через две недели я пошёл к Эдуарду Витальевичу за расчётом. Он подписал бумаги, потом достал из ящика конверт.
– Это не премия, – сказал он, – это от меня лично. Я не могу много, но ты двадцать лет здесь. Я не могу просто так.
Я взял конверт, потому что деньги были нужны, хотя мне было неловко. В конверте было на плиту. Я понял это, когда вечером Инга пересчитала деньги и посмотрела на меня.
– Это от него? – спросила она.
– От него.
– Значит, не такой уж и плохой человек.
– Он не плохой. Он просто директор.
– А ты – просто начальник смены, – она улыбнулась. – Теперь бывший.
Я обнял её, и мы стояли так, наверное, минуту, потому что оба понимали, что теперь всё будет по-другому, и это пугало, но и давало надежду.
Новую работу я нашёл через месяц – в торговой сети, на складе. Не начальником смены, а заместителем заведующего складом. Меньше денег, больше нервов, но я был рад и этому. В первый день мне выдали форму и провели по складу. Я почувствовал запах картона и резины – так знакомо, что на секунду растерялся. Но сдержался: рядом были люди.
А недавно я встретил Эдуарда Витальевича в очереди в магазине. Он похудел, осунулся и сказал, что тоже ищет работу.
– Уже полгода, – сказал он. – Никак.
– А склад? – спросил я.
– Закрылся. Совсем. Теперь там мебельный магазин.
Мы помолчали. Я мог бы сказать что-то едкое, но не стал. Он был такой же, как и я – человек, который оказался никому не нужен. Разница была только в том, что я успел устроиться, а он – нет.
– Ты извини, – сказал он. – За тот праздник. Я не должен был так. Надо было раньше, до корпоратива. Я испугался.
– Чего?
– Что вы все уволитесь раньше времени. Что я останусь один.
Я посмотрел на него и понял, что он говорит правду. Он боялся не того, что не выполнит план, а того, что останется один перед закрытием. Я не стал злорадствовать.
– Да ладно, – сказал я. – Дело прошлое.
Мы ещё немного постояли, потом очередь подошла, и он ушёл. Я смотрел ему вслед и думал: а ведь я мог бы поехать в тот другой город. Мог бы всё бросить и начать сначала. Но Инга, её мать, наша жизнь – всё это было здесь. И я выбрал здесь. Не потому, что был уверен, что найду работу. А потому, что не мог иначе.
Иногда я думаю: а если бы я тогда, за столом, промолчал? Если бы дождался, пока он сам скажет, а потом спросил с глазу на глаз? Может, он объяснил бы всё без свидетелей, и не было бы этого позора при всех. Но я не промолчал. Я не умел молчать, когда меня обманывают.
Родственники мужа требовали «поделиться» моим наследством