Брат мужа въехал «на месяц-два» и остался на полгода. Когда срок его регистрации подошёл к концу, Галина получила из суда четырнадцать страниц, в которых её двенадцать лет брака были поделены как буханка хлеба.
Эдуард третий раз за вечер переставил ботинки с коврика в угол прихожей, словно примерялся к месту. Руслан этого не замечал.
Галина стояла в дверях кухни с полотенцем на плече и смотрела на эти ботинки. Сорок пятый размер, подошва стёрта с внешнего края, в шнурках застряла сухая травинка из какого-то другого города. От них пахло мокрой кожей и дорогой.
— Ты ведь не против, — сказал Руслан в сторону вешалки. — Эдик ненадолго. Месяц, максимум два.
— Я ещё ничего не ответила.
— Потому что отвечать нечего. Брат же.
Он улыбнулся той улыбкой, которую она знала двенадцать лет: чуть вбок, одним углом рта, будто просил прощения заранее. Эта улыбка работала на свекровь, на соседей, на инспекторов ГИБДД. Когда-то работала и на ней.
Эдуард вышел из ванной, вытирая голову полотенцем с жёлтой каймой. Тем самым, которое Галина держала для дочери. Худой, жилистый, на пять сантиметров выше брата, с залысинами у висков и тёмной родинкой над левой бровью, он нёс телефон экраном вниз. Так держат не вещь. Так держат секрет.
— Галь, спасибо, что пускаешь, — сказал он. — Я тихий. Вы меня и не услышите.
— Полотенце повесь на сушилку. Оно дочкино.
— Ой, извини. Не знал.
Он повесил. Криво, одним краем на другой. Когда он отвернулся, Галина поправила.
Ужинали вчетвером. Полина вышла из своей комнаты на запах жареной картошки, остановилась на пороге и посмотрела на дядю с вежливой настороженностью одиннадцатилетнего человека, который уже научился читать взрослых.
— Это дядя Эдик, — сказал Руслан. — Ты его маленькой видела.
— Я помню. Он мне подарил зайца без уха.
— Зайца? — Эдуард засмеялся. — Никакого зайца не помню.
— А я помню, — сказала Полина и села на своё место, подальше от него.
Галина положила ей картошки. Рука двигалась сама, а взгляд всё время возвращался к мужу. Руслан ел быстро, не поднимая головы, и это была ещё одна его особенность: когда он знал, что поступает нехорошо, у него появлялся отличный аппетит.
— Ему нужна регистрация, — сказал он, дожевав. — Для работы. Склад на Промышленной, без бумажки не берут. Временная, на полгода. Съездим в МФЦ, ты подпишешь согласие, и всё.
— Почему моя подпись?
— Квартира на двоих. Закон такой.
— А если через полгода он не съедет?
— Галя. — Руслан отложил вилку. — Это мой родной брат. Не человек с улицы.
Она хотела ответить, что человека с улицы как раз проще попросить на выход. Не ответила. Эдуард в этот момент разглядывал кухонный гарнитур, оглаживая взглядом каждую дверцу, как оценщик.
Ночью Галина лежала и слушала, как за стеной раскладывают диван. Скрип пружин, глухой стук, потом кашель. Она смотрела на трещину в потолке, которую они давно собирались заделать, и думала, что чужой человек в квартире слышен даже сквозь бетон. Не шумом. Присутствием.
Руслан спал лицом к стене. Спина у него была тёплая и совершенно закрытая.
— Ты спишь? — спросила она.
— Сплю.
— Два месяца, Руслан. Ты обещал.
— Обещал, обещал. Не начинай.
Она не начала. Она встала, прошла босиком на кухню и достала из шкафа над плитой белую кружку с отбитой ручкой. Пила из неё только по ночам. Ручку Руслан отбил в первый месяц после переезда, и тогда она сказала: не выбрасывай, склеим. Не склеили.
В МФЦ пахло линолеумом и мокрыми зонтами. Талон у Галины был с буквой «Б», и номер не называли двадцать минут.
— Паспорта, — сказала женщина за стеклом, не поднимая глаз. — Оба собственники? Согласие на регистрацию по месту пребывания. Срок какой?
— Шесть месяцев, — ответил Руслан.
— Подпись вот здесь и вот здесь.
Галина взяла ручку, привязанную к стойке жёлтым шнурком, и вдруг заметила, что пальцы не дрожат. Странно. Обычно руки узнавали обо всём раньше головы. Подпись вышла ровной.
— Пребывание до пятнадцатого марта, — сказала женщина и подвинула ей копию. — Дальше только по новому заявлению.
— Не понадобится, — сказал Руслан.
Дома Галина сложила копию вдвое и вложила в тетрадь. Клетчатую, в коричневой обложке, с подклеенным корешком, девятую по счёту. Тетради она вела с первого платежа по ипотеке: каждая покупка дороже пятисот рублей, дата, сумма, чем платили, чек приклеен канцелярским клеем. Руслан звал её бухгалтером и смеялся. Сначала по-доброму.
Осень прошла так, как проходит затяжной насморк: вроде не болезнь, а жить мешает. Эдуард оформился на склад, продержался три недели и вернулся с рассказом про начальника-самодура. Диван в гостиной больше не складывали. На нём лежали его свитера, зарядка, пакет с сушёной рыбой, и всё это пахло табачным дымом с балкона.
— Галь, а ты суп сегодня варишь? — спрашивал он из комнаты, не отрываясь от телефона. — Не из пакета? А то я с утра не ел.
— Хлеб в хлебнице.
— Да я так, на всякий случай.
За всю осень он принёс только пачку печенья и выложил её на стол с видом человека, внёсшего пай.
Галина записала в тетрадь: «Продукты на четверых, 6 840». Строчкой ниже, мелко, добавила: «Эд не принёс ничего». Потом зачеркнула. Не по-людски как-то. Но чек приклеила.
— Дорогая кухня-то? — спросил Эдуард в конце ноября, проводя пальцем по столешнице. — Фасады не простые.
— Нормальная.
— Ну сколько? Я матери тоже хочу сделать, присматриваюсь.
— Спроси у Руслана.
— Спрашивал. Он говорит, у тебя какая-то тетрадка с копеечками.
Это было неприятно. Так неприятно, будто кто-то заглянул в ящик с бельём. Она ничего не ответила и ушла встречать Полину из школы, хотя Полина вполне могла дойти сама.
В декабре дочь сказала за ужином, ковыряя вилкой гречку:
— Дядя Эдик фотографировал нашу ванную.
— Мало ли зачем, — сказал Руслан.
— Я умывалась. Он встал в дверях и снял плитку. Потом снял сантехнику. Потом сказал, что ничего не снимал.
— Полина, — сказала Галина.
— Я просто говорю, что помню.
Руслан посмотрел в тарелку. Эдуард посмотрел в окно. Галина посмотрела на них обоих и ничего не поняла, но под рёбрами что-то сдвинулось. Нутром почуяла. Только не знала ещё, на что именно.
В январе Руслан стал задерживаться. Она видела из кухонного окна, как его машина въезжает во двор, встаёт под фонарём, и ничего не происходит. Фары гаснут. Силуэт за стеклом не двигается. Двадцать минут, иногда сорок. Потом хлопает дверь, и через две минуты он уже в прихожей, с лицом, которое успели разгладить.
— Пробки, — говорил он.
— Конечно.
В феврале он сказал, что поживёт у матери. Стоял в дверях спальни с сумкой, и сумка была собрана ещё до того, как он решился заговорить.
— Мне надо подумать, Галь. Я не ухожу. Я просто отхожу.
— Далеко отходишь? Мать в другом городе.
— Два часа на машине. Это не далеко.
— А Эдик?
— Что Эдик. Его срок до марта. Потерпи.
Она потерпела. Стояла у окна, пока машина не вывернула со двора, и только потом заметила, что в пальцах зажато кольцо. Сняла, сама не поняла когда. Положила на край раковины, и оно лежало там, как будто кто-то оставил его и не вернулся. Руки уже привыкли без него.
Извещение лежало в почтовом ящике между рекламой пиццерии и квитанцией за домофон. Жёлтый бланк, штамп «Заказное», а внизу мелко: «районный суд». Галина прочитала это, стоя на площадке с пакетом молока и творога в левой руке, и пакет почему-то стал тяжёлым.
На почте было людно. Очередь двигалась рывками, как мокрая верёвка. Пахло клеем, картоном и сырыми пальто, а девушка с длинной косой впереди громко спорила про индекс.
— Следующий! Фамилия? — Оператору было лет двадцать пять, на бейдже значилось «Валя». — Паспорт. Расписываемся тут и тут.
Конверт был плотный, белый, с синим штампом. Тяжесть в нём была не письменная, а бумажная: много листов, скреплённых степлером. Галина вышла на крыльцо, села на низкий парапет, не обращая внимания на мартовскую слякоть, и надорвала край.
«Исковое заявление». «Истец: Руслан». «Ответчик: Галина». Своё имя в чужой строке она прочла дважды и всё равно не узнала.
Дальше шли пункты. Расторгнуть брак. Разделить совместно нажитое имущество: квартиру, автомобиль, накопительный вклад. Признать общим долгом супругов обязательство по расписке перед третьим лицом на два миллиона триста тысяч рублей и взыскать с ответчика половину. Третье лицо: Эдуард.
Она считала страницы. Четырнадцать. Считала потому, что цифры были единственным, что сейчас держалось ровно. Столько бумаги понадобилось, чтобы сказать: двенадцать лет можно разделить пополам, как буханку.
Мимо проехал автобус, обдав парапет водой. Она даже не отодвинулась.
Домой шла дворами. Четыреста метров, которые обычно занимали шесть минут, растянулись, потому что ноги не хотели идти ровно. В подъезде пахло жареной рыбой. На третьем этаже она остановилась перед собственной дверью и вдруг не смогла вспомнить, как держать ключ.
Эдуард сидел на кухне. На её сковороде шипела яичница, по телевизору шёл сериал, по столу рассыпалась шелуха от семечек. Он обернулся, улыбнулся и сразу погасил улыбку.
— Галь, ты чего такая? Пришло что-то?
— Ты знал?
— О чём?
— Эдуард.
Он убавил огонь под сковородой. Движение вышло слишком аккуратным, как у человека, который репетировал его заранее.
— Руслан говорил, что хочет всё решить по-людски, — сказал он. — Без подробностей. Я в ваши дела не лез.
— Расписка на два миллиона триста. Ты мужу давал такие деньги?
— Это между мной и братом.
— Это в моём иске, Эдик. Там моё имя.
Он снял сковороду с плиты и поставил на подставку. Пар поднимался над яйцами и закрывал его лицо.
— Я бы не стал так нервничать, — сказал он тихо. — Всё решаемо. Руслан тебя не обидит.
— Он уже обидел.
Она ушла в ванную и закрыла дверь на защёлку. Плитка над раковиной треснула ещё при прежних хозяевах, шов вокруг ванны потемнел от времени, а на полке стоял шампунь Полины с утёнком на крышке. Здесь не делали ремонта. Ни разу. Галина провела ладонью по холодной стене, и ладонь стала мокрой.
До конца срока Эдуарда оставалось три дня.
Нелли Аркадьевна принимала над аптекой, в кабинете, где пахло кофе и тонером. Они сидели за одной партой с пятого класса, и Нелли почти не изменилась: те же быстрые руки, та же привычка перебивать на третьем слове.
— Стоп. Давай по порядку. — Она листала иск, не читая, а выхватывая глазом куски. — Брак расторгается в суде, потому что у вас несовершеннолетняя дочь. Тут вопросов нет. Алименты на Полину, если что, четверть заработка. Дальше имущество.
— Что с пропиской? Он говорил, временная.
— Регистрация по месту пребывания не даёт ему прав на жильё. Ни метра, ни комнаты, ни угла. Срок кончился, ты как собственник не продлеваешь, и он обязан выехать. Это самое простое.
— А расписка?
Нелли подняла глаза. Взгляд стал внимательным, профессиональным.
— Расписка опасная. Знаешь, как это называют на практике? Дружественный долг. Брат даёт мужу в долг, муж пишет бумагу, и половину этой бумаги суд вешает на жену. Но есть нюанс. Долг общий, только если муж брал деньги на нужды семьи. И доказывать это должен тот, кто хочет его разделить.
— А если не докажет?
— Тогда долг остаётся на нём. Личный. — Нелли постучала ручкой по распечатке. — Теперь квартира. Куплена в браке, но первый взнос чем платили?
— Бабушкиной комнатой. Я продала её, она мне по наследству досталась. Взнос был миллион четыреста.
— Договор купли-продажи, свидетельство о наследстве, выписка о поступлении денег?
— У мамы что-то лежит.
— Забери всё. И чеки на ремонт, и выписки по карте. Всё, что показывает, откуда деньги пришли и куда ушли.
— Я записываю покупки, — сказала Галина.
— Что именно?
— Да так. Хозяйственное.
— Чеки собирай, — сказала Нелли и уже писала что-то в блокноте. — Хозяйственное потом покажешь.
Галина кивнула. Она ещё не знала, что это «потом» наступит ночью.
У матери пахло укропом и стиральным порошком. Фаина Андреевна, ростом метр пятьдесят восемь, с седыми волосами, убранными под гребень, лепила пельмени и не прерывалась, пока дочь рассказывала. Только руки ускорились. Тесто щёлкало о ладонь, как мокрые карты.
— Доченька, — сказала она, когда Галина замолчала, — я тебе тогда говорила: оформляй на себя.
— Мам, я тогда не думала.
— Вот и я про то.
Она вытерла руки о фартук, подошла к серванту, выдвинула нижний ящик и достала серую картонную папку с завязками. В папке лежали договор купли-продажи бабушкиной комнаты, свидетельство о наследстве и банковская справка с синей печатью.
— Копии я сняла ещё тогда, — сказала Фаина Андреевна. — Ты не просила. Но я подумала: мало ли.
— Ты у меня запасливая.
— Я у тебя мать. — Она придвинула папку. — Если надо, дачу продам. Мне её всё равно не поднять.
— Мам, нет.
— Ну, нет так нет. Ешь.
Телефон Галины загудел на столе. На экране высветилось «Тамара Ильинична». Она посмотрела на мать, мать посмотрела на неё, и Галина включила громкую связь.
— Галочка, милая, это я. Ты что же творишь? Руслан сам не свой, лежит, в потолок смотрит, ничего не ест.
— Тамара Ильинична, Руслан подал на меня в суд.
— Ну и что, что подал. Они, мужики, как дети. Ты же умница. Худой мир лучше доброй ссоры. Приезжай, поговорим, я пирог поставлю.
— Пирог не поможет.
— Не зли судьбу, Галочка. Судьба злых не любит.
Галина нажала отбой. Фаина Андреевна опустила пельмень в муку и спросила, не поднимая головы:
— Что она?
— Про пирог.
— Ну и пусть печёт.
В автобусе на обратном пути Галина смотрела в тёмное стекло, в котором плыло её собственное лицо, и вспоминала. Фирма Руслана закрылась осенью позапрошлого года. Четыре человека, установка окон, офис на первом этаже жилого дома. Он тогда пришёл домой, сел на край ванны и сказал: «Поставщикам отдам сам, разрулю». Она спросила: чем? Он ответил: деньги найдутся. И она не стала допрашивать, потому что допрашивать было страшно. А деньги нашлись. Откуда? Об этом она так и не спросила.
На остановке у аптеки её окликнула соседка снизу.
— Галочка, у вас там молодой человек с чемоданом внизу курит, — сказала она. — Это ваш родственник?
— Нет, — ответила Галина и сама удивилась, как легко это вышло. — Временный.
Эдуард не уехал ни в тот день, ни в следующий. На третье утро Галина вышла на кухню и увидела, что он сидит за столом одетый, с чашкой остывшего чая, а на подоконнике стоят две его сумки, пока ещё не его решением.
— Эдик, срок вышел.
— Руслан сказал, продлит.
— Подписи моей не будет.
— Галь, мне идти некуда.
— У тебя есть мать. У тебя есть брат, которому ты, судя по бумагам, дал два миллиона триста. Человек с такими деньгами без угла не остаётся.
Он поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то быстрое, затравленное, и сразу пропало.
— Ты же добрая, — сказал он.
— Я была удобная. Это разные вещи.
Он молчал так долго, что у неё затекли плечи. Потом встал, отнёс чашку в раковину, вымыл и поставил на сушилку. Это было странно: за полгода он не вымыл ни одной.
В прихожей он надевал ботинки долго, сидя на банкетке и вытягивая шнурки. Те самые, сорок пятого размера. Травинка в шнурке так и сидела с осени.
— Ты ещё пожалеешь, Галь, — сказал он, не поднимая головы. — Руслан не отступит. Он на тебя обозлился.
— За что?
— Я не знаю. Спроси у него.
Дверь хлопнула. Лифт загудел, поехал вниз. На коврике остался мокрый серый след от подошвы, и Галина стояла над ним, пока не почувствовала, что колени стали ватными. Потом принесла тряпку и вытерла. До блеска. Дольше, чем нужно.
Вечером Полина сидела на краю ванны, обхватив колени, и смотрела, как мать вынимает из пакета вещи.
— Дядя Эдик уехал?
— Уехал.
— Насовсем?
— Насовсем.
— А папа?
— Папа у бабушки.
— Мы будем тут жить? В этой квартире?
— Да, — быстро сказала Галина.
— Ты уверена?
— Нет.
Полина кивнула. Она не удивилась. Она вообще удивлялась редко, и поэтому каждый её вопрос звучал как проверка.
— Я не спрашиваю, что будет, — сказала она. — Я спрашиваю, будем ли мы тут. Это разные вопросы.
— Будем. Я постараюсь.
— Не обещай. Скажи, что постараешься.
— Я только что сказала.
— Ага. — Полина встала, поцеловала мать в щёку, быстро, как ставят штамп на конверт, и ушла к себе. В дверях обернулась: — У тебя ухо красное. Когда врёшь, оно всегда красное.
— Я не вру.
— Знаю. Поэтому и красное.
Галина осталась одна в ванной с мокрой тряпкой в руке. Из крана капало. Она слушала каждую каплю отдельно.
Руслан позвонил в дверь в воскресенье, в начале второго. Не открыл своим ключом, а позвонил, и этот короткий звонок сказал ей больше, чем любое слово: теперь он здесь гость.
Он стоял на площадке в тёмной куртке, небритый, с пакетом яблок в руке. Похудел. Скулы проступили, под глазами залегли серые тени, а на воротнике рубашки белел след от плохо смытого порошка. Такие вещи замечаешь, когда прожила с человеком столько лет.
— Можно?
— Проходи.
Он снял куртку, повесил, привычным движением поставил ботинки на коврик. Потом замер: на банкетке лежали Полинины сапожки, а его место у вешалки теперь занимал чужой зонт.
— Полина дома?
— У подруги. До вечера.
Он прошёл на кухню и сел на своё место, спиной к окну. Огляделся, как человек, который вернулся в школу через двадцать лет. Белая кружка с отбитой ручкой стояла на столе, и он посмотрел на неё дольше, чем на всё остальное.
На плите томился суп. Галина варила его по воскресеньям, не думая, на автомате, как дышала. Суп был готов. Ужин стоял на столе. И никто не пришёл. Так было в какой-то из недель, а сегодня пришёл.
— Садись, поешь, — сказала она, потому что руки сами достали тарелку.
— Не надо.
— Ты не ел, это видно.
Он взял ложку. Ел молча, наклонившись над тарелкой, и она отвернулась к раковине, чтобы не смотреть, как он водит хлебом по дну.
— Лавровый лист ты всё ещё кладёшь в самом конце, — сказал он.
— Он горчит, если варить долго.
— Я знаю.
Повисло молчание, густое, как пар над супом. Руслан отложил ложку и сложил руки на столе. Пальцы у него были красные от холода, суставы побелели.
— Галь, давай по-человечески.
— Ты подал иск, Руслан.
— Подал. Потому что иначе ты бы не села разговаривать.
— Я сидела полгода. Ты не разговаривал.
— Я не знал, как.
— Слово «Галя» ты знал. Остальное можно было добавить потом.
Он поморщился, будто она задела старую рану.
— Я устал, — сказал он тихо. — Столько лет всем должен. Тебе, матери, поставщикам, брату. Я хочу всё закрыть и начать с нуля.
— Закрыть за мой счёт.
— За наш.
— Ты написал расписку на два миллиона триста тысяч, Руслан. Я такой суммы даже в руках не держала.
— Ну… Эдик не против.
— Эдик не против чего?
Он не ответил. Провёл ладонью по столу, смахнул несуществующую крошку.
— Слушай, — сказал он. — Я предлагаю мир. Я отказываюсь от доли в квартире в пользу Полины. Квартира остаётся тебе и дочери, я съезжаю совсем и не претендую. А долг мы признаём общим и закрываем вдвоём. Платим Эдику по двадцать тысяч в месяц, ты половину, я половину. Лет пять, не больше. Без судов, без залов. Всё тихо.
Галина молчала. Она считала в уме: тысяча сто пятьдесят, делить на двадцать, сколько месяцев получится. Пятьдесят семь. Почти пять лет. Пять лет перед сном вспоминать эту сумму, пять лет не знать, что она вообще выплачивает.
— Тебе не придётся ходить на заседания, — добавил он. — Ты же терпеть не можешь это всё. Людей, бумаги.
— Откуда ты знаешь, что я терплю, а что нет?
— Я двенадцать лет…
— Не говори, сколько ты лет. — Она поставила чайник, потому что надо было поставить хоть что-нибудь. — Я подумаю.
— Когда?
— До вторника.
Он встал. В прихожей натянул куртку, и она заметила, что ботинки он надел, не расшнуровывая, как всегда делал в спешке. Постоял у двери.
— Яблоки на столе, — сказал он. — Полине.
— Передам.
— Ты изменилась.
— Нет, — ответила Галина. — Я просто перестала отвечать.
Когда дверь закрылась, она села на банкетку и долго смотрела на яблоки. Круглые, жёлтые, с красным боком. Купил где-то по дороге, не выбирал. Что делать с яблоками, которые принёс человек, подавший на тебя в суд?
Ночью она решила согласиться. Не потому что поверила. Потому что устала. Пять лет по двадцать тысяч казались почти милостью по сравнению с залом, судьёй, чужими людьми, перебирающими её жизнь.
Чтобы понять, потянет ли она эти платежи, Галина достала из шкафа тетрадь. Не последнюю, а ту, в которой лежала копия МФЦ: она вела бюджет только в ней, остальные хранила в коробке. Села за кухонный стол, налила в белую кружку воды из-под крана, поставила рядом и открыла.
Первая страница дала ровное, привычное чувство: клетки, цифры, красивый почерк, который она берегла, как мать берегла сервиз. Она листала назад, к прошлому лету, и вода в кружке дрожала от её дыхания.
«12 апреля. Смета, бригада Сергея. Кухня, пол в коридоре, окна. Итого 410 800. Чек и договор подклеены». Ниже, ровными строчками: «Карта Г., 330 000. Наличные Р., 80 800». Ещё ниже, рукой Руслана, которой он однажды ради шутки внёс запись: «Ванную на следующий год. Р.»
Галина перечитала строчку. Перечитала ещё раз. Потом перевернула страницу назад и нашла запись от десятого октября, за полгода до сметы. «Руслан сказал: фирма закрыта. Поставщикам отдаст сам. Спросила, чем. Сказал, найдётся».
Десятое октября. Дата в расписке стояла та же. Она помнила её из иска, потому что цифра зацепилась: десятого, в день, когда Руслан сидел на краю ванны.
В расписке значилось: «Деньги получены на ремонт кухни и ванной комнаты». А в тетради, в этот самый день, не было ни кухни, ни ремонта. Была закрытая фирма. И до первого разговора о смете оставалось шесть месяцев.
Чай в кружке уже перелился через край, она не заметила, когда долила. Вода подступала к краю, а потом пошла по столешнице, и Галина не сдвинулась с места.
Ремонт стоил четыреста десять тысяч, и она могла показать каждый рубль. Ванную не трогали, и это могла подтвердить сама ванная. Два миллиона триста тысяч просто не помещались ни в одну из квартирных стен.
Она закрыла тетрадь и положила на неё обе ладони. Бумага была тёплой, как будто успела согреться от долгого лежания.
В три часа ночи Галина набрала сообщение Нелли: «Ничего не подписывай без меня, да?» Стёрла. Написала другое: «Приеду завтра с тетрадью. С той самой».
Ответ пришёл в четыре. Нелли никогда не спала по-настоящему.
«Давно пора».
В мае зал на втором этаже пах нагретой пылью и казённой краской. Скамьи, как в старом автобусе, привинчены к полу. Секретарь печатала двумя пальцами и поглядывала на часы. Судья, женщина лет пятидесяти с очками на цепочке, листала дело с таким видом, будто читала не про чужие деньги, а про соседей по подъезду.
Галина сидела рядом с Нелли, положив ладони на колени. Пальцы тянулись к краю скатерти, но скатерти не было, был голый казённый стол, и пришлось сцепить их друг с другом. Через проход сидел Руслан в сером пиджаке, который она покупала ему к дню рождения его матери. Он ни разу не посмотрел в её сторону. Рядом устроился адвокат, молодой, с безупречно зачёсанными волосами, и Эдуард, бледный, с влажным лбом.
В коридоре, на подоконнике, Тамара Ильинична разливала чай из термоса и никого не угощала.
— Слушается дело по иску, — сказала судья. — Истец, поддерживаете?
— Поддерживаем, — ответил адвокат Руслана. — Прошу признать обязательство по расписке общим долгом супругов, поскольку денежные средства были получены в период брака и израсходованы на нужды семьи, а именно на ремонт жилого помещения.
— Ответчик?
Нелли поднялась.
— Возражаем в полном объёме. Расписка не подтверждена финансовой возможностью займодавца и не связана с нуждами семьи. Прошу приобщить тетрадь учёта семейных покупок с приложенными оригиналами чеков, договор подряда на ремонт и банковские выписки по карте ответчика.
— Тетрадь? — переспросила судья.
— Самодельный документ, — вмешался адвокат. — Не имеет доказательной силы.
— К каждой записи приложен первичный документ, — сказала Нелли. — Чек, договор или выписка. Тетрадь служит оглавлением. Суд может проверить любую строку.
Секретарь передала тетрадь судье. Та надела очки на переносицу и открыла наугад. Страницы шуршали, с корешка сыпались мелкие крошки старого клея. Судья задержалась на одной, моргнула, и что-то дрогнуло в углу её рта.
— «Продукты на четверых, шесть тысяч восемьсот сорок. Эд не принёс ничего», — прочитала она вслух. — Зачёркнуто, но читается.
В зале кто-то кашлянул. Эдуард опустил глаза. Галина почувствовала, как у неё краснеет ухо, и подумала о Полине.
— Продолжим, — сказала судья. — Третье лицо, подойдите. Эдуард, вы подтверждаете, что передали Руслану денежные средства по расписке?
— Подтверждаю.
— Когда и откуда у вас такая сумма?
Эдуард встал. Руки у него не находили места, и он засунул их в карманы, потом достал и сложил перед собой.
— Копил. Ну и продал кое-что.
— Что именно?
— Гараж. И долю в доме у матери в Кирове.
— Договоры купли-продажи есть?
— Остались дома.
— Суд ждал вас с ними, — сказала судья ровно. — По ходатайству ответчика запрошены выписки по вашим счетам за три года. Нелли Аркадьевна?
Нелли раскрыла папку.
— Из выписок следует, что остаток на счету третьего лица в октябре позапрошлого года составлял восемнадцать тысяч рублей. В течение месяца на счёт поступили семьсот тысяч от продажи гаража. Других крупных поступлений за весь период нет. — Она обернулась к Эдуарду. — Вопрос. Откуда взялся остальной миллион шестьсот?
Зал замер. Секретарь перестала печатать.
— Ну, — начал Эдуард. — Были накопления. Наличными.
— Вы работали на складе три недели.
— Раньше работал.
— Раньше вы работали в Кирове, где, по справкам о доходах, получали в среднем тридцать две тысячи в месяц. Простой подсчёт показывает, что за все годы вы не могли накопить такую сумму. Если только не держали её в матрасе.
— Эдик, — сказал Руслан.
— Истец, вас не спрашивали, — сказала судья.
Эдуард вынул руки и снова сложил их перед собой. Потом поднял голову и посмотрел на брата. Не на судью, не на Нелли, не на Галину. Долго.
— Я дал семьсот, — сказал он.
— Громче, — попросила судья.
— Семьсот тысяч. Я продал гараж и дал Руслану в долг, потому что он сказал: фирма горит, поставщики грозятся судом. Остальное он дописал сам. Сказал, что так надо, что я не потеряю. Что квартиру будем делить, и мне зачтётся.
— Что зачтётся?
— Мне обещали долю. Ну, деньгами. Что я получу своё.
— Эдик, ты что несёшь! — Руслан вскочил, и скамья позади него скрипнула. — Ты же сам предлагал!
— Истец, сядьте, — сказала судья громче. — Ещё одно слово без разрешения, и я удалю вас из зала.
Адвокат дёрнул Руслана за рукав. Тот сел. Лицо у него стало серым, как стена за его спиной, а на шее, над воротом рубашки, проступила красная полоса.
Нелли выдержала паузу ровно такую, какая нужна.
— Ваша честь, — сказала она, — разрешите задать вопрос истцу.
— Задавайте.
— Руслан, на какие нужды вы брали у брата семьсот тысяч?
Он молчал. Долго, мучительно долго. Адвокат шепнул ему что-то на ухо, но Руслан только мотнул головой.
— На фирму, — сказал он наконец. — Закрыть долги перед поставщиками.
— Это была ваша предпринимательская деятельность, которая к этому моменту уже прекратилась?
— Прекратилась.
— Кухня или ванная к тому моменту ремонтировались?
— Нет.
— Когда был составлен первый план ремонта?
— В апреле. Следующего года.
— Спасибо. — Нелли села. — Прошу приобщить фотографии ванной комнаты, сделанные на прошлой неделе. На них видно, что плитка и сантехника не менялись со времени покупки квартиры. А кухня, как подтверждает договор подряда, обошлась в четыреста десять тысяч восемьсот рублей, и ответчица оплатила из них триста тридцать со своей карты.
Судья медленно листала приложения. На каждой странице отдельно шуршал степлер, заскрипела чья-то скамья. Галина смотрела в окно, где на подоконнике с той стороны стекла сидел мокрый голубь и чистил перья. Очень старательно. Крыло за крылом.
— Заседание объявляется закрытым, — сказала судья. — Решение будет оглашено в установленный срок.
В коридоре было шумно. Люди собирались у дверей, шуршали пакетами, обсуждали чужую очередь. Галина стояла у окна, и пальцы наконец разжались сами. Она почувствовала, как возвращается кровь: сначала покалывание, потом тепло.
Руслан остановился в двух шагах. Тамара Ильинична вцепилась в его локоть и что-то говорила, но он не слышал.
— Ты знала про тетрадь? — спросил он.
— Ты сам сказал Эдику, что у меня там копеечки.
— Я думал, там рецепты. Ну, расходы по дому. Не думал, что…
— Двенадцать лет ты не открыл её ни разу.
— Ты никогда не просила.
Она посмотрела на него. На знакомую складку у рта, на седину у виска, которой раньше не было, на пятнышко от кофе на рукаве.
— Мне не нужно было просить, Руслан. Ты мог просто спросить.
Тамара Ильинична открыла рот, закрыла и отвернулась. Термос в её руках показался вдруг очень тяжёлым.
Решение огласили в июне. Нелли позвонила из зала, пока Галина стояла в очереди в аптеке, и она ответила, прижимая к груди пакет с каплями для Полины.
— Слушай внимательно, — сказала Нелли. — Расписку на два миллиона триста в общие долги не включили. Не доказано, что деньги брались на нужды семьи. Долг остаётся за Русланом, личный. Суд отдельно отметил: реальный размер займа подтверждён только в части семисот тысяч, и тот ушёл на закрытие обязательств фирмы.
— А квартира?
— Долю увеличили. Суд учёл, что первый взнос внесён деньгами от бабушкиной комнаты, документы у нас были идеальные. Твоя часть больше его, и Полина записана отдельно. Алименты ему назначены. Четверть заработка, как и говорила.
— Нелли.
— Что?
— Спасибо.
— Не мне. Тетради своей скажи. — Нелли чуть помолчала. — Я двадцать лет в этом деле, и знаешь, что самое надёжное? Не диплом и не связи. Женщина, которая приклеивает чеки.
Галина дошла до дома пешком. Взошла на третий этаж, остановилась перед своей дверью и достала ключ. Теперь он лёг в руку сразу, как будто всегда там жил. Замок она поменяла в пятницу, мастер взял тысячу двести. Она записала это в тетрадь и приклеила чек.
В прихожей было тихо. Пахло яблоками, которые так и стояли в вазе, постепенно сморщиваясь, и она всё не могла решиться их выбросить. Полина читала на диване, подтянув колени к груди. Подняла глаза, ничего не спросила, только внимательно посмотрела на мать, и в этом взгляде было всё.
— Мы остаёмся, — сказала Галина.
— Я слышала.
— От кого?
— Ухо больше не красное.
Галина села на банкетку, стянула туфли и вдруг почувствовала, что смеётся. Тихо, коротко, будто что-то давно натянутое наконец отпустили. Полина смотрела на неё с лёгким испугом, а потом улыбнулась тоже.
На телефон пришло сообщение от Руслана. Одна строчка, без точки в конце: «Полину можно в выходные». Галина прочитала его два раза. Потом написала: «Можно. Суббота, в двенадцать». Отправила и положила телефон экраном вниз. Не как секрет. Просто так.
Вечером она убрала со стола, вымыла белую кружку и поставила в шкаф дном вверх. Кольцо лежало на краю раковины там же, где она оставила его в феврале. Галина взяла его, повертела на свету, подержала на ладони. Потом открыла жестяную коробку из-под печенья, где хранились пуговицы, и положила кольцо между перламутровой и чёрной. Закрыла крышку. Не навсегда. Просто убрала.
Утром в прихожей она наклонилась над ковриком. Ни следа, ни серого пятна, ни травинки из чужого города. Только ровный тёмный прямоугольник резины.
Полинины сапожки стояли у стены, сдвинутые в угол, как будто просили прощения за то, что занимают место. Галина взяла их, повертела в руках и поставила на коврик. Ровно посередине. Туда, где им и было место.
Встав ночью попить воды, Жанна услышала разговор родителей мужа, а утром подала на развод