В субботу я собрала Олегу котлеты с собой, которые он хвалил, и вместо благодарности сказала то, что вертелось на языке с самой зимы:
– Поехали к тебе. Хоть раз посмотрю, как ты живёшь.
Олег поставил контейнер на стол и стал искать телефон по карманам, хотя телефон лежал перед ним на скатерти. Нашёл, посмотрел время, положил обратно.
– У меня сосед сверху ремонт затеял, – сказал он. – Долбят с восьми утра. Тебе там делать нечего.
– С августа долбит. Он, может, уже до фундамента дошёл.
– Не дошёл. – Олег улыбнулся, но как-то боком. – Тонь, ну правда. У меня и убрать не успел, и вообще.
‘И вообще’ у него означало ‘не спрашивай’. Я это выучила за три месяца: как только разговор подходил к его квартире, у Олега появлялось ‘и вообще’.
– Я не про уборку, – сказала я. – Я про то, что я у тебя ни разу не была. Мы с ноября вместе. Я знаю, какая у тебя машина, какие у тебя привычки, как ты говоришь о своей бригаде. А где ты живёшь – не знаю.
Он сел напротив, накрыл мою руку своей.
– Тоня, ну какая разница, где. Мы же вместе.
– Разница есть.
– Хорошо, – сказал он быстро. – В следующий раз поедем. Только не в эти выходные, у меня правда срочная работа.
‘В следующий раз’ я тоже уже слышала. Это значило: не сейчас и не сегодня.
Он уехал в половине одиннадцатого, как всегда, и контейнер с котлетами остался на столе – забыл. У него был кот, которого надо кормить, и это объяснение работало месяца два, пока я не спросила, почему кота нельзя оставить на ночь. Олег тогда засмеялся и сказал, что с котом всё в порядке, просто он привык ночевать у себя.
Я осталась на кухне с его контейнером. Посуду мыть не стала – поставила в раковину и пошла в комнату. За окном шёл мелкий снег, на асфальте уже ничего не держалось, только мокро блестело. Я легла и стала думать о том, чего обычно старалась не думать: что за три месяца у меня не накопилось ни одной его вещи, кроме вот этого контейнера. Ни футболки, ни зарядки, ни книги. Он приезжал с пакетом и уезжал с пакетом.
С мужем, Вадимом, мы развелись два года назад, и я к тому времени успела привыкнуть, что живу одна. Всё прошло тихо: квартира была моя, от родителей, делить было нечего, и Вадим просто собрал сумки и переехал к сестре, а потом снял комнату. Я не винила его. Просто двадцать три года оказались длиннее, чем мы оба рассчитывали, и в какой-то момент мы перестали разговаривать даже про погоду. Маша, дочь, тогда сказала: ‘Мам, вы же не ссоритесь, вы просто молчите’. Вот и разошлись, чтобы не молчать вдвоём.
А с Олегом было наоборот – мы говорили без остановки. Он работал прорабом в отделочной фирме, водил бригаду, спорил с поставщиками и рассказывал про это так, что я хохотала до слёз. Со мной он был мягкий, внимательный, мыл посуду без просьб. Всё было хорошо, кроме одного: он не пускал меня к себе.
В понедельник на работе я не выдержала. Катя, напарница, расставляла по полкам пылесосы и слушала меня вполуха, пока я рассказывала про субботу.
– И что он сказал? – спросила она, ставя коробку.
– Что сосед долбит.
– Ага. – Катя выпрямилась. – Тоня, ты взрослая женщина. Ты правда веришь в соседа?
– Не верю.
– Вот и я не верю. – Она понизила голос, хотя в зале никого не было. – Он женат, вот и всё. У него там жена, и он к тебе ездит, как на дачу.
– Он разведён, – сказала я, но как-то без твёрдости.
– Мне мой первый тоже говорил, что разведён. Три года говорил.
Я тогда промолчала. Но вечером, когда Олег позвонил и сказал, что задержится на объекте, я вдруг поймала себя на том, что слушаю не его слова, а фон. Искала за этим фоном чужой голос, как будто в телефоне могло что-то щёлкнуть и выдать.
Он приехал во вторник, привёз новую лампочку в прихожую, потому что старая мигала. Свой контейнер он забрал из раковины и поставил в пакет. Пока он возился с лампочкой, я стояла рядом и смотрела на его затылок и на то, как он аккуратно выкручивает старую.
– Олег, – сказала я. – Скажи мне честно. У тебя там кто-то живёт?
Он обернулся. В руке у него была старая лампочка, и лицо было такое растерянное, что я на секунду поверила: сейчас скажет правду.
– С чего ты взяла?
– С того, что ты меня туда не зовёшь.
– Тоня. – Он вздохнул и вернулся к патрону. – Ну что ты, Тоня. Я же тебе объяснял.
– Сосед?
– И сосед тоже. И вообще у меня там всё по-мужски, не прибрано, я не хочу, чтобы ты это видела. – Он положил старую лампочку на тумбочку, взял новую и вкрутил. В прихожей стало резко светло. – Мне перед тобой неудобно. Понимаешь?
– Не понимаю.
– Ну вот такой я. – Он развёл руками. – Хочу выглядеть прилично.
Это было до того складно, что я почти успокоилась. Только ‘почти’ и осталось.
В среду вечером он оставил у меня папку. Толстую, на резинке, с какими-то сметами и планами. Он их приносил, чтобы вечером доделать, и заснул над ними на диване. Утром в четверг уехал на объект, а папка осталась на столе.
Днём он позвонил.
– Тоня, я папку у тебя забыл?
– Забыл.
– Слушай, выручи. Мне в два часа на приёмку, а без неё мне никак. Я к тебе заскочу.
– У тебя же приёмка, – сказала я. – Я сама привезу. Мне до второй смены ещё три часа.
Он помолчал.
– Да я сам быстрее.
– Олег, я всё равно поеду мимо. Диктуй адрес.
Он помолчал ещё.
– Ладно. Записывай.
Дом оказался обычный, панельный, в том районе, где я бывала раза три в жизни. Я вошла в подъезд, набрала его номер квартиры, подождала. Тишина. Позвонила на мобильный – ‘абонент не отвечает’. Я постояла внизу, подержала папку под мышкой, потом всё-таки поднялась на пятый этаж пешком, потому что лифт стоял с открытыми дверями и в нём что-то гудело.
Дверь открыла женщина.
Не то чтобы я сразу всё поняла. На ней был домашний халат и тапки, волосы собраны на затылке, на руках – следы от воды. Она смотрела на меня спокойно, без всякого удивления.
– Здравствуйте, – сказала я. – Мне нужен Олег. Я папку привезла.
– Олега, – повторила она. – А он на объекте.
– Он сказал, что заедет.
– Он с объекта заезжает переодеться. – Она посторонилась. – Проходите, чего в дверях стоять.
– Тапки у двери, надевайте, – сказала женщина. – У нас пол холодный.
Я вошла, разулась, надела тапки и поставила папку на тумбочку. Первое, что я увидела, – это прихожая, где на крючках висели два разных пальто и две сумки, женская и мужская. Дальше шла комната, из которой торчал угол дивана, а прямо была кухня с клеёнкой на столе.
– А вы, простите, кто? – спросила я.
Она посмотрела на меня внимательно, как смотрят на человека, который ещё не понял, но вот-вот поймёт.
– Я Вероника. Жена.
– Бывшая, – сказала я.
– Бывшая, – согласилась она, ничуть не обидевшись. – Вы Тоня?
Я кивнула.
– Он про вас говорил, – сказала Вероника. – Правда, мало.
Я снова кивнула.
– Вы садитесь, не стойте, – сказала она. – Он сейчас придёт, он мне звонил, сказал, что заедет за деньгами и папкой.
Я села на табурет и огляделась. Квартира была самая обычная: две комнаты, кухня метров шесть, холодильник, шкаф.
Только вещей в ней было как-то слишком много для двух человек, которые просто живут, – и в то же время мало. Я потом поняла: она была поделена.
В большой комнате стоял её диван, её шкаф, её телевизор, а в маленькой, за перегородкой, – его кресло и стол с бумагами. И между этим всем была кухня, где они, судя по двум полкам в холодильнике и двум крючкам для полотенец, всё-таки встречались.
– Вы не подумайте, – сказала Вероника, – я вам сейчас сцен устраивать не буду. Мне это не надо.
– И мне не надо, – сказала я, и голос у меня вышел тонкий.
– Вот и хорошо. – Она села напротив. – Знаете, сколько я сама себе говорила, что всё это кончится? Три года.
– Три года?
– Мы развелись три года назад. – Она сложила руки на столе. – И живём в одной квартире. Смешно, да?
Мне было не смешно.
– А почему?
– А потому что квартира общая. – Вероника сказала это так спокойно, будто объясняла ребёнку таблицу умножения. – Куплена в браке, оформлена на нас двоих. Без его согласия я продать не могу, он без моего тоже. Он предлагал: продадим, поделим. А куда я пойду? Я в химчистке приёмщицей, вы в курсе, сколько там? Мне на съём не хватит, да и ипотеку не дадут.
– А он почему не уходит?
– А он куда уйдёт? – Она усмехнулась. – Он тоже не миллионер. У него бригада, у него то объект, то простой. Снимать ему не на что.
Я сидела и слушала, как чужая женщина объясняет мне быт своего бывшего мужа. Меня мутило не от того, что он живёт с бывшей, а от того, что он об этом молчал.
– Он вам не говорил? – спросила Вероника, и по лицу её было видно, что ответ она знает.
– Нет.
– Понятно.
– Что понятно?
– То и понятно. – Она посмотрела в сторону комнаты, где стояло его кресло. – Ему стыдно. Он мужик нормальный, но вот это вот – не может. Ему проще врать про соседа с ремонтом, чем сказать, что он в одной квартире с бывшей женой живёт. Хотя мы с ним не живём. Мы просто делим кухню.
В этот момент в замке повернулся ключ. Олег вошёл, весёлый, подхватил с тумбочки в прихожей папку – я оставила её там. Увидев меня за столом, он замер.
– Тоня.
– Олег.
Он посмотрел на Веронику. Она пожала плечами.
– Я тут ни при чём. Человек папку привёз.
Олег сел на табурет с другой стороны стола, и стало тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то наверху у соседа действительно что-то долбит.
– Ты мне не сказал, – начала я.
– Тонь, я собирался.
– Три месяца собирался?
– Я не мог, – сказал он. – Вот честно, не мог. Я подъезжал к твоему дому и думал: сегодня скажу. А потом смотрел, как ты смеёшься, и думал: ну не сегодня. Завтра.
– И так каждый день.
– И так каждый день.
Вероника встала и вышла в комнату. Я была ей за это благодарна: если бы она осталась, я бы, наверное, не смогла сказать то, что сказала дальше.
– Олег, – проговорила я, – меня бы, наверное, это не остановило. Ну, то, что ты живёшь здесь. Я же не девочка, я понимаю, как бывает. Меня остановило другое.
– Что?
– То, что ты про это молчал. Ты знал, что это важно, и молчал.
Он сидел и смотрел на свои руки. Я впервые видела его таким: не весёлым и уверенным, а растерянным. Он не знал, что сказать.
– Я боялся, – сказал он наконец. – Я думал, ты скажешь: ‘Ну и живи со своей бывшей’.
– А если бы я так сказала?
– Тогда бы я знал, что я прав, что мне нечего тебе предложить.
– Значит, ты решил за меня. Молчать – это и есть решать за меня.
Он не ответил. Мы посидели ещё немного, потом я встала и пошла в прихожую. Он поднялся за мной.
– Тоня. Ну подожди.
– Я не убегаю, – сказала я. – Мне на смену через час.
– Можно я вечером приеду?
– Вечером я устану.
– Тогда завтра.
Я надела куртку и взялась за ручку двери. И тут – вот честно – у меня внутри было две мысли.
Первая: всё, больше не надо, хватит. Вторая: а ведь он не соврал ни в чём, кроме этой квартиры. И вторая мысль была мне неприятна, потому что первая была чище.
– Приезжай завтра, – сказала я. – Но с одним условием. Расскажи мне всё. До конца. Не про соседа. Про то, как ты собираешься жить дальше.
Он кивнул.
До смены я доехала плохо, весь вечер отвечала покупателям не впопад. Катя потом сказала: ‘Ну, что я говорила’. Я, к своему стыду, чуть не расплакалась: она говорила правду, а я её отталкивала.
– Ты только не думай, что я злорадствую, – сказала она, когда мы закрывали магазин. – Просто ты пойми: он тебе не изменял. Он тебе просто не рассказал про то, где живёт.
– Это разве не одно и то же?
– Не одно. – Катя накинула куртку. – Одно дело – скрыть поступок. Другое – когда ты думаешь, что человек один, а у него в квартире бывшая жена. Тут он тебе не всё рассказал. Вот тут.
– И что мне теперь?
– А теперь ты подумай, чего ты хочешь. Только честно. Не ‘как правильно’, а как ты хочешь.
Я хотела, чтобы он приехал. И ещё я хотела поговорить с Вероникой.
В пятницу Олег приехал. Разулся и сразу, с порога, сказал:
– Я был у юриста.
– У какого?
– У обычного. – Он сел на табурет и расстегнул куртку. – Он мне объяснил, как это делается. Можно подать на раздел имущества, суд определит доли. Если договоримся, квартиру можно продать и поделить деньги. Но без её согласия я не могу продать всю квартиру. Через суд квартиру могут оставить ей, и тогда она должна выплатить мне компенсацию. Только у неё нет таких денег. И у меня нет, чтобы выкупить её долю. Это может тянуться годами.
– И что ты решил?
– Я ничего не решил, – признался он. – Тоня, я тебе честно. Я не знаю, как это решается. Я знаю только, что я не хочу тебя терять.
– Тогда давай по-другому, – сказала я. – Я не буду спрашивать, когда ты разъедешься с ней. Я буду спрашивать другое. Ты начнёшь с этим что-то делать или ты будешь жить так дальше и делать вид, что всё нормально?
Он долго молчал.
– Я не знаю, – сказал он. – Я привык так жить. Мне сорок семь. Я уже не верю, что что-то сильно поменяется.
– Тогда и я тебе скажу как есть. – Я встала. – Я не могу быть женщиной, которую прячут. Не потому, что ты там с кем-то живёшь, а потому, что ты про это врал. Я тебе верю, что ты не хотел обидеть. Но мне от этого не легче.
– Что ты хочешь?
– Я хочу, чтобы ты перестал бояться. Или чтобы ты перестал притворяться.
Он ушёл в тот вечер раньше обычного, и я не знала, чем это кончится.
Через неделю я снова приехала к этому дому. Сама. Никому не сказав. Нажала на домофон, и в трубке долго молчали, потом послышался её голос:
– Кто?
– Вероника, это Тоня. Я на минуту.
Щёлкнуло, дверь открылась.
Вероника встретила меня в том же халате. Я вдруг подумала, что для неё это, наверное, вообще не событие – к ней приходят и уходят.
– Он уехал на объект, – сказала она с порога. – Если вы к нему.
– Я к вам.
Она удивилась. Открыла дверь шире.
Мы сели на кухне. Я вдруг поняла, что не знаю, что сказать.
– Вы не думайте, – начала Вероника, – я вам соперницей не буду. Мы с ним давно просто соседи по квартире. Даже не разговариваем почти. Разве что про квартиру.
– Я знаю.
– А чего вы приехали?
– Я хотела спросить, – сказала я. – Вы правда не хотите продавать? Или просто вам некуда идти?
Она помолчала. Потом засмеялась – сухо, без обиды.
– Знаете, – проговорила она, – мне уже сорок девять. Сын в другом городе, у него своя жизнь. Работа есть, и она мне не противна. И эта кухня. Это, наверное, всё, что у меня есть. Если продам, получу половину и буду снимать комнату до пенсии. А если не продам, он будет ходить вокруг и вздыхать. Вот и всё. Это не жадность. Это страх.
– А он?
– А он тоже боится. – Она посмотрела на меня прямо. – Вы думаете, он к вам ездит, потому что у вас тепло? Он к вам ездит, потому что у вас он не он. У вас он гость. У вас он приходит с пакетом, и вы его встречаете. А здесь он – человек, который не может купить себе квартиру. Ему это тяжело. Он эту тяжесть к вам не носит.
– То есть он прячется.
– Прячется, – согласилась Вероника. – Только не от вас. От себя.
Я ушла от неё не с решением, а с тяжестью. С тем, что теперь я знаю обе стороны, и от этого всё только запуталось.
Через две недели он позвонил и сказал, что записался к юристу снова, уже с документами, и что Вероника согласилась съездить вместе с ним. Не на продажу, нет, – просто чтобы узнать, какие у них есть варианты. Он говорил это быстро, как будто боялся, что я перебью. А я слушала и понимала, что это не победа. Это просто первый шаг, после которого может ничего не измениться.
Он по-прежнему приезжает и уезжает в половине одиннадцатого. Иногда я думаю, что так и будет. Иногда думаю, что нет. Но теперь я знаю адрес, знаю кухню и знаю женщину, которая там живёт, – и от этого я, как ни странно, стала спокойнее. Вранья больше нет. Есть только две комнаты и одна кухня в панельном доме, и двое людей, которые когда-то были мужем и женой, а теперь делят полотенца.
Мы же решили ребёнка попозже завести. Рассказ