В субботу я возился с насосом в сарае, когда Нина позвонила и сказала, что нам надо серьёзно поговорить. Я попросил минуту, вытер руки о тряпку, вышел из сарая и сел на скамейку у крыльца. По голосу я понял, что разговор будет неприятным.
– Петя, я не могу так больше, – начала она, когда я перезвонил. – Ты на этой даче пропадаешь с утра до ночи. А я одна в квартире. Мне пошёл шестьдесят восьмой год, и я хочу, чтобы рядом был живой человек, а не телефон.
– Нина, я же приезжаю к тебе ночевать. И зимой живу у тебя.
– Живёшь. А толку? Ты приезжаешь уставший, падаешь перед телевизором. А я тебе даже рассказать не могу, как день прошёл.
Она помолчала.
– Я тут подумала. Давай продадим твою дачу. На эти деньги сделаем ремонт у меня. Кухню переделаем, ванную. И заживём по-человечески. Вместе.
Я смотрел на грядки с картошкой, которые только что окучил. На теплицу, которую сам собирал три года назад.
– Нина, это же память. Я туда двадцать лет силы вкладывал.
– Вот именно – силы. Тебе сколько лет? Шестьдесят семь. Ещё два-три года – и ты вообще не сможешь туда ездить. А деньги уйдут неизвестно куда. Или ты думаешь, я тебя брошу?
Она говорила тихо, но твёрдо.
– Я хочу быть с тобой всегда. Понимаешь? Всегда, при любых обстоятельствах. Но для этого надо жить нормально, а не в двух местах разрываться.
Я молчал. Она добавила:
– Подумай. Я не тороплю. Но если ты согласишься, я тебе обещаю: мы всё сделаем вместе. Я с тобой буду. И в спокойные дни, и в трудные. Ты же знаешь, я не ветреная. Я тебя не брошу.
Я повесил трубку и ещё долго сидел на скамейке. Вечером поехал к ней. Она встретила меня с супом, с пирогами. Села рядом, положила руку на плечо.
– Ну что, надумал?
– Надумал, – сказал я. – Давай продадим.
Она обняла меня. Обрадовалась – или мне так показалось.
Через день я позвонил Валерию, своему старому приятелю, с которым вместе работал на заводе. Он был единственным, кому я доверял в таких вопросах.
– Ты хорошо подумал? – Валерий нахмурился. – Петя, ты чего? Дача – это твоё. Ты её сам построил. А квартира – её. Ты же не собственник там.
– Так мы же вместе живём. Она говорит, что всегда.
– Вместе живёте, а квартира на неё записана. Вы же не расписаны?
– Не расписаны. Но она говорит, что мы всё оформим.
– Что оформим? Петя, подумай. Ты продашь дачу, деньги вложишь в её квартиру. А потом что? Останешься ни с чем. Квартира юридически её. Даже если распишетесь, она так и останется её личной, если вы отдельно не оформите долю или договор. Тебя туда без её согласия не зарегистрируют, а собственником ты не станешь.
– Она сказала, что я могу прописаться.
– Сказала. А потом передумает. Ты знаешь, сколько таких случаев? Я тебе как друг говорю: не делай этого. Или хотя бы оформи договор. Или пусть она тебе долю выделит.
Я тогда отмахнулся. Мне не хотелось думать о плохом. Нина была рядом пять лет. Готовила, стирала. Встречала с работы, когда я ещё работал.
Я думал: а может, и правда, что я теряю время на этой даче? Может, она хочет как лучше?
Но что-то скребло.
Я позвонил ей и сказал, что приеду в среду. Она обрадовалась. А я взял и приехал во вторник, без предупреждения. Хотел сюрприз сделать – привезти ей любимые конфеты.
Я уже хотел нажать на звонок, но дверь была приоткрыта.
С кухни доносились голоса – Нина и её дочь Таня. Я замер на пороге, не снимая обуви. Не хотел подслушивать, но услышал своё имя.
– Мам, ну ты даёшь, – говорила Таня. – Он реально согласился?
– Согласился, – довольно сказала Нина. – Куда он денется. Я ему такую песню спела про то, что буду рядом всегда. Он растаял.
– А если он передумает?
– Не передумает. Он уже документы собирает. Я его знаю. Он же как ребёнок. Сказал – сделал. Правда, я ему не всё рассказала.
– Что не рассказала?
– Что мы с тобой уже всё решили. Кухню я, конечно, переделаю. Но основную часть денег я тебе отдам. На первый взнос за твою квартиру. Ты же знаешь, я тебе обещала.
Я стоял на пороге, держал пакет с конфетами и слушал, как они обсуждают, сколько денег уйдёт на ремонт, а сколько на квартиру Тане. А потом Нина сказала:
– А Петя… ну, поживёт пока. Ему же всё равно некуда деваться. Дача-то продана будет. Он же не вернётся туда.
– А если он узнает?
– Не узнает. Он у меня нелюбопытный. Ему главное, чтобы суп был горячий.
Я не помню, как вышел на улицу. Помню, что конфеты выбросил в урну у подъезда. Сел в машину и поехал на дачу. Всю дорогу держал руль крепче обычного.
Я не злился. Мне было горько. Я смотрел на себя со стороны и не узнавал. Я всегда считал себя мужиком, который видит людей насквозь. А тут – как пацан, поверил в сказку.
На даче я сел на ту самую скамейку и просидел до темноты. Потом позвонил Нине.
Она взяла трубку сразу.
– Петя, ты куда пропал? Я жду, ужин готовлю.
– Нина, я слышал твой разговор с Таней. Сегодня. Я приезжал.
Она помолчала. Потом сказала:
– Ты что, подслушивал?
– Дверь была приоткрыта. Я не собирался. Но услышал.
– И что ты услышал?
Голос у неё стал другой. Сухой.
– Что ты отдашь деньги Тане. Что я временный. Что мне некуда деваться.
– Петя, ты всё неправильно понял. Я просто хотела помочь дочери. Она же мне не чужая. А ты… ты же не ревнуешь к дочери?
– Я не ревную. Я слышал, как ты сказала, что я не узнаю.
– Я не так сказала. Ты вырвал из контекста. Петя, ну правда. Я же тебе не враг. Я хочу как лучше. Для всех.
– Для всех – это когда меня ставят в известность. А не когда я узнаю из разговора, что мои деньги уже поделены.
– Какие твои деньги? Ты ещё ничего не продал.
– Вот именно. И не продам.
Она замолчала. Потом начала плакать. Я слышал, как она всхлипывает и говорит, что я её обидел, что она столько для меня делает, а я её подозреваю.
Я слушал и понимал: это её обычный приём. Раньше я бы уже извинялся. А сейчас – не мог.
– Нина, я не буду продавать дачу. И, наверное, мне надо подумать, как нам дальше жить.
– То есть ты меня бросаешь? Из-за какого-то разговора?
– Я не бросаю. Я просто не хочу быть временным участником. Ты сама так сказала.
– Я не говорила ‘временный’!
– Ты сказала, что мне некуда деваться. Это то же самое.
Я повесил трубку. Потом ещё долго сидел и думал.
Мне было шестьдесят семь. У меня была дача, машина, пенсия и работа на полставки в мастерской. И была женщина, которая пять лет готовила мне суп и гладила рубашки. И вот теперь я не знал, что из этого было настоящим, а что – частью плана.
Через неделю Нина приехала на дачу. Сама, без приглашения. Привезла мне баночку варенья и пирог.
Сказала, что они с Таней поговорили и Таня решила взять ипотеку без её помощи. Что она была не права, что не сказала мне сразу. Что она хочет всё исправить.
– Петя, ну сколько можно дуться? – сказала она, стоя у калитки. – Я же не чужая. Я же тебе не враг. Ну ошиблась. С кем не бывает.
Я смотрел на неё и понимал, что она говорит правду. И про ошибку, и про то, что не враг. Но была ещё та фраза: ‘некуда деваться’. И она сидела во мне, как заноза.
– Нина, я тебе верю, что ты хочешь как лучше. Но я теперь не знаю, где ты хочешь как лучше для нас, а где – для себя и Тани. И это не проходит за неделю.
– И что теперь? Расстанемся?
– Не знаю. Я не готов решать. Давай пока так: я живу здесь, ты – там. Приезжай в гости, если хочешь. Но продавать дачу я не буду.
Она поплакала, походила по участку, посмотрела на теплицу. Потом уехала. Я остался.
Прошло два месяца. Она приезжала три раза. Привозила продукты, мы сидели на веранде. Говорили о соседях, о погоде, о мелких новостях. О деньгах и о квартире – ни слова.
Я видел, что она ждёт, когда я смягчусь. Но я не смягчался. Я не мог.
Однажды она сказала:
– Петя, ну сколько можно? Я же одна. Ты же видишь, я стараюсь.
– Нина, я не могу. Я всё время вспоминаю, как ты сказала: ‘Он не узнает’. Вот это меня держит.
– Так я же не хотела тебя обидеть.
– Я знаю. Но я теперь не могу расслабиться. Я всё время думаю: а что ещё ты мне не рассказала? Может, ты и сейчас что-то не договариваешь.
Она уехала. И больше не приезжала. Я слышал от соседей, что она живёт с Таней.
А я остался на даче. Зимой переберусь в город, в свою квартиру – придётся попросить жильцов освободить её к зиме. Квартира маленькая, но своя. Дача – своя. Пенсия – своя. И никто мне не скажет, что мне некуда деваться.
Иногда я думаю: а может, я зря? Может, надо было простить? Она же не преступница. Она просто мать, которая хотела помочь дочери. А я попался под руку.
Но потом вспоминаю тот вечер, как я стоял на пороге с конфетами, и понимаю: нет. Я не зря.
Я перестала помогать свекрови, когда муж запретил помогать моей маме