Я пришивала нижнюю петлю на Ксюшином платье, устроившись на стуле у стены в коридоре перед банкетным залом. Петлю в салоне прихватили на живую нитку – я заметила это ещё утром, когда мы разворачивали чехол, – и Ксюша только рукой махнула: кто, кроме тебя, это увидит. Я не стала спорить, взяла нитки и вот теперь дошивала последние стежки, пока мимо проносили подносы и кто-то настойчиво искал гардероб.
Ксюша наклонилась ко мне – высокая, в белом, с гладкой непривычной причёской.
– Мам, ты только к Гришиным родственникам за стол не садись, ладно?
– А куда?
– Вон там, где девочки с работы. Там свободно. – Она поправила лямку на плече. – И вообще, они там свои, у них свои разговоры.
– Хорошо, – кивнула я.
Она ушла, а я ещё посидела с иголкой в руке. Потом доделала петлю, обрезала нитку, сунула катушку в сумочку и пошла искать своё место.
Зал был большой, с высокими потолками, столы стояли тремя рядами, и официанты уже разливали воду. Меня посадили с Ксюшиными девочками с работы – три молодые женщины, все в одинаковых платьях разных цветов, все с телефонами. Они были приветливые, сразу подвинулись, спросили, не жарко ли мне, предложили салат. Я сказала, что всё хорошо. Разговор у них шёл про какую-то клиентку, которая заказала платье и потом трижды его переделывала, и я слушала и кивала, потому что эта история была мне понятна лучше, чем им.
Гришины сидели напротив, через проход, за центральным столом. Я их видела хорошо. Мать – Зоя, в тёмно-синем, с брошью на лацкане; отец – крупный, с короткой стрижкой, всё время что-то говорил соседу; и женщина слева от Зои, полная, с громким смехом, – как я потом узнала, Алевтина, Зоина сестра. Они держались плотно, плечо к плечу, и когда кто-то из них шутил, смеялись все вместе, в одно время. Хорошо они сидели. Крепко.
Я поднялась, чтобы подойти и поздороваться, – всё-таки родня, всё-таки надо. Не успела сделать и пяти шагов, Ксюша оказалась рядом, взяла меня под локоть.
– Мам, иди сюда, фотограф просил, чтобы ты в кадре была.
Я обернулась. Фотограф стоял у окна и снимал кого-то совсем другого.
– Он вроде занят.
– Он сейчас освободится. Пойдём.
Мы сфотографировались у окна, потом у стены, потом ещё раз у окна. Ксюша держала меня за руку, как в детстве, когда мы переходили дорогу. Через двадцать минут я снова пошла к центральному столу – и снова не дошла.
– Мам, ты поешь нормально, – сказала Ксюша. – Ты вообще ничего не ела.
– Я ела.
– Ты не ела. Я смотрела.
Она усадила меня обратно, принесла тарелку с рыбой, поставила передо мной и села рядом, боком, так, чтобы видеть и меня, и свой стол. За весь вечер она ни разу не оставила меня одну больше чем на десять минут. Тогда я просто отметила, а поняла уже потом.
Потом были поздравления. Потом какой-то мужчина в жилете, ведущий, объявлял конкурсы. Девочки рядом фотографировались и показывали снимки друг другу. Я сидела, ела рыбу и смотрела, как Гришина родня поднимает бокалы с водой и разговаривает между собой. Мне было не обидно. Мне было пусто и тихо. Как в гостях, где тебя не ждали, но из вежливости посадили за стол.
Часа через три, когда уже все наелись и пошли танцевать, ко мне подсела та самая полная женщина. Она придвинула стул, поставила рядом свою тарелку с куском торта и сказала:
– Алевтина, – представилась она. – Зоина сестра. А вы Ксюшина мама, я правильно понимаю?
– Нина.
– Вот и познакомились. – Она отломила вилкой кусок. – Хорошая девочка у вас. Я её сразу приметила.
– Спасибо.
– Платье, я слышала, вашей работы? Ксюша говорила, вы в ателье работаете.
– Я не шью на заказ. Я в ателье принимаю вещи и мелкий ремонт делаю. Иногда помогаю с примерками.
– А, ну это тоже. – Она пожевала. – Я к вам вообще-то подойти хотела ещё в начале, да всё не получалось. У вас тут как-то все… по разным углам.
Я не стала отвечать. Алевтина посмотрела на танцующих, потом на меня, и лицо у неё сделалось чуть озабоченным, как у человека, который давно собирается что-то спросить и наконец решился.
– Нина, вы не обидитесь? Я спрошу.
– Спрашивайте.
– Вы когда переезжать-то собираетесь? Ксюша сказала, вы им квартиру оставляете, а сами к сестре перебираетесь. Мы так и считали. Зоя на этом и строила: с нашей стороны деньги, с вашей – жильё. Я просто думаю, может, помочь надо, у нас с Семёном машина, грузчики опять же.
Я поставила вилку.
– У меня нет сестры, – сказала я.
Алевтина перестала жевать.
– Как нет?
– Так. Не было никогда.
Она ещё секунду смотрела на меня, потом отложила вилку и вытерла руки салфеткой.
– Так. – Она как-то сразу вся обмякла. – А я ведь, по простоте, думала, чего это Ксюша меня всё время от вас уводит. Я утром хотела подойти, а она – то одно, то другое.
– Ничего страшного, – отозвалась я.
– Вы только это… не подумайте, что я нарочно. Я и вправду так думала. Зоя говорит: Ксюша сказала, мама квартиру отдаёт, себе у сестры уголок возьмёт. Мы не чужие, нам зачем проверять.
– Понятно.
– Да. – Она встала, взяла свою тарелку с недоеденным тортом. – Извините вы меня. Я правда не хотела.
Она ушла к своим. Я сидела ещё минут десять, смотрела, как Гриша поднимает Ксюшу на руки, как все хлопают, и думала о том, что девятнадцать лет назад я впервые привела её в первый класс и она тогда так же держала меня за руку, только чтобы никто не заметил, что она боится.
Домой я поехала на такси, не дожидаясь конца. Ксюша догнала меня у выхода.
– Мам, ты куда?
– Домой. Устала.
– Я тебя провожу.
– Не надо, у тебя гости.
Она поцеловала меня в щёку и сказала, что позвонит завтра. Позвонила она только через день.
Я за эти сутки переделала всё, что можно было переделать. Постирала шторы, помыла окно в кухне, закрепила полку в шкафу, которая давно шаталась. Позвонила на работу и сказала, что выйду в среду, а не в понедельник. Всё это – чтобы не сидеть.
Ксюша приехала вечером, привезла снимки на флешке. Разулась в прихожей, и мы сели на кухне. Я налила чай, она открыла ноутбук и стала показывать. Двести фотографий, и на каждой она счастливая. Я смотрела и говорила: хорошо, красиво, вот эту оставь.
Потом ноутбук закрылся, и стало слышно, как на улице кто-то заводит машину.
– Ксюша.
– Мгм.
– Ко мне Алевтина подходила.
Она замерла. Не вздрогнула, не охнула – просто перестала шевелиться, и рука с чашкой так и осталась на весу.
– Что она сказала?
– Спросила, когда я переезжаю. К сестре.
Ксюша поставила чашку. Долго молчала, потом посмотрела на меня – и я увидела, что она сейчас заплачет, но не заплачет, потому что ей двадцать шесть и она давно решила, что взрослые не плачут.
– Я собиралась с тобой поговорить, – проговорила она.
– О чём?
– Мам, ну не надо вот так.
– Как?
– Вот так, как ты сейчас. Ты уже всё решила.
Я и правда уже всё решила – но не то, что она думала. Я решила, что не отдам.
– Ты им сказала, что я отдаю квартиру, – произнесла я. – Ты им сказала, что у меня есть сестра. Ты знаешь, что у меня сестры нет.
– Я знаю.
– Зачем?
Ксюша встала, отошла к окну, взяла со стола салфетку и стала мять её в руке.
– Потому что они все время спрашивали, – ответила она в стекло. – С самого начала. Как только мы познакомились с родителями, Зоя сразу: а как у вас с жильём, а что у Ксюши, а что с её стороны. Не прямо, конечно. Они не грубые, они нормальные. Но у них так принято: если семья, то с обеих сторон. Они дали на свадьбу и ещё дадут на первый взнос. И я понимала, что если я скажу ‘у нас ничего нет’, то я там буду никто.
– Ты не никто.
– Мам, я знаю, что ты скажешь. Ты всегда так говоришь.
Она повернулась.
– Я не хотела тебя обманывать. Я хотела после свадьбы сесть и поговорить. Честно. Я думала, ты согласишься.
– Ты думала, я соглашусь.
– Ну а что? – В голосе у неё появилась та самая интонация, которой я боюсь больше всего: спокойная, уверенная, взрослая. – Тебе одной две комнаты. Ты сама сто раз говорила, что тебе много. Мы бы тебе помогли снять однокомнатную, мы бы тебе каждый месяц давали. Мы бы тебе ремонт сделали. Ты бы не потеряла ничего.
– Я бы потеряла квартиру.
– Ты бы потеряла метраж, а не квартиру.
Я встала и вышла в коридор. Не потому, что не нашла слов, а потому, что нашла и побоялась их сказать. Постояла у шкафа, посмотрела на своё пальто, на её детские санки, которые я всё ещё держу на антресолях, хотя какие теперь санки.
Вернулась.
– Ксюша, я её не отдам.
– Мам…
– Я девятнадцать лет платила за неё одна. Я её купила, когда ты в первый класс пошла, мы с твоим отцом уже развелись, он уехал, и от него не было ни копейки. Я продала комнату, которую мне родители оставили, и добавила всё, что было. Ты это знаешь. Это не ‘метраж’. Это то, куда я могу вернуться, когда мне плохо.
Ксюша села обратно, взяла чашку, но пить не стала. Плечи у неё опустились.
– Значит, все будут думать, что я сказала неправду.
– Ты и правда сказала неправду, – выговорила я. И сразу пожалела. Но не забрала.
Она ушла в половине двенадцатого. Я не пошла её провожать до лифта. Стояла на кухне и слушала, как хлопнула дверь.
Через два дня приехал Гриша.
Я не ждала его. Он позвонил утром, спросил, можно ли зайти. Я ответила – можно. Он пришёл, разулся в прихожей, принёс с собой пакет; в пакете были апельсины и коробка конфет, и я не знала, куда это ставить, и поставила на стол.
Мы сидели в комнате. Он долго не начинал, крутил в руках телефон.
– Нина Ивановна, я хотел сказать. Я не знал, что она вам не сказала.
– Знаю, что не знал.
– Я правда не знал. Я думал, вы согласны. Она так говорила, что вы уже договорились. Я даже спрашивал: а мама твоя точно не против? Она сказала – мама сама предложила.
Он замолчал и покраснел.
– Я не должен был вам это говорить.
– Говорите.
Гриша вздохнул и положил телефон на колено.
– У нас дома так. Отец считает, что если люди женятся, то они должны вместе вложиться, иначе это не семья, а просто совместная жизнь. Он не злой, он просто такой. Он мне сказал: мы даём, они дают, и вы начинаете на равных. А Ксюша… она как это услышала, она потом два дня не спала. Я её спрашивал, что случилось, она говорила – ничего. И вот придумала.
– И вы её не остановили.
– Я не знал, что она придумала. – Он посмотрел на меня честно, прямо. – Нина Ивановна, я бы не стал. Мне эта квартира не нужна. Мне вообще всё это не нужно. Я хотел снимать, я так и говорил. У нас на работе коллеги сдают, недорого, я бы потянул. Это она хотела, чтобы всё было как у людей. Чтобы родители не смотрели свысока.
Я молчала. Он был не виноват – или почти не виноват, – и мне от этого было только хуже, потому что виноватой оставалась она, а её мне было жалко сильнее, чем себя.
– Гриша, вы её любите?
Он растерялся от вопроса.
– Люблю, конечно.
– Тогда не надо её сейчас ни в чём уличать. Она и так себя измучила.
Он ушёл в полдень, а я до вечера просидела с этим пакетом апельсинов и думала, что за двадцать шесть лет я, кажется, ни разу не сказала дочери прямо, что у меня есть. Всё как-то так выходило, что я только отдавала.
Через неделю позвонила Алевтина.
– Нина? Это Алевтина. Я у Ксюши номер взяла. Вы не ругайтесь, что я.
– Не ругаюсь.
– Я хотела сказать. Я Зое всё рассказала. Она сначала обиделась, потом переживала, потом успокоилась. Вы не думайте, они вас не винят.
– Хорошо.
– И вот что. – Алевтина помолчала. – Я сама двадцать лет прожила со свекровью в двушке, потому что своего жилья не было. Я знаю, как это. Вы правильно не отдаёте. Только не молчите с ней. Она у вас одна.
– Спасибо, Алевтина.
– Вот. Ну, я побежала.
Я положила трубку и посидела немного в тишине, и впервые за эти дни мне стало легче. Не потому, что меня оправдали, а потому, что кто-то чужой сказал вслух то, что я боялась сказать себе сама.
С Ксюшей мы поговорили ещё раз, через две недели, у меня дома. Она пришла похудевшая, с гладко завязанным хвостом, и села не за стол, а на диван, боком, готовая уйти в любую минуту.
– Мам, я решила. Мы снимем. Гриша нашёл, недалеко от его работы. Двушка, но не наша, там хозяйка, но ничего.
– Хорошо.
– А квартиру твою мы не тронем. Я ошиблась.
Я не стала говорить, что она ошибалась. Потому что она не столько ошибалась, сколько испугалась. А это разные вещи, и объяснять их долго.
– Ксюша, – начала я. – Я тебе не отдам квартиру. Но я тебе дам денег. У меня есть на счёте, я копила на всякий случай, там немного, но на полгода аренды хватит. Возьмёшь и будешь платить, а через полгода сама решишь.
Она посмотрела на меня и заплакала. Тихо, без слов, вытирая лицо ладонью, как в детстве. Я села рядом, не стала обнимать, просто села.
– Ты на меня злишься? – спросила она сквозь слёзы.
– Злюсь, – ответила я. – И буду злиться ещё долго. Но это ничего не значит.
Так у нас и пошло. Они сняли квартиру у женщины с собакой; хозяйка оказалась сложной и через три месяца попросила их съехать, и они переехали ещё раз, и это было уже неважно, потому что они справились. Гриша на самом деле оказался неплохим – не мягким, а спокойным, и в нём не было того, что я боялась найти: желания залезть ко мне в карман. С Зоей мы разговариваем. Она приезжала в прошлом месяце, разулась, сидела на моей кухне, пила чай и говорила, что Ксюша стала гораздо спокойнее. И это была правда.
А квартира моя стоит. Две комнаты, диван, шкаф с полкой, которую я сама закрепила, и на антресолях санки. Иногда я остаюсь одна на выходные и не скучаю – но, когда уезжаю к Алевтине на дачу на два дня, возвращаюсь с удовольствием, потому что это моё, и никто мне это не давал, и никто у меня это не отнимет.
И всё-таки я до сих пор думаю: а что было бы, если бы Алевтина тогда не подошла ко мне с этим своим вопросом про переезд? Я бы уехала домой, Ксюша бы через неделю села со мной за стол и начала бы издалека, мягко, ласково, про то, что мне одной много и что они всё сделают как надо. И я не знаю, что бы я ответила. Честно не знаю. Потому что отказать ей в лицо – это одно, а отказать ей, когда она просит и смотрит на тебя, – это совсем другое.
— Ну что ты хочешь в сорок лет? — усмехнулся начальник. И она поняла, что пора уходить