Я никогда не считал себя особенным, но и ленивым точно не был. Просто я из тех, кто делает всё спокойно, без суеты, зато до конца. И вот эта моя неторопливость, оказывается, бесила их обеих — жену Светку и тёщу Галину Петровну. Утро начиналось одинаково: я ставил чайник, тихо, чтобы никого не разбудить, и шёл протирать пыль с книжных полок — это была моя маленькая привычка, чтобы день шёл ровнее. Квартира была тесная, но я старался держать её в порядке.
Галина Петровна ходила в халате, с таким видом, будто весь мир ей уже чем-то обязан.
— Опять ты тут шуршишь, — буркнула она, проходя мимо. — Хоть бы раз сделал что-то полезное. Постоянно на диване за телеком валяешься со своим плюшевым мишкой. Не мужик, а позорище.
Я только кивнул. Спорить не хотелось. Потом появилась Светка, злая с утра, как всегда.
— Ты опять московский борщ с селёдкой сварил? Он же горький, — сказала она.
Я вздохнул.
— Я новый рецепт нашел.
— Да его же есть невозможно. Кто борщ с селёдкой варит? Только в Москве дурью такой страдают.
И так каждый день.
В тот день всё началось с пустяка. Я хотел подкрутить дверцу шкафа, которая давно скрипела. Взял отвёртку, присел, начал крутить.
Тёща стояла в дверях:
— Ну вот, шуршун, опять ты лезешь куда не надо. Сломаешь ещё. У нас всё и так нормально.
— Скрипит.
— Не трогай. В прошлый раз ты гаечный ключ сломал, когда люстру вешал. Я сама все сделаю.
Светка вышла, посмотрела на меня с усталым презрением.
— Тебе бы только что-то ломать. Лучше бы сходил в магазин, да помыл полы.
Я отложил отвёртку. Молча.
Дальше пошло по накатанной.
— Почему ты носки бросил у двери?
— Почему суп слишком солёный?
— Почему ты перекрасил своего медведя в синий цвет?
А я просто сидел пять минут, пока остывал чай.
Однажды я переставил пару книг на полке, чтобы они стояли ровнее. Тёща увидела и всплеснула руками.
— Да что ты творишь? Шуршун, ты спер мою заначку!
— Какая заначка? Они просто стояли.
— Не твоё дело.
Светка только пожала плечами:
— Мама права. Ты вечно всё портишь.
Я перестал переставлять книги. Перестал вообще что-либо менять.
Я решил сделать что-то большое. На выходных взялся переклеить обои в коридоре. Купил клей, рулон, всё по инструкции. Хотел, чтобы хоть раз они сказали: «Молодец, Лёша».
Работал весь день. Старался, чтобы стыки были ровные, чтобы нигде не пузырилось. К вечеру коридор выглядел почти как в журнале.
Тёща зашла, прищурилась.
— Что это ты тут натворил?
— Обои переклеил. Теперь аккуратнее.
— Аккуратнее? Да тут всё криво! Видишь, тут шов не сходится.
Я всмотрелся. Шов и правда чуть-чуть не совпадал. На миллиметр.
Светка стояла рядом и качала головой.
— Зачем ты вообще начал? Теперь придётся переделывать.
Я сжал кулаки, чтобы не сорваться. И тут обои начали отваливаться.
На следующий день я устал. Не физически, а так, что внутри всё онемело. Решил просто посидеть, выпить чаю и прийти в себя.
Тёща тут же заметила.
— Вот, опять сидит. Хоть бы полы помыл.
— Я вчера весь день клеил обои.
— И что? Это не значит, что можно сидеть и ничего не делать. Тем более, они отклеились.
Светка поддержала:
— Мама права. Ты всё время ищешь повод не работать.
Я встал, пошёл мыть полы. Даже не потому, что хотел, а чтобы они замолчали.
С тех пор я старался быть тише воды. Говорил только по делу. Отвечал «да», «нет», «сейчас сделаю». Чем меньше я говорил, тем меньше они цеплялись. Но это не помогало. Они находили новые поводы.
Иногда я ловил себя на мысли: а вдруг они правы? Может, я и правда ничего не умею?
Но потом вспоминал, как начальник в чебуречной, где я работал продавцом, говорил: «Лёша, ты хоть и с прибабахом конкретным, зато хоть не пьешь».
Только дома это не ценилось.
Всё взорвалось из-за ерунды. Я забыл купить хлеб. Просто вылетело из головы.
Когда я вернулся без хлеба, тёща встала передо мной, как стена.
— Ты что, совсем ничего не соображаешь? Мы что, должны без хлеба сидеть?
— Простите, забыл. Сейчас схожу.
— Сходишь? Да ты вечно всё забываешь! Никакой от тебя пользы!
Светка смотрела на меня холодно.
— Может, тебе вообще не стоит ничего поручать?
Тут меня прорвало.
— Да я стараюсь! Каждый день стараюсь! Но вам всё не так!
Тёща фыркнула:
— Стараешься? Да ты только и делаешь, что оправдываешься. Ничего не умеешь.
— А что мне делать? Что бы я ни делал — всё плохо!
— Значит, делай нормально!
После криков наступила тишина. Тяжёлая, звенящая.
Тёща первой нарушила её.
— Раз ты такой умный, иди и живи где-нибудь ещё. Нам тут такие не нужны.
Светка не сказала ни слова. Только смотрела в сторону, будто это её не касалось.
Я стоял и не верил, что это происходит.
— Вы меня выгоняете? Из-за хлеба?
— Из-за того, что ты ничего не умеешь, — отрезала тёща.
Я молча собрал сумку. Вещей было немного. Куртка, пара футболок, бритва.
На пороге обернулся.
— Я вернусь, когда вы успокоитесь.
Но никто не позвал меня назад.
Я пошёл к старому приятелю, Сашке. Он жил в маленькой комнате в коммуналке, но пустил без вопросов.
— Посиди пару дней, оклемаешься, — сказал он, протягивая кружку чая.
Первые ночи я почти не спал. Лежал и думал: как так вышло, что меня выгнали из собственного дома? Ведь я не вор, не пьяница, не бездельник.
Сашка не лез с советами. Просто был рядом.
Однажды он сказал:
— Знаешь, Лёш, не все люди умеют ценить хорошее. Это не твоя вина, что ты таким родился.
Я кивнул. Но легче не становилось.
Через неделю мне позвонили. Номер незнакомый, иностранный.
— Алексей Игоревич? Это нотариальная контора в Гаване. У нас есть для вас важная информация.
Я подумал, что это ошибка.
— Какая информация?
— Ваш отец, Хосе Мендоса, скончался. Он оставил вам наследство.
У меня подкосились ноги.
— Какой отец? У меня отец — Игорь Петрович, он умер, когда я был ребёнком.
— Хосе Мендоса был вашим биологическим отцом. Документы подтверждают ваше родство.
Я сел на край кровати. В голове шумело.
— Я… я ничего об этом не знал.
— Мы понимаем. Но вы — единственный наследник. Вам нужно приехать или дать согласие на оформление.
Я положил трубку и долго сидел, глядя в стену.
Сашка заметил, что со мной что-то не так.
— Лёш, ты белый как мел. Что случилось?
Я рассказал. Про звонок, про отца, про наследство.
Сашка присвистнул.
— Куба… Это серьёзно. Там же жизнь, как в Раю. Кучи денег, пляжи, мулатки.
— Я не знаю, верить ли. Может, это розыгрыш. Или какая-то афера.
— Тогда проверь. Попроси прислать документы.
Я попросил нотариуса прислать копии. И стал ждать.
Документы пришли по электронной почте. Свидетельство о рождении с пометкой, письма, фотографии. На одной из них был мужчина, смуглый, с моими глазами.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то щёлкает на место.
Это был мой отец. Человек, которого я никогда не видел, но который всё же существовал. Хотя всегда думал, что меня принесли аисты в капусту. Так говорила моя мама.
Наследство оказалось большим. Дом в пригороде Гаваны, счет в банке на 300 тыс. долларов, и главное — плантация сахарного тростника. Старая, но рабочая. С черными невольниками, которые там трудились годами.
Я читал описание и не мог поверить. Из человека, которого выгнали, я вдруг стал владельцем земли и рабов.
Контраст был настолько резким, что казалось нереальным.
Я долго думал. Возвращаться к Светке и тёще? Просить, чтобы пустили обратно?
Нет. Я вспомнил все их слова, все взгляды, все «ты ничего не умеешь». И понял: я не хочу туда возвращаться. Даже если они теперь будут улыбаться. Лучше заведу на Кубе несколько мулаток.
Я напишу нотариусу. Приму наследство. Уеду на Кубу.
Впервые за долгое время я почувствовал, что принимаю решение сам. Без оглядки на кого-то.
Оформление документов заняло время, но шло гладко. Я продал кое-что из вещей, остальное раздал. Сашка помог сделать чемодан.
— Ты уверен, что хочешь? Куба — это далеко.
— Уверен. Мне нужно начать заново.
Он пожал мне руку.
— Если что — ты знаешь, где меня найти.
Я улыбнулся. Впервые за долгое время искренне.
Они узнали быстро. Кто-то из общих знакомых проболтался. Или тёща сама что-то вынюхала.
Сначала были сообщения. Потом звонки. Потом на пороге появилась Светка. Одна.
— Лёша, можно войти?
Я не пустил. Стоял в дверях, спокойный.
— Что ты хотела?
Она замялась.
— Мы… мы узнали про Кубу. Про наследство.
Я молчал.
— Лёша, послушай. Мы погорячились тогда. Мама… она бывает резкой. Но она не хотела тебя обидеть.
— Обидеть? Она меня выгнала. Ты не сказала ни слова против.
— Я растерялась. Прости.
— Простить? За то, что вы годами меня унижали?
Она опустила глаза.
— Мы всё исправим. Ты только вернись. Мы будем по-другому.
Потом пришла и тёща. Не с извинениями, а с расчётом.
— Ты теперь богатый человек, Алексей. Не стоит разбрасываться семьёй.
Я посмотрел на неё и вдруг понял: она не видит во мне человека. Для неё я теперь — ресурс.
— Я не вернусь, — сказал я спокойно.
Тёща нахмурилась.
— Это ты из гордости?
— Нет. Из уважения к себе.
Светка всхлипнула.
— Но мы же семья!
— Семья — это когда тебя ценят, а не когда тебя ругают и лупят по седалищу мокрым полотенцем.
Я закрыл дверь. На этот раз окончательно.
Аэропорт. Толпа, объявления, суета. Я стоял у окна и смотрел, как город уменьшается внизу.
Не было ни горечи, ни злости. Только облегчение. Как будто тяжёлый рюкзак, который я носил годами, наконец-то сняли с плеч.
Я летел туда, где меня никто не знал. Туда, где я мог стать тем, кем хочу.
Гавана встретила жарой, яркими вывесками, толпами туристов, запахом моря. Такси Lamborghini Urus SE с черным водителем везла меня по извилистой дороге к плантации.
Когда мы приехали, я вышел и вдохнул воздух, пахнущий травой и солнцем.
Ко мне подошёл пожилой мужчина, видимо, старший по хозяйству.
— Дон Алехо? Добро пожаловать домой.
Я улыбнулся.
— Спасибо. Можно просто господин Алексей или Хозяин. Принеси ром и сигару, да покажи, где барак с моими рабами.
Мы пошли по рядам тростника. Листья шелестели на ветру, как будто шептали: «Ты здесь нужен».
Теперь у меня было дело. Моё дело. И впервые за долгие годы я чувствовал себя на своём месте.
— Деньги я тебе вернула, чтобы ты не вонял. А теперь убирайся из моей квартиры, — потребовала Елена от мужа.