В прошлый вторник я вернулся домой на два часа раньше обычного: на заводе отключили электричество, и нас отпустили по домам.
Галина стояла в прихожей, уже одетая в пальто, и держала в руках пакет, из которого выглядывали палка колбасы и пачка творога. Я знал, что в холодильнике лежит точно такой же творог, купленный вчера.
Она сказала, что идет к Наталье – та неважно себя чувствовала и просила зайти. Я не стал спрашивать, почему для подруги, которой нездоровилось, она берет колбасу и творог, а не что-то другое. Просто кивнул.
Дверь за ней закрылась, а я остался стоять в коридоре. Вспомнил: Наталья в прошлую субботу уехала к дочери в другой город, об этом Галина сама рассказывала за ужином. Я тогда еще пошутил, что теперь у нас будет неделя спокойных вечеров. Выходит, соврала. Впервые за двадцать три года совместной жизни соврала так прямо, без подготовки.
Я разулся, снял куртку, прошел на кухню. На столе стояла чашка с чаем, рядом лежал ее телефон. На экране появилось сообщение от абонента с буквой ‘Д’. Я не взял телефон. Просто отвернулся и пошел в комнату. Подумал: ‘Дмитрий’. И тут же одернул себя: мало ли Дмитриев на свете. Но мне это не понравилось.
Галина вернулась через три часа. Раскрасневшаяся, оживленная, какой я ее давно не видел. Сказала, что Наталье стало лучше, они попили чаю, поговорили. Я спросил, как Наталья себя чувствует.
– Ничего, ей стало легче.
И вышла. А я стоял и вспоминал, что Наталья в другом городе. Значит, легче стало не у Натальи.
В ту ночь я долго не спал. Лежал, слушал ее дыхание. Она спала спокойно. А я все думал: может, показалось? Может, я просто устал, накрутил себя? Утром решил: не буду ничего выяснять. Мало ли, зачем ей понадобилось врать. Может, сюрприз готовит. Хотя какой сюрприз в нашем возрасте?
Через два дня я снова вернулся раньше. На этот раз электричество не отключали, просто смена закончилась быстрее. Я не стал звонить, не предупредил. Открыл дверь тихо. Галина сидела на кухне и говорила по телефону. Голос был мягкий, какой бывает, когда она разговаривает с сыном. Я остановился в коридоре, не снимая обуви.
– Да, я помню. Конечно, помню. Ты тогда стоял у окна, а я подошла сзади. Ты испугался.
Она засмеялась. Я не слышал, что отвечали на том конце, но этот смех мне не понравился. Так она смеялась только со мной, в самом начале.
Я кашлянул. Галина вздрогнула, обернулась. Глаза испуганные. Быстро сказала в трубку:
– Ладно, потом.
И положила телефон экраном вниз. Я прошел на кухню, сел за стол. Спросил, с кем она говорила.
– С Андреем.
Андрей – ее сын от первого брака. Живет в другом городе, звонит редко. Я спросил, как у него дела. Она сказала, что все хорошо, что он просто соскучился. Я не стал говорить, что Андрей обычно звонит по видео и его голос слышно даже из коридора. Не стал. Просто налил себе чаю.
С этого дня я начал замечать. Она стала чаще уходить. То в магазин, то к той же Наталье, то просто ‘пройтись’. Возвращалась с пустыми руками или с одной пачкой масла, хотя говорила, что идет за продуктами на неделю. Я не спрашивал. Я просто смотрел. И ждал.
Однажды я нашел в кармане ее пальто талон электронной очереди из МФЦ. Дата – вчерашняя. Время – одиннадцать утра. Она говорила, что была в школе на совещании. Я знал, что в школе совещания по средам, а вчера был четверг. Я положил талон обратно. Вечером спросил, как прошло вчерашнее совещание.
– Как обычно, ничего нового.
Я кивнул.
Я не хотел следить. Честное слово, не хотел. Но в субботу утром она сказала, что идет в парикмахерскую. Я знал, что ее мастер работает только по будням. Я не стал напоминать. Просто оделся и вышел следом. Держался на расстоянии. Она дошла до остановки, села в автобус. Я сел в тот же автобус, только в другой конец салона. Она вышла у центрального рынка, прошла мимо парикмахерских, свернула во дворы. Я шел за ней. Она остановилась у старой пятиэтажки, набрала номер квартиры на домофоне. Я стоял достаточно близко, чтобы запомнить. Дверь открылась. Я остался на улице.
Минут через десять из подъезда вышли двое. Галина и мужчина. Я узнал его сразу, хотя не видел двадцать пять лет. Дмитрий. Бывший муж. Он изменился, но это был он. Они пошли рядом, не под руку, просто рядом. О чем-то говорили. Он что-то сказал, она улыбнулась. Потом они зашли в кафе на углу. Я не пошел за ними. Я стоял и смотрел, как они садятся у окна. Дмитрий взял ее руку. Она не отняла.
Я вернулся домой. Сел на кухне. Просидел, наверное, час, пока не услышал, как поворачивается ключ в замке. Галина вошла, веселая. Сказала, что мастер сделала ей укладку, но я видел, что волосы у нее обычные, не уложенные.
Я спросил:
– Как парикмахерская?
– Хорошо, только дорого теперь.
– Галина, я все видел.
Она замерла. Стояла в дверях кухни, не снимая пальто. Потом села напротив. Молчала, не поднимая глаз. Я не торопил. Наконец она сказала:
– Это Дмитрий. Я встретила его случайно в магазине полтора месяца назад. Он совсем один. У него проблемы с квартирой. Дом признали аварийным, а документы он потерял. Я помогаю ему восстановить. Вот и все.
Я спросил:
– Почему ты мне не сказала?
Она опустила глаза:
– Я боялась, что ты запретишь. Или будешь ревновать.
– Я не запрещал бы. Но ты врала.
Она заплакала. Сказала, что не хотела меня расстраивать. Что это ничего не значит. Что она просто помогает человеку, с которым когда-то жила. Я слушал и думал: ‘А за руку ты зачем его держала?’
Я не стал спрашивать про руку. Спросил только:
– Ты его любишь?
– Нет. То есть не знаю. Просто мне его жалко. Он совсем один. Сын от него отказался. Андрей не хочет с ним общаться.
– Андрей – его сын. Почему он не хочет?
– Потому что Дмитрий ушел из семьи, когда Андрею было десять. Андрей не простил.
– А ты простила?
Она не ответила.
На следующий день я поехал к Дмитрию. Адрес и номер квартиры я запомнил. Дверь открыл он сам. Увидел меня и не удивился. Похоже, ждал.
– Заходи.
Квартира маленькая, одна комната. На столе – бумаги, папки, какие-то справки.
– Садись. Чай будешь?
Я отказался, разулся и сел на табурет. Он сел напротив.
– Я муж Галины.
– Знаю. Она говорила.
– Зачем тебе все это?
Он посмотрел на меня. Глаза усталые.
– Мне это не нужно. Мне просто страшно. Я двадцать лет жил один. Никого не было. А тут дом под снос. Я растерялся. Галина случайно увидела меня в магазине. Я не просил ее помогать. Она сама предложила. Я не отказывался. Мне некому больше позвонить.
– Ты ее любишь?
Он долго молчал. Потом сказал:
– Я не знаю, что это теперь значит. В нашем возрасте. Я просто рад, что она рядом. Она мне как… не знаю. С ней не так пусто. Я не претендую на нее. Понимаешь? Я просто хочу, чтобы она приходила. Иногда. Поговорить. Вспомнить. Я не разрушу вашу семью. Мне некуда идти.
Я смотрел на него и видел не соперника, а уставшего человека. Он не притворялся. Ему действительно было страшно.
– Давай так. Я помогу тебе с документами. Мы вместе съездим в МФЦ, в архив. Ты получишь квартиру. А потом ты оставишь Галину в покое.
Он посмотрел на меня.
– А если она сама захочет приходить?
– Тогда это будет ее решение. Но ты не будешь ее звать.
Он согласился. Мы стали ездить вместе. Я брал отгулы на работе. Мы сидели в очередях, заполняли заявления. Галина не знала. Я ей не сказал. Она продолжала ходить к нему, но реже. Я видел, что она мечется. Однажды она спросила, почему я стал таким спокойным. Я сказал, что все нормально. Она не поверила.
Через месяц Дмитрий получил извещение о новой квартире. Я поехал с ним смотреть. Квартира была на окраине, но нормальная, светлая. Он ходил по комнатам, трогал стены. Потом сел на подоконник и заплакал. Я стоял рядом. Не знал, что сказать.
– Спасибо. Я не ожидал.
– Живи. Только Галину не трогай.
Дома я рассказал Галине. Она выслушала. Молчала, не поднимая глаз. Потом сказала:
– Ты сделал это для меня?
– Для нас.
Она подошла, обняла.
– Прости меня.
– Я прощаю. Но забыть не могу.
Она заплакала.
Прошло еще две недели. Она перестала ходить к Дмитрию. Он не звонил. Однажды я встретил его в магазине. Он был с сумками. Сказал, что переехал, что все нормально. Спросил, как Галина. Я сказал, что хорошо. Он кивнул и ушел. Больше я его не видел.
Но между мной и Галиной что-то изменилось. Мы остались вместе. Я стал замечать, что она иногда сидит и молчит. Я не спрашиваю, о чем. Я знаю. И она знает, что я знаю. Мы не говорим об этом. Просто живем дальше. Как два человека, которые через это прошли и остались вместе. Только осадок остался. Он не уйдет. Я это понимаю. И она понимает.
Иногда я думаю: а если бы я тогда не поехал к нему? Если бы устроил скандал, запретил, поставил ультиматум? Может, она ушла бы к нему? Или осталась бы, но с обидой? Я не знаю. Я сделал так, как сделал. И теперь живу с этим.
«Позорище в рваных сапогах», — бросила золовка на людях. А через месяц именно в этих сапогах я зашла в банк и закрыла её кредит