Я уже сидел в машине и прогревал двигатель, когда увидел её через стеклянные двери театра. Надя стояла в фойе и разговаривала с Семёном из монтировочного цеха – размахивала руками, смеялась, явно никуда не спешила. Двадцать минут десятого. Спектакль закончился в девять, я успел переодеться, спуститься, выгнать машину на служебную стоянку. А она всё ещё была там.
Я посигналил. Коротко, без злости. Она обернулась, махнула мне рукой – сейчас, мол, – и продолжила разговор. Прошло ещё минут пять, прежде чем она вышла на крыльцо, накидывая на ходу пуховик.
– Ой, Валера, извини, – сказала она, садясь в машину и пристёгиваясь. – Заговорилась с Семёном. Ты давно ждёшь?
– Минут двадцать.
– Ну ничего, ты же не торопишься.
Я ничего не ответил. Повернул ключ, выехал со стоянки. Прибавил печку на полную. Надя откинулась на спинку и начала рассказывать, как сегодня на репетиции чуть не упала декорация. Я слушал вполуха, а в голове крутилось это её ‘ты же не торопишься’. Моё время для неё ничего не стоит.
Домой я приехал в начале одиннадцатого. Катя уже спала. Я снял ботинки, разогрел в микроволновке вчерашний ужин, поел стоя, у кухонного окна. И решил, что больше не буду.
Всё началось полгода назад. Надя тогда подошла ко мне в конце дня – я как раз собирался уходить – и спросила, не подвезу ли я её до дома. Автобусы уже плохо ходили, а она живёт на окраине, в микрорайоне за рынком. Мне было по пути – почти по пути, если честно, приходилось делать небольшой крюк, минут на семь. Я согласился.
В тот вечер она была сама предупредительность. ‘Спасибо, спасибо огромное, ты меня прямо выручил, я тебе должна’. На следующий день – снова. Потом ещё раз. Через неделю это стало привычкой. Она не спрашивала – просто подходила после спектакля или репетиции, и мы шли к машине. Иногда она ждала меня у выхода, иногда я её – в зависимости от того, кто раньше освобождался.
Мне это даже нравилось поначалу. Живой человек рядом, не надо ехать в тишине. Она рассказывала про свои дела, про дочку, которая живёт в другом городе, про ремонт в квартире. Я рассказывал про сына, который живёт отдельно. Обычные разговоры, ничего особенного.
Первые два месяца Надя выходила вовремя. Если задерживалась – предупреждала. Потом начала задерживаться без предупреждения. Сначала на пять минут, потом на десять, потом на пятнадцать. Я стоял у машины, ждал, смотрел на часы. Заходить обратно в театр не хотелось – там ещё горел свет, шла какая-то возня, но я уже попрощался со всеми, переоделся, настроился на дорогу. Стоять и ждать – это как-то унизительно, что ли.
Я пробовал намекать. Говорил, что мне рано вставать. Что Катя ждёт. Что я хочу успеть на программу по телевизору. Надя кивала, соглашалась – и на следующий день снова задерживалась. Один раз я прождал сорок минут. Она вышла запыхавшаяся, счастливая, рассказала, что задержалась в бутафорской – что-то там докрашивала. ‘Ты не сердишься?’ – спросила она. Я не сердился. Я просто понял, что она не считается с моим временем.
Тот вечер, когда она сказала ‘ты же не торопишься’, заставил меня всё переосмыслить. Я не спал почти всю ночь. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как Катя посапывает рядом. И думал: почему я должен ждать? Кто мне это предписал? Я что, такси? Я что, обязан? Мы не родственники, не друзья даже – просто коллеги. Я подвожу её из вежливости, потому что мне несложно. Но это моя добрая воля, а не её право.
Утром я решил сказать ей всё прямо. Но весь день не было возможности – то репетиция, то собрание, то она убегала куда-то. А вечером, после спектакля, она снова ждала меня у выхода.
– Валера, поехали?
– Надя, – сказал я. – Я больше не могу тебя подвозить.
Она замерла. Посмотрела на меня, как на человека, сказавшего что-то неприличное.
– В смысле?
– В прямом. Мне неудобно. Я приезжаю домой поздно. Мне нужно раньше.
– Так ты же не торопишься, – повторила она. – Что тебе, трудно, что ли?
Вот в этом всё и было. ‘Что тебе, трудно’. Мои вечера, моё время, моя усталость – для неё ничто. Я, может, тоже хочу приехать домой и просто сидеть на диване. Не ждать никого, не крутить баранку лишние двадцать минут, не слушать чужую болтовню.
– Трудно, – сказал я. – Извини.
Она ничего не ответила, надела шапку и пошла к автобусной остановке. Я видел, как она идёт – спина прямая, шаг быстрый. Обиделась. Ну и ладно.
Я сел в машину и поехал домой один. Впервые за полгода. Дорога заняла двадцать минут вместо сорока. Дома я был в десять. Снял ботинки, прошёл на кухню. Катя удивилась, обрадовалась, налила мне чаю. Я сидел на кухне, пил чай и чувствовал, что поступил правильно.
На следующий день Надя со мной не разговаривала. При встрече в коридоре отвела взгляд, прошла мимо. На репетиции сидела в стороне, не смотрела в мою сторону. Мне было неприятно, но я не жалел.
Через день она заговорила с Семёном. Я слышал, как она спрашивала, не подвезёт ли он её до дома. Семён жил в другом районе, в противоположной стороне. Он покачал головой и что-то ответил. Надя ничего не сказала и пошла к выходу.
На третий день она опоздала на репетицию. Вошла красная, сердитая, с мокрыми от дождя волосами. Сказала, что автобус шёл двадцать минут вместо десяти и что в этом городе невозможно жить без машины. Никто не ответил. Эдуард Аркадьевич, наш главный режиссёр, посмотрел на неё поверх очков и сказал:
– Надежда, у нас репетиция началась пятнадцать минут назад.
– Я знаю, извините.
Она села на своё место и весь вечер молчала. Я видел, как она украдкой поглядывает на меня. Может, ждала, что я предложу подвезти? Я не предложил.
Через неделю Надя стала уходить раньше. Она подгадывала момент, когда автобус должен был подойти, и убегала за пять минут до конца репетиции. Эдуард Аркадьевич сделал ей замечание. Она извинилась и сказала, что у неё проблема с транспортом. Он ответил, что проблемы с транспортом – это личное дело каждого, а дисциплина – общая.
В коллективе начались разговоры. Кто-то сочувствовал Наде, кто-то считал, что я прав. Я не вступал в разговоры. Делал свою работу, уходил домой вовремя. Катя заметила, что я стал спокойнее. ‘Ты выглядишь отдохнувшим’, – сказала она. Я кивнул. Наверное.
Через две недели Эдуард Аркадьевич вызвал меня к себе. У него в кабинете пахло кофе и старыми афишами – он разбирал архив, готовился к юбилею театра. Я сел на стул напротив.
– Валера, – начал он, не отрываясь от бумаг. – Что у вас с Надей?
– А что у нас?
– Она ко мне приходила. Говорит, ты её бросил на произвол судьбы. Я не вмешиваюсь, но обстановка в коллективе напряжённая. Мне это не нравится.
– Эдуард Аркадьевич, я подвозил её полгода. Бесплатно. Каждый вечер. Потом она начала задерживаться, требовать, чтобы я ждал. Я сказал, что больше не буду.
Он отложил бумаги, посмотрел на меня внимательно. У него был вид человека, который тридцать лет работает с людьми и давно ничему не удивляется.
– А почему ты раньше не сказал?
– Не хотел обижать.
– А сейчас обидел.
– Сейчас я не хочу, чтобы моё время считали бесплатным.
Эдуард Аркадьевич встал, прошёлся по кабинету, поправил афишу на стене – старую, ещё восьмидесятых годов.
– Понимаешь, Валера, – сказал он. – В театре все друг друга знают. Все на виду. И любая мелочь превращается в проблему. Я тебя не осуждаю. Ты взрослый человек, сам решаешь. Но я тебя прошу: не превращай это в затяжную ссору. Работайте рядом. Не надо демонстративно.
– Я не демонстрирую.
– Знаю. Но она чувствует. И другие чувствуют. Просто имей в виду.
Я вышел от него с неприятным чувством. Вроде бы я ничего плохого не сделал. Но почему-то чувствовал себя виноватым. Получалось, что я должен был ждать Надю до бесконечности, потому что ей так удобно. Получалось, что моё неудобство – норма, а моё желание ехать домой – эгоизм.
В конце ноября начались морозы. Я вышел после вечернего спектакля – на улице минус двадцать, ветер. Стоянка почти пустая, только моя машина и ещё чья-то. Я завёл двигатель, посидел минуту, прогревая. И увидел Надю. Она стояла на остановке, на другой стороне улицы. В пуховике, в шапке, подняв воротник. Автобуса не было.
Я мог бы подъехать. Мог бы опустить стекло и сказать: ‘садись, чего уж там’. Один раз можно. В такой мороз. Но я не подъехал. Я смотрел, как она стоит, как переминается с ноги на ногу, как поглядывает на дорогу. И думал: если я сейчас подвезу её, всё вернётся. Завтра она снова будет ждать меня у выхода. Послезавтра опять задержится. И опять скажет: ‘Ты же не торопишься’.
Я поехал домой. Проехал мимо остановки. Надя меня не увидела – она смотрела в другую сторону. В зеркале заднего вида я видел её фигуру, уменьшающуюся в темноте. Дома я не мог успокоиться. Ходил по квартире, пил воду. Катя спросила, что случилось. Я сказал, что устал. Она не стала допытываться.
На следующее утро я пришёл на работу раньше обычного. Надя уже была там – сидела в бутафорской, что-то клеила. Я заглянул, поздоровался. Она подняла голову, кивнула и снова уткнулась в свою работу. Ничего не сказала. И я ничего не сказал.
Так и пошло. Мы перестали разговаривать. Не ссорились, не выясняли отношения – просто перестали. Я делал свою работу, она свою. Иногда пересекались на репетициях, обменивались сухими репликами по делу. Эдуард Аркадьевич хмурился, но молчал. Семён спросил меня один раз, что случилось. Я ответил, что ничего. Он пожал плечами и отошёл.
Через месяц Надя нашла вариант. Она стала ездить с Оксаной – костюмершей, которая жила в соседнем микрорайоне. У Оксаны была машина, и она согласилась подвозить Надю за небольшие деньги. Я узнал об этом от Семёна. Он рассказал с усмешкой: ‘Надя теперь с Оксаной ездит. Платит ей, между прочим. Триста рублей за вечер’. Я промолчал. Триста рублей за вечер – это шесть тысяч в месяц. Не такие уж маленькие деньги. Интересно, подумал я, почему мне она не предлагала платить? Наверное, потому что я ‘не торопился’.
В декабре у нас был общий вечер – не Новый год, а просто собрание перед праздниками, в фойе. Эдуард Аркадьевич сказал короткую речь, поблагодарил всех за работу. Потом мы сидели за столами, ели пироги, которые испекла бухгалтер, пили чай. Надя сидела в другом конце стола, рядом с Оксаной. Я сидел со своей стороны. Мы не разговаривали, но и не избегали друг друга демонстративно.
В какой-то момент я вышел в коридор – там было тихо, и я просто хотел подышать. Надя вышла следом. Мы столкнулись у окна. Она посмотрела на меня, и я увидел, что она не злится. Просто устала. Как и я.
– Валера, – сказала она тихо. – Я понимаю, что была неправа. С этим ожиданием. Но ты мог бы сказать по-человечески.
– Я говорил. Несколько раз.
– Говорил, – согласилась она. – Но как-то… не прямо. Я думала, ты не против.
– Я был против.
– Теперь я знаю.
Она помолчала, потом добавила:
– Оксана, между прочим, тоже не всегда ждёт. Если я задерживаюсь больше десяти минут, она уезжает. Я привыкла.
Я кивнул. Мы постояли ещё немного и разошлись. Не помирились, но что-то изменилось. Каждый из нас понял что-то важное. Не про другого – про себя.
После того вечера стало легче. Мы не стали друзьями, но вернулись к нормальным рабочим отношениям. Здоровались, разговаривали по делу, иногда даже шутили. Надя больше не просила подвезти. Я больше не предлагал. Каждый ехал своим путём.
В феврале у нас был большой спектакль – премьера. Мы работали допоздна, все устали. После окончания я собирался уходить, и увидел, что Надя стоит у выхода и смотрит на дорогу. Там шёл снег, автобусы ходили плохо. Оксана уехала раньше – у неё были срочные семейные дела. Надя стояла одна.
Я подошёл.
– Тебя подвезти?
Она посмотрела на меня с удивлением. Потом улыбнулась – впервые за много месяцев.
– А ты не торопишься?
– Тороплюсь, – сказал я. – Но по пути.
Мы сели в машину. Я выехал со стоянки, повернул в сторону её микрорайона. Снег летел на лобовое стекло, дворники работали, в салоне было тепло. Надя сидела молча, не болтала, не рассказывала ничего. Просто сидела. И я понял, что вот так – нормально. Не потому что я обязан. А потому что я сам так захотел. В этот конкретный вечер. Один раз.
Домой я приехал в половине двенадцатого. Снял ботинки, прошёл на кухню. Катя ждала меня там, пила чай. Я сел рядом, налил себе.
– Ты чего такой задумчивый? – спросила она.
– Да так. Думаю, подвозить кого-то можно, только если сам хочешь. А если через силу, это уже не помощь.
Катя посмотрела на меня, не поняла, но переспрашивать не стала. Я допил чай и пошёл спать. И спал спокойно.
3 года я носила коллеге сладости к чаю: я пришла без гостинца и спросила, что изменилось