Я стояла в коридоре с градусником в руке и смотрела на цифру 37,8. Муж в это время застёгивал сумку с продуктами и покрикивал из прихожей, что надо поторопиться, пока не стемнело.
– У меня температура, – сказала я.
Он не услышал – в этот момент застегнул молнию и пошёл к выходу. Я пошла за ним, повторила громче. Он обернулся, посмотрел на меня, потом на градусник в моей руке.
– Ну и что? – сказал он. – Поедем, воздух свежий, отлежишься. Дома сидеть скучно.
– У меня температура, – повторила я, хотя понимала, что это ничего не изменит.
– Это не температура, а так, – он махнул рукой. – Я в твоём возрасте в походы ходил. Поехали, не выдумывай.
Я не выдумывала. У меня ломило всё тело, голова была тяжёлая, и единственное, чего мне хотелось, – лечь на диван и не двигаться. Но он уже взял сумку и стоял у двери, и я знала, что если начну спорить, он будет ходить по квартире и вздыхать, а потом скажет: ‘Ну и сиди тут одна’. Я это слышала много раз.
Я работаю в детском саду, в младшей группе. Каждый день – двадцать три ребёнка, шум, беготня, слёзы. Я привыкла не обращать внимания на усталость. Голова болит – потерпи и работай. Температура – потерпи и работай. Я тридцать лет так живу. Но в этот день что-то было по-другому. Мне впервые за долгое время захотелось остановиться.
Я оделась, взяла свою сумку и пошла за ним.
В машине он включил радио, всю дорогу рассказывал, что на даче надо перекопать грядку, потому что он не успел в прошлый раз, и что сосед обещал дать рассаду. Я сидела, прижавшись головой к холодному стеклу, и старалась не думать о том, как мне плохо. Дорога была длинная, около часа, и каждый поворот отзывался в голове тупой болью.
– Ты чего молчишь? – спросил он.
– Устала, – сказала я.
– Устала она, – усмехнулся он. – Я вот с утра на ногах, и ничего.
Я не стала отвечать. За окном мелькали деревья, потом пошли дачные участки. Я смотрела на них и думала, что сейчас приедем, и я лягу, и всё будет хорошо. Мне казалось, что если я просто лягу и закрою глаза, то всё пройдёт.
Я вспоминала, как мы познакомились. Мне было двадцать два, ему двадцать восемь. Он пришёл в детский сад забирать племянника, а я была на замене в старшей группе. Он стоял в дверях, большой, в строгой одежде, и смотрел на меня. Я тогда подумала: вот человек, который никогда не будет плакать. И это меня почему-то привлекло. Мне казалось, что с таким человеком я буду спокойна. Так и вышло. Только иногда от этого спокойствия становилось трудно.
Он работал в отрасли, связанной с самолётами, потом вышел на пенсию, но привычки остались. Он не признавал слабости. Ни своей, ни чужой. Если ему было тяжело, он просто терпел. Он говорил: ‘Я привык справляться сам’. И я привыкла к тому, что он не понимает, когда мне плохо.
Мы приехали к вечеру. Он сразу пошёл в дом включать воду, а я осталась стоять у машины, потому что понимала: если сейчас начну что-то делать, то просто упаду. Потом вошла, с трудом сняла обувь и прошла в комнату. В доме было прохладно и пахло пылью. Он открыл окна, включил холодильник, стал разбирать сумки.
– Ты чего стоишь? – спросил он. – Помогла бы.
– Я сейчас лягу, – сказала я.
– Ляг, – согласился он. – Только сначала постель застели, я не знаю, где твои простыни.
Я застелила постель, хотя каждое движение давалось тяжело, и легла. Он ушёл в огород. Через какое-то время я услышала, как он что-то делает во дворе, потом как он разговаривает с соседом, потом как он заходит в дом и гремит на кухне. Я лежала и слушала эти звуки, и мне казалось, что они доносятся откуда-то издалека.
Потом он заглянул в комнату.
– Ты спишь? – спросил он.
– Нет, – сказала я.
– Я картошку поставил варить, – сказал он. – Ты будешь?
– Не хочу, – сказала я.
– Надо поесть, – сказал он. – Ты целый день ничего не ела.
– Не могу, – сказала я.
Он постоял, потом ушёл. Я слышала, как он ест на кухне, как гремит ложкой. Потом он вернулся.
– Я тебе чай принёс, – сказал он. – С мёдом.
Я взяла чашку. Чай был горячий, и мёд растворился. Я сделала глоток. Он стоял и смотрел.
– Ну как? – спросил он.
– Нормально, – сказала я.
Он кивнул и вышел. Я слышала, как он ходит по дому, как открывает дверь, как что-то делает во дворе. Я лежала и пила чай, и мне казалось, что этот чай – самое вкусное, что я пила за последние годы.
Ночью я проснулась от того, что мне было жарко и холодно одновременно. Голова болела так, что я не могла повернуть шею. Я попробовала встать, но ноги не слушались. Я лежала и смотрела в потолок, и думала, что надо бы разбудить его, но почему-то не могла. Казалось, если я пошевелюсь, станет ещё хуже.
Я слышала, как он ворочается в соседней комнате. Потом он встал, подошёл к двери, заглянул.
– Ты чего? – спросил он.
– Пить, – сказала я.
Он принёс воды. Я выпила. Он постоял, потом сел на табуретку рядом.
– Может, тебе что-нибудь нужно? – спросил он.
– Нет, – сказала я. – Утром станет легче.
Он кивнул. Я видела, что он волнуется. Он сидел на табуретке, ссутулившись, и смотрел на меня. Я закрыла глаза, и он сидел так, пока я не заснула.
Утром он встал рано, как всегда. Я слышала, как он ходит по дому, как открывает дверь, как что-то говорит сам себе. Потом он заглянул в комнату.
– Ты чего не встаёшь? – спросил он.
– Мне плохо, – сказала я. – Очень плохо.
Он подошёл, потрогал мой лоб.
– Горишь, – сказал он. – Ну, ничего, сейчас чай сделаю.
Он ушёл на кухню. Я слышала, как он гремит чашками, как закипает чайник. Потом он принёс мне чашку с чаем. Я не стала пить – не могла. Он постоял, посмотрел на меня, потом унёс чашку.
– Может, дочку позвать? – спросил он вдруг.
Я не ожидала. Он всегда говорил, что справляться нужно самим. Он сам не любил просить помощи. Он считал, что человек должен справляться сам.
– Позови, – сказала я.
Он вышел из комнаты, и я слышала, как он ищет телефон. Потом он долго с кем-то разговаривал. Я не разбирала слов, но по голосу поняла, что он волнуется. Это было странно – слышать, как он волнуется.
Дочка приехала к вечеру. Она вошла в дом, быстрая, шумная, с пакетами. Я слышала, как она разговаривает с отцом на кухне – сначала спокойно, потом громче.
– Как ты мог её везти с температурой? – говорила она. – Ты вообще думаешь?
– Я не знал, что всё так серьёзно, – отвечал он.
– А надо было думать! Она же тебе говорила!
– Говорила, – согласился он.
– И что?
– Я думал, это капризы.
– Капризы? – дочка повысила голос. – Мама никогда не капризничает! Она тридцать лет работает в саду, она с температурой на работу ходит! Если она говорит, что ей плохо, значит, ей действительно плохо!
Я лежала и слушала. Мне хотелось сказать, чтобы они не ругались, но я не могла.
Дочка вошла в комнату, села рядом.
– Мам, – сказала она. – Как ты?
– Нормально, – сказала я.
Она потрогала мой лоб, покачала головой.
– Я с отцом поговорю, – сказала она.
– Не надо, – сказала я. – Он и так… он старается.
Она посмотрела на меня, и я увидела, что она не понимает. Наверное, я и сама не понимала.
– Мам, – сказала она, – он тебя с температурой на дачу повёз. Ты могла здесь слечь, а он бы даже не заметил.
– Заметил бы, – сказала я.
– Когда? Когда ты бы уже не вставала?
Я молчала. Она была права. Но я не хотела это признавать.
– Он изменится, – сказала я. – Немного. Но изменится.
– Ты так думаешь?
– Я знаю, – сказала я. И сама себе не поверила.
Дочка осталась на ночь. Она помогла мне привести себя в порядок, принесла воды и полотенце. Я чувствовала себя неловко, как маленькая.
– Мам, – сказала она, – ты не стесняйся. Я же твоя дочь.
– Я знаю, – сказала я. – Просто я привыкла сама.
– Я тоже привыкла сама, – сказала она. – Но иногда надо позволить другим о тебе позаботиться.
Я посмотрела на неё. Она была взрослая, замужняя, у неё были свои дети. Но сейчас она была моей дочкой, которая помогала мне.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что, – сказала она. – Ты меня в детстве мыла.
Мы обе улыбнулись. И я впервые за эти дни почувствовала себя не одной.
Утром дочка уехала. Она обняла меня, сказала, чтобы я звонила, если что. Потом она поговорила с отцом на крыльце. Я не слышала слов, но видела, как он кивает.
После её отъезда он вернулся в дом, сел рядом со мной.
– Ты извини, – сказал он.
Я молчала.
– Я думал, ты просто устала, – сказал он. – Ну, знаешь, как бывает. Я не думал, что это… – он замолчал.
– Я говорила тебе, что мне плохо, – сказала я.
– Говорила, – согласился он.
– Ты сказал, что это капризы.
– Сказал, – сказал он.
Он смотрел в пол. Я молчала.
– Я больше не буду, – сказал он.
Я не поверила. Я знала, что пройдёт время, и он забудет. Он снова будет говорить, что я выдумываю, что я преувеличиваю. Но сейчас, в эту минуту, он говорил это искренне.
– Ладно, – сказала я.
Он поднял голову, посмотрел на меня.
– Чай будешь? – спросил он.
– Буду, – сказала я.
Он пошёл на кухню. Я слышала, как он зажигает газ, как ставит чайник. В доме было тихо. Он принёс чай. Я взяла чашку, и наши руки на секунду встретились. Он не убрал руку сразу. И я не убрала.
На третий день мне стало лучше. Я смогла встать, дойти до кухни. Он сидел за столом и что-то писал в блокноте.
– Ты чего? – спросила я.
– Список, – сказал он. – Что купить. И что сделать по дому.
– Какой список?
– Ну, – он замялся, – чтобы не забыть. Ты же болеешь. Я не хочу, чтобы ты вставала.
Я села напротив него. Он отодвинул блокнот.
– Тебе лучше? – спросил он.
– Лучше, – сказала я.
– Я рад.
Мы молчали. Я смотрела на его блокнот. Там было написано: ‘картошка, морковь, лук, курица, хлеб, молоко’. И ниже: ‘помыть пол, вынести мусор, полить цветы’.
– Ты это всё сам? – спросила я.
– Ну а кто? – сказал он. – Не ты же.
Я взяла блокнот, посмотрела. Почерк был корявый, буквы крупные. Он никогда не любил писать.
– Ты знаешь, – сказала я, – я ведь не только устала тогда. Мне действительно было плохо.
– Я знаю, – сказал он.
– Ты не знал.
– Теперь знаю.
Я посмотрела на него. Он смотрел в сторону.
– Ты мне не верил, – сказала я. – Когда я говорила, что мне плохо. Ты думал, что я выдумываю.
– Думал, – сказал он.
– Почему?
Он молчал. Потом сказал:
– Потому что я сам никогда не жалуюсь. И я думал, что все такие же.
– Я не такая, – сказала я.
– Теперь я это знаю, – сказал он.
Он встал, налил мне чаю. Поставил передо мной. Я взяла чашку.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что, – сказал он.
Через два дня мы вернулись в город. Я ещё была слабая, но уже могла ходить. Он собирал вещи, складывал в машину, не давал мне ничего носить. Всю дорогу он молчал, и я молчала. Я смотрела в окно и думала о том, что скоро всё вернётся на круги своя. Он снова будет говорить, что я слишком много думаю о себе. Я снова буду молчать. Но что-то всё-таки изменилось. Или мне только казалось.
Дома он помог мне снять обувь, довёл до дивана, укрыл пледом, принёс воды. Потом сел в кресло напротив.
– Ты знаешь, – сказал он, – я ведь и сам иногда… – он не закончил.
– Что? – спросила я.
– Боюсь, – сказал он. – Что ты заболеешь. И я останусь один.
Я смотрела на него. Он никогда раньше этого не говорил.
– Ты не один, – сказала я.
– Я знаю, – сказал он. – Просто я не умею… не умею по-другому.
– А как ты умеешь? – спросила я.
Он молчал. Потом сказал:
– Я умею делать. Копать, строить, чинить. А говорить… не умею.
– И не надо, – сказала я. – Ты просто будь рядом.
– Я рядом, – сказал он.
– Я знаю, – сказала я.
Он взял мою руку. Его ладонь была тёплая. Я сжала его пальцы.
– Я постараюсь, – сказал он. – Замечать.
– Постарайся, – сказала я.
Мы сидели так долго. За окном темнело. В доме было тихо. И мне казалось, что всё будет хорошо. Или почти хорошо.
Потом он встал и пошёл на кухню. Я слышала, как он гремит кастрюлями. Он варил суп. Я лежала и улыбалась.
Но я всё равно думала о том, что в следующий раз, когда мне будет плохо, он снова скажет, что это капризы. И я снова поеду с ним на дачу, потому что не хочу ссориться. И может быть, всё повторится. А может быть, нет.
Я закрыла глаза и представила, как он стоит на кухне и смотрит в кастрюлю. И я улыбнулась.
Мы прожили вместе тридцать пять лет. Я знала его лучше, чем себя. Знала, что он не умеет говорить красивые слова, не умеет утешать, не умеет замечать, когда кому-то плохо. Но я также знала, что он никогда не бросит, не предаст, не уйдёт. Он был надёжный, но закрытый. И я давно смирилась с этим.
Но в эти дни что-то изменилось. Может быть, ненадолго. Может быть, навсегда. Я не знала. Я просто лежала и слушала, как он варит суп.
— Отложи свои сайты и накрой на стол, у тебя гости в доме! Тебя мать приличиям не научила разве? — кричала свекровь