Свекровь привезла в их двушку тётю, её дочь с мужем и двоих детей, даже не спросив. Вера вернулась с работы и увидела чужие сумки в прихожей. Через сутки она сделала то, чего от неё никто не ждал.
Телефон зазвонил в начале девятого, когда Вера стояла в очереди за хлебом. Номер был свекровин. Она сбросила, потом передумала и перезвонила прямо у прилавка, чувствуя, как за спиной тяжело вздыхает женщина с тележкой.
– Верочка, мы уже на вокзале, – сказала Людмила Петровна так, будто сообщала прогноз погоды. – Ты будешь дома?
– Какой вокзал? – спросила Вера.
– Наш, калужский. Мы с Тамарой и Аллочкой. Ты же помнишь Аллочку? Она с мальчиками.
Вера не помнила. Точнее, помнила фотографию на холодильнике у свекрови: девочка с бантами, лет двенадцать назад. Аллочке теперь было за сорок, мальчикам лет по десять и по шесть, а мужа её, по словам Дениса, видели только на свадьбе.
– Людмила Петровна, а Денис знает?
– Денис? Денис в курсе. Он сам предложил, чтобы они у вас пару дней. У них там ремонт, потолок обвалился.
Вера посмотрела на хлеб в руке. Батон был тёплый, пах дрожжами и немного пригорел снизу.
– Понятно, – сказала она и больше ничего не добавила.
Дома Дениса не было. Он написал в восемь: «Мама звонила, я не успел предупредить, прости». Вера перечитала сообщение дважды. Слово «не успел» стояло как-то неловко, будто его вставили в последний момент.
В прихожей её встретили чужие сумки. Три штуки, одна на колёсах, пахнущая сыростью. Мальчишеские кроссовки валялись под вешалкой носками вверх. В зале на её диване уже лежала Тамара, в очках, с пультом, и смотрела какой-то сериал без звука.
– Ой, Верочка! – Тамара приподнялась, поправила халат. – Ты извини, мы без предупреждения. Людмила Петровна сказала, у тебя тут места много.
– Места, – повторила Вера.
Она прошла на кухню, поставила батон на стол и открыла холодильник. Там лежала курица, которую она купила на выходные. Курицы не было. Вместо неё стояла кастрюля с чем-то красным и банка сметаны без крышки.
Она закрыла холодильник. Постояла. Потом открыла снова, достала сметану и поставила обратно, крышкой вверх, как было.
Вечером, когда все уснули, или сделали вид, что уснули, Вера сидела на кухне одна. Свет включать не стала. Фонарь с улицы ложился на линолеум полосами, и в этих полосах стояла её чашка, та самая, с отбитым краем, которую она пила каждое утро пятнадцать лет.
Денис пришёл поздно, пахнущий улицей и чужим табаком. Разулся в коридоре, стараясь не шуметь, и остановился в дверях кухни.
– Ты чего в темноте?
– Думаю.
– О чём?
– О том, что ты мог позвонить мне сам. До того, как твоя мать села в поезд.
Денис потёр лоб. Он всегда так делал, когда не хотел отвечать сразу.
– Вер, ну что такого? Пару дней. Они же не чужие.
– Они не чужие. Поэтому и спрашивают меньше.
– Ты преувеличиваешь.
Она не стала спорить. Встала, включила чайник, и в тишине он загудел так громко, что оба посмотрели на него, как на постороннего.
Утром Вера проснулась в половине шестого, как обычно, и лежала, глядя в потолок. Денис спал на спине, приоткрыв рот. В зале кто-то кашлял, и мальчишка спросил сонным голосом, можно ли включить телевизор.
Она встала тихо. Оделась. Умылась холодной водой так, что заломило зубы. Потом достала из шкафа дорожную сумку, ту, с потёртой ручкой, которую покупала на море пять лет назад, и поставила у двери.
Сначала в неё легли документы, зарядка, два свитера. Потом она остановилась и долго смотрела на полку с книгами. Взяла одну, открыла, закрыла. Положила обратно. Взяла другую, ту, с надписью от подруги. Эту положила в сумку.
На кухне она села за стол и вырвала листок из блокнота, который лежал рядом с телефоном. Ручка не писала, пришлось нажимать сильнее, и буквы выходили продавленными, будто тонким ножом.
«Я поехала к Ларисе. Надолго, не знаю насколько. Денис знает, что я сказала, но не знает, что я решила. Суп в холодильнике, курица в морозилке, если кто-то хочет готовить. Ключ оставлю у соседки, тёти Нины, на третьем. Прошу не звонить с вокзала и не присылать мне фотографии мальчишек. Вера».
Она перечитала записку. Потом вычеркнула последнюю фразу, а потом написала её заново, потому что без неё записка казалась злее, чем она была.
Положила листок на стол, рядом с чашкой. Кольцо от кофе на её краю было давнее, почти стёртое. Вера провела по нему пальцем и поняла, что это единственное, что здесь её.
В дверях она задержалась. Из зала донёсся храп, потом тихий смех Тамары, потом голос Людмилы Петровны: «Ну пусть спит, устала с дороги».
Вера вышла в подъезд, придержала дверь плечом, чтобы не хлопнула. На лестнице пахло краской и кошками. Внизу, у почтовых ящиков, стояла тётя Нина в халате и смотрела на неё так, будто давно ждала.
– Уезжаешь? – спросила она.
– Уезжаю.
– Надолго?
Вера подумала. Она не знала ответа. Знала только, что ключ сейчас будет у этой женщины, а записка на столе будет читаться первой, когда кто-нибудь проснётся.
– Пока не знаю, – сказала она. – Скажете Денису, что я в порядке?
Тётя Нина кивнула и протянула руку. Ключ был тёплый, будто его долго держали в кармане.
На улице было сыро и серо, моросил мелкий дождь, которого почти не было видно, только чувствовалось на лице. Вера поправила ремень сумки и пошла к остановке. Автобус подходил, она слышала, как он разгоняется за углом.
Дома, на столе, остывала чашка с отбитым краем. Записка лежала рядом, придавленная солонкой, чтобы не сдуло сквозняком из форточки. Проснётся ли кто-то первым, и что он подумает, когда прочтёт слова «не присылать фотографии», Вера уже не могла знать. Автобус тронулся, и за стеклом поплыли мокрые деревья.
– Квартиру мы перепишем на Коленьку. А вы на съем переберетесь, – ласково пропела свекровь, осматривая мою квартиру