Платье я достала из пакета в понедельник утром. Валя оставила его в прихожей рано, когда я ещё спала, и ушла на работу. Развернула на диване – и первое, что бросилось в глаза, было большое тёмное пятно на подоле, справа, почти у самого края.
Я подумала сначала, что это тень, повернула к окну, но нет. Пятно въелось в ткань, края неровные – видно, что пролили и пытались затереть салфеткой. Рядом с пятном я заметила распоротый боковой шов – сантиметров десять, не меньше.
Я села на диван рядом с платьем и сидела так, наверное, минут десять. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей. За окном была обычная утренняя жизнь двора – кто-то выгуливал собаку, женщина с сумками шла к подъезду, дворник подметал асфальт. Всё было как всегда, и только у меня на диване лежало то, что лежало.
Это было не просто платье. Я купила его в феврале, за три месяца до Катиной свадьбы. Тёмно-синее, из плотного крепа, с кружевной вставкой на груди и мелкой вышивкой по подолу. Не самое дорогое в мире, но для меня – сорок пять тысяч, которые я собирала почти год, откладывая с зарплаты заведующей аптекой. Я мерила его три раза, прежде чем решилась.
Продавщица всё уговаривала:
– Берите, берите, на свадьбу дочери один раз в жизни.
Катя вышла замуж в мае. Я надела платье только один раз – на свадьбу. Потом постирала вручную, повесила в чехол, и оно висело в шкафу до сентября.
Валя позвонила в конце сентября. Мы дружили с восьмого класса, сорок лет уже. Она работала парикмахером, снимала маленькое помещение в подвале на Красноармейской. Стригла своих постоянных клиенток, и на жизнь ей хватало, но не больше. Жила одна, с мужем развелась давно, дочь выросла и уехала в другой город.
– Ника, – сказала она в трубку. – У меня проблема.
Я как раз закрывала смену, считала выручку. В аптеке было тихо, только холодильник гудел в углу.
– Что случилось?
– У Светки свадьба. Ну, у племянницы. Через две недели. А мне, понимаешь, и надеть нечего. Совсем нечего, Ника. Я в том году выбросила своё единственное приличное, оно мне стало велико. А новое покупать – сам понимаешь, какие сейчас цены. Я думала, может, у тебя есть что-нибудь? Ты же на Катину свадьбу покупала.
Я замялась. Платье было дорогое, я к нему относилась бережно. Но с другой стороны – сорок лет дружбы. Валя в девяносто восьмом году, когда я разводилась с Толиком, ночевала у меня, возила Катю в садик, когда у меня были смены. Мы вместе пережили и её развод, и мои трудные времена, и её переезды с одной съёмной квартиры на другую. Как я могла отказать?
– Приезжай, – сказала я. – Посмотришь.
Она приехала в субботу. Примерила – село как влитое, как на неё шили. Она долго крутилась перед зеркалом, поправляла кружево на груди, потом обернулась ко мне, и я увидела в её глазах то, чего не видела давно – радость. Настоящую, не наигранную.
– Ника, – сказала она. – Ну можно?
– Конечно. Только осторожно, Валя. Оно мне дорого.
– Да что ты, – махнула она рукой. – Я аккуратно. Я его верну, как новое.
Она забрала платье в тот же день. А вернула через две с небольшим недели.
Я позвонила ей в обед. Она как раз заканчивала с клиенткой, слышно было, как гудит фен.
– Валя, я платье посмотрела.
– А, – сказала она как-то легко. – Ну как оно?
– Валя, там пятно. Большое. И шов распорот на боку.
Пауза. Фен загудел тише.
– Какое пятно?
– Тёмное. На подоле. И шов. Ты что, не видела?
– Не знаю, – сказала она. – Может, это ещё до меня было? Я не заметила.
– До меня его не было. Я его в мае надевала, оно было чистое. Я его сама стирала и в чехол вешала.
– Ну, Ника, – она вздохнула. – Может, там что-то капнуло. Я не помню. У Светки на свадьбе было много народу, там всякое могло случиться.
– Валя, – сказала я. – Что значит – могло случиться? Я тебе дала платье, ты мне его вернула испорченным.
– Оно не испорченное. Пятно можно вывести. Ты отнеси в химчистку.
– Хорошо, – сказала я. – Я отнесу.
В химчистку я поехала в среду, после смены. Принял мужчина в очках на шнурке. Он долго рассматривал пятно через лупу, потом шов. От него пахло чем-то химическим, и в помещении было душно.
– Пятно от соуса, скорее всего, – сказал он. – Или от сока. Тёмное, въевшееся. Поздно выводить. Можно попробовать, но гарантии никакой. Ткань деликатная, если переусердствовать – поползёт.
– А шов?
– Шов – ерунда. Зашить можно. Но пятно… – Он покачал головой. – Я бы не советовал. Только хуже сделаете.
– Что же делать?
– А что делать. Ничего не делать. Носить как есть или списать.
Я забрала платье. Заплатила за осмотр двести рублей. Вышла на улицу, постояла у входа. Мимо шли люди, кто-то с сумками, кто-то с телефоном у уха.
Я позвонила Вале вечером. Рассказала про химчистку. Валя помолчала, потом сказала:
– Ну, Ника, я не знаю. Это же не я. Понимаешь? Я не специально. Это случайность.
– Валя, я понимаю, что не специально. Но платье стоит сорок пять тысяч. Я его надевала один раз.
– Сорок пять? – переспросила она. – Ника, у меня таких денег нет. Ты же знаешь.
– А у меня есть? Я его год собирала.
– Ну, я не знаю, – сказала она. – Может, ты его продашь? Всё равно ведь не носишь.
Я не сразу нашлась, что ответить. Продать платье с пятном. Кому.
– Валя, – сказала я. – Я тебе не о продаже говорю. Я тебе говорю – ты взяла, ты испортила. Давай хотя бы двадцать тысяч.
– Двадцать? – она как-то сразу напряглась. – Ника, ты что? Я тебе не чужая. Мы сорок лет дружим. А ты из-за какого-то пятна…
– Это не какое-то пятно. Это платье за сорок пять тысяч.
– Ну и что. Значит, я теперь тебе двадцать тысяч должна? За то, что в гости сходила? Ника, это не по-людски.
– А по-людски – вернуть испорченное и делать вид, что ничего не было?
– Я не делаю вид. Я просто говорю, что не могу. У меня нет таких денег. И вообще, если бы ты не хотела давать, не давала бы.
Я услышала главное. Если бы не хотела – не давала бы.
– Хорошо, – сказала я. – Я тебя услышала.
– Ника, ну ты чего. Ну прости. Ну я не знаю, что сделать.
– Ничего не надо, – сказала я. – Правда, ничего.
Катя позвонила мне в четверг вечером, как обычно, спросить, как дела. Я рассказала про платье. Она долго молчала.
– Мам, – сказала она наконец. – Я не понимаю. Ты ей дала платье, которое ты год собирала. Она его вернула испорченным. И теперь говорит, что это не её проблема?
– Ну, не то чтобы говорит…
– Мам, не оправдывай её. Сколько вы дружите?
– С восьмого класса.
– Вот именно. С восьмого класса. И за сорок лет она не нашла двадцати тысяч, чтобы загладить свою вину?
– Катя, у неё правда нет денег.
– У неё есть деньги. Она недавно за границу ездила.
Я не знала, что она ездила за границу. Валя не говорила.
– Ну, может, это было давно.
– В августе, мам. Она мне сама говорила. Привезла мне магнитик.
Я ничего не ответила. Было неприятно. Может, меня и не обманули. Может, Валя просто не считала нужным говорить.
– Мам, – сказала Катя. – Ты только не подумай, что я лезу не в своё дело. Но если она так себя ведёт, может, и не нужна тебе такая подруга?
– Катя, – сказала я. – Это не так просто.
– Я знаю. Но всё равно.
В пятницу я пошла к портнихе. Нашла по объявлению в подъезде – женщина с волосами, собранными в пучок, шила на дому. Она посмотрела на платье, пощупала ткань.
– Пятно не вывести, – сказала она. – Я тебе это сразу скажу, чтобы ты не надеялась. Можно зашить шов, можно даже попробовать замаскировать – вышить что-нибудь поверх, но это будет видно. Дорого и всё равно видно.
– А если просто зашить?
– Зашить можно. Тысячи полторы. Но пятно останется. Будешь носить – все будут видеть.
Я забрала платье. Дома повесила его на спинку стула и села напротив. Смотрела на него и понимала, что уже ничего не исправить.
В субботу я достала большую картонную коробку, которая лежала у меня на антресолях. Застелила её бумагой, сложила платье – аккуратно, как складывала всегда. Пятно теперь было видно ещё лучше, тёмное, расплывшееся. Я положила сверху листок, который написала ещё утром.
‘Валя. Я возвращаю тебе платье. Оно мне больше не нужно. Ника.’
Больше я ничего не написала. Долго думала, что написать, но не придумала. Слова казались или слишком обидными, или слишком мягкими. А это – ни то, ни другое. Просто факт.
В понедельник я отнесла коробку на почту. Отправила посылкой, с уведомлением. Написала её адрес, свой обратный. Заплатила двести восемьдесят рублей за отправку. Это были последние деньги, которые я на неё потратила.
Валя позвонила в среду. Я не взяла трубку. Потом ещё раз, в четверг. Потом написала: ‘Ника, ты что, обиделась? Ну прости. Давай поговорим.’
Я прочитала и не ответила. Не потому, что хотела её наказать. А потому, что не знала, что сказать. Всё, что я могла сказать, я уже сказала. А она не услышала.
Через неделю позвонила её дочь. Из другого города, я её почти не знала. Сказала, что мама переживает, что мама не спит, что я поступаю жестоко.
– Она вам рассказала, что было? – спросила я.
– Рассказала. Что она взяла у вас платье, а вы теперь требуете денег.
– Я не требую денег. Я вернула ей платье.
– Ну да, – сказала она. – С пятном. Зачем?
– Затем, что оно её. Раз она его испортила, пусть оно будет у неё. Мне оно не нужно.
Дочь Вали помолчала и положила трубку. Больше она не звонила.
Валя пришла в субботу. Я как раз мыла посуду после обеда. Звонок в дверь был резкий, настойчивый. Я открыла и увидела её на пороге – в куртке, с сумкой, с коробкой в руках. Той самой коробкой.
– Ника, – сказала она. – Что это значит?
– Ты получила посылку.
– Получила. Зачем ты это сделала?
– Потому что платье твоё. Ты его испортила, значит, оно твоё.
Она стояла, переминаясь с ноги на ногу. В подъезде было прохладно, тянуло сквозняком.
– Можно войти?
Я отступила. Валя сняла обувь в прихожей и прошла на кухню. Села на табуретку, поставила коробку на стол. Я осталась стоять.
– Ника, ну зачем так-то? – сказала она. – Мы же не чужие.
– Я тебе то же самое могу сказать.
– Ты из-за платья так?
– Это не просто платье. Это платье за сорок пять тысяч, которое я тебе дала по-дружески.
– Ну, по-дружески, – она усмехнулась. – А теперь что? Чужими будем?
– Я не знаю, – сказала я. – Я просто не понимаю, Валя. Ты вернула мне испорченное платье и даже не извинилась. Ты сказала, что я сама виновата. Что если бы не хотела – не давала бы.
– Я не так сказала.
– Ты так сказала. Я слышала.
Она помолчала. Посмотрела на коробку.
– Ну, хорошо. Извини. Я извиняюсь. Тебе легче стало?
Я не ответила. Потому что не стало легче. Потому что извинение было не про то.
– Ника, ну что ты молчишь? Я же извинилась.
– Валя, – сказала я. – Ты извинилась, потому что я тебе не звоню. А не потому, что тебе стыдно.
– С чего ты взяла?
– Потому что ты за месяц ни разу не позвонила сама. Ни разу не спросила, как я. Ты просто ждала, когда я забуду.
Она встала. Взяла коробку.
– Значит, так. Я тебя услышала.
– Вот и хорошо.
Она пошла к двери. В коридоре обулась и обернулась.
– Знаешь, Ника, я всегда думала, что ты добрая. А ты, оказывается, обидчивая.
– Может быть, – сказала я. – А ты, оказывается, не умеешь отвечать за свои поступки.
Она хлопнула дверью. Я осталась стоять в коридоре. Слышала, как стучат её каблуки по лестнице. Потом всё стихло.
Я вернулась на кухню, села на табуретку, где она только что сидела. На столе остался светлый след от коробки. Я вытерла его тряпкой.
Через месяц я встретила в аптеке Машу, нашу общую с Валей знакомую. Она пришла по делам. Увидела меня, обрадовалась.
– Ника! А мы с Валей тебя вспоминали. Ты что, не общаешься с ней?
– Не общаюсь.
– А что случилось?
Я не стала рассказывать. Сказала только, что так вышло.
– Жалко, – сказала Маша. – Валя, кстати, платье новое купила. Красивое такое, в цветах. Говорит, дорогое.
Я кивнула. Ничего не сказала.
Иногда я думаю: может, надо было промолчать. Проглотить, как я многое глотала за сорок лет. Может, дружба дороже сорока пяти тысяч? Но я вспоминаю её слова – ‘если бы ты не хотела давать, не давала бы’ – и понимаю, что дело не в деньгах. Дело в том, что она даже не попробовала понять.
Я до сих пор иногда вижу её на улице – издалека. Она не подходит, и я не подхожу. Мы просто проходим мимо, как чужие.
А платье… Я иногда думаю, где оно сейчас. Валяется ли в её шкафу, или она его выбросила. И что бы я почувствовала, если бы увидела его на ком-то. Наверное, ничего. Наверное, уже всё равно.
Но когда я вспоминаю, как она в первый раз примерила его, как крутилась перед зеркалом и улыбалась… Мне всё ещё жалко. Не платье. Её. Ту, которой она тогда была.
Почему КрАЗ-255 шоферы в СССР считали очень опасным