Вера вернулась из командировки и нашла в своей спальне чужие тапки и чужой платок на подушке. Свекровь решила всё без неё. Тогда Вера достала путёвку в санаторий и села составлять счёт по строкам.
В прихожей стояли чужие тапки. Серые, войлочные, с протёртой пяткой, и стояли они не у входа, а у самой двери спальни, носками внутрь, как у себя дома.
Вера поставила сумку на пол и услышала, как в комнате кто-то кашлянул. Негромко, виновато, так кашляют люди, которые не уверены, что имеют право здесь дышать.
Она приехала на сутки раньше. Командировка в Тверь закончилась быстрее, чем планировали, и Вера всю дорогу в электричке думала о том, как примет душ, ляжет на свою сторону кровати и проспит до полудня. Спальня была единственным местом в квартире, где она могла просто лежать. Не готовить, не отвечать, не подсчитывать, чего не хватает в холодильнике.
Дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина в байковом халате с мелкими синими цветочками, высокая, почти с Веру ростом, а Вера была сто шестьдесят восемь. Широкие ладони женщина прижимала к животу, как школьница, которую вызвали к доске.
— Ой, здравствуйте, — сказала она. — Вы, наверное, Верочка? А я Фаина. Мы тут вот… Зина говорила, что вы будете только завтра.
— Какая Зина? — спросила Вера, хотя уже знала.
— Зинаида Павловна. Свекровь ваша. Она меня на недельку, на глаза, к доктору. Вы не волнуйтесь, я тихонько.
За спиной у Фаины была видна кровать. Вера увидела и льняное бельё, которое мать подарила ей на тридцатилетие, и чужой цветастый платок на подушке, и стопку каких-то пакетов у тумбочки. Её подушка лежала в изножье. Сама подушка, а не наволочка. Как будто её убрали, чтобы не мешала.
— Понятно, — сказала Вера.
Она не закричала. Просто отнесла сумку в зал и села на диван, и в тишине стало слышно, как на кухне капает кран. Каплю за каплей, ровно, как метроном. Кран капал уже третий месяц, и никто не вызывал мастера, потому что у каждого была своя причина считать, что это не его забота.
Игорь пришёл в девятом часу. Сорок три года, сто восемьдесят два сантиметра, залысины от лба до макушки, и привычка трогать мочку левого уха, когда нечего сказать. Сейчас он трогал её уже в дверях.
— Ты рано, — сообщил он.
— Я заметила, что вы не ждали.
— Вер, ну мама попросила. Фаина ей какая-то двоюродная. У неё катаракта, в деревне очередь на год вперёд, а тут можно по полису, только надо обследоваться, ну неделя, не больше. Куда ей, в гостиницу?
— А мы куда?
— Мы в зале. Диван раскладывается. Это же временно.
— Игорь. Это моя спальня.
— Наша, — поправил он и тут же осёкся, потому что квартира была бабушкина, и оба это помнили.
Вера встала, пошла на кухню и налила воды в стакан. Вода подступила к самому краю. Она держала стакан двумя руками, как будто иначе не удержать, и смотрела, как по стенке ползёт капля.
— Почему ты не позвонил мне? Я могла сказать нет.
— Поэтому и не позвонил, — ответил Игорь тихо.
Он сказал это не со зла. Он сказал честно, и от этой честности стало хуже, чем от любого крика.
На следующий день после работы Вера открыла платяной шкаф в спальне, потому что нужна была чистая блузка. Фаина как раз уходила на процедуры и, смутившись, застыла посреди комнаты.
На полках, где раньше лежали Верины свитера, теперь висели чужие вещи. Две юбки, кофта с люрексом, шерстяные носки в рубчик. Верины свитера обнаружились в кладовке, в картонной коробке из-под телевизора, сложенные не по-людски, комом.
— Это Зинаида Павловна, — прошептала Фаина. — Она сказала, что вы согласны. Я бы сама никогда, мне и в чемодане удобно, да она сказала, мол, не стесняйтесь.
— Фаина Степановна, вы не виноваты.
— Я знаю, что мешаю.
— Нет. Вы не мешаете.
Вера сказала это и сама удивилась. Это была правда. Женщина с широкими ладонями и тихим голосом не мешала. Мешала другая, та, что сейчас гремела на кухне кастрюлями и напевала вполголоса.
Зинаида Павловна приехала без звонка, как приезжала всегда. Шестьдесят восемь лет, рост сто шестьдесят, седая стрижка под мальчика, густые чёрные брови, которые она не красила и не выщипывала. Ключи от квартиры лежали у неё в сумочке с прошлого ремонта, и Вера ни разу не нашла в себе сил попросить их обратно.
— А, пришла, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Садись, милая моя, борщ стынет. Я твой греческий кабачок выбросила, он уже подсох. Не знаю, зачем ты его держишь.
— Это цукини, Зинаида Павловна. Он лежал на балконе для рагу.
— Рагу… Лучше борща нет. Мужик должен есть горячее.
Свекровь повернулась, вытерла руки о Верин фартук, и Вера отметила, что на ней её же фартук, жёлтый, с ромашками. Он висел на двери кладовки, и теперь на нём были жирные пятна от борща.
— Вы Фаину в нашей спальне поселили без меня.
— Ой, начинается. Ты, Верочка, не нервничай, у тебя лицо пятнами идёт. Человеку помощь нужна. Не чужие, не на улице же ей ночевать. Чего ты, горшок на голове, что ли?
— Мы могли поговорить.
— Мы и говорим.
Зинаида Павловна не злилась. Это Вера поняла сразу. Свекровь говорила с ней так, как говорят с ребёнком, который капризничает из-за пустяка. С лёгким удивлением и терпеливой снисходительностью.
— Вера, ты же не жадная, — добавила она. — Три недели потерпишь. Потерпишь, и ничего с тобой не станется. Ты не чужая нам, а свояк свояка видит издалека.
Три недели. Раньше было «неделька».
— Вы сказали Игорю, что на неделю, — заметила Вера.
— Ну, обследования. Вдруг там анализы, ожидание. Куда ж она поедет?
Вера кивнула. Взяла со стола тарелку с борщом, дошла до раковины и вылила всё в слив. Не нарочно. Руки сами наклонили тарелку.
— Ты что творишь?! — вскинулась свекровь.
— Простите. Вдруг стало дурно от запаха.
— Ой, Вера, Вера…
Вера вымыла тарелку и поставила в сушилку. Все знали, что это не про борщ.
Ночью она лежала на раскладном диване в зале, и пружина впивалась ей в поясницу, как тонкий железный палец. Игорь спал на спине, сложив руки на груди, и громко, ровно дышал. Алина, шестнадцатилетняя дочь, закрылась в своей комнате и написала в мессенджер: «Мам, ты в порядке? Бабушка опять?»
Вера ответила: «Да. Всё нормально. Спи».
Там, за стеной, где раньше было её место, шуршала Фаина. Вера слышала, как та встала, как прошла к окну, как отодвинула занавеску. Потом тишина. Потом снова шорох.
Под утро в зал заглянул тусклый свет. Фаина стояла в дверях, в халате, с кружкой в обеих ладонях.
— Не спится, — произнесла она шёпотом. — Простите. Я вас разбудила?
— Я не спала.
— Я тоже. Там у вас перина такая мягкая, мне после своей лавки непривычно. Я вот на пол стелила, а Зина обругала. Чего это, говорит, у меня в доме на полу.
— В моём доме, — сказала Вера негромко.
— Ваш, ваш. Я знаю.
Они помолчали. Фаина присела на край стула, не включая света, и поставила кружку на подлокотник.
— Вы не обижайтесь на неё, — сказала она. — Она не злая. Просто привыкла, чтобы всё по её было. Мы с ней в детстве в одном дворе жили, она тогда уже всеми командовала.
— Вы давно знакомы.
— Пятьдесят лет почти. Только виделись редко. Она мне вот в декабре позвонила, мол, приезжай, в Москве врачи хорошие, всё устрою. Я и поехала. Продала телёнка, чтоб на лекарства было, да хоть что-то положила.
— Зинаида Павловна просила у вас денег?
— Нет, что вы. Я сама дала, на жильё. Положено ж. Не могу я даром.
Вера села на диване. Пружина скрипнула.
— Сколько вы ей дали?
— Да немного. Семьдесят. Она сказала, это мало, в Москве за комнату куда дороже, но она по-родственному.
В коридоре щёлкнул выключатель. Это Игорь встал в туалет и теперь стоял, привалившись плечом к стене, и смотрел на них заспанными глазами.
— Вы чего не спите? — спросил он.
— Разговариваем, — ответила Вера.
И он ушёл. Не стал выяснять. Просто ушёл обратно к дивану и лёг, повернувшись к стене.
Это был ещё не конец, но Вера почувствовала нутром: что-то сдвинулось. Не в груди даже, глубже.
Подруга Нелли выслушала её молча, пока они шли вдоль забора вокруг сквера. Рост у Нелли был сто шестьдесят пять, ходила она быстро, и Вере приходилось подстраиваться.
— Ты помнишь, как в пятом году? — спросила Нелли.
— Помню.
— Тогда тоже говорили, на два месяца.
— Восемь вышло, — сказала Вера. — Пока ремонт у неё. Игорь тогда обещал, что поговорит.
— И?
— Поговорил. Мама обиделась, и разговор закончился.
— Я бы за эти восемь месяцев… — начала Нелли и осеклась. — Ладно. А сейчас что?
— Ничего. Терплю.
— Ты не терпишь, Вер. Ты копишь.
Вера не ответила. Они дошли до остановки, где в пластиковой будке сидели две бабушки с сумками на колёсиках и обсуждали цену на яблоки.
— У тебя же путёвка, — вспомнила Нелли. — Ты же месяц назад говорила, профсоюз дал, санаторий в Подмосковье, четырнадцать дней.
— Лежит в ящике.
— Почему лежит?
— Не могла уехать. Алина экзамены, Игорь на новом проекте.
— Господи, Вер. Алине шестнадцать, она сама себе макароны сварит. Игорь, если не помнит, как включать плиту, пусть запоминает.
Вера смотрела на асфальт. Кто-то обронил красную варежку, и она лежала посреди тротуара, как маленькое сердце.
— А если уеду, они решат, что я обиделась.
— А ты обиделась?
— Нет.
— Тогда пусть решат, что хочешь. Главное, чтобы ты знала, что на самом деле.
В тот вечер она открыла ящик комода, вытащила путёвку и положила на стол. Заезд через два дня.
Потом села за ноутбук. Работа главбухом приучила её к одному: если что-то не оформлено на бумаге, этого не было. А всё, что происходило в этой квартире последние шесть лет, не было оформлено нигде. Ни разу.
Она открыла чистый лист.
«Счёт. Проживание в жилом помещении, принадлежащем собственнику. Период: с такого-то по такое-то».
Пальцы замерли над клавишами. Потом пошли дальше.
Первую строку она набрала быстро. Вторую дольше. Третью стёрла и написала заново. Каждая цифра в таблице была взята из жизни. Цена ночи в простой гостинице района, куда её бы не стыдно было поселить. Питание по средним расценкам, потому что кормила Вера. Вода, свет, стирка.
В самом конце, отдельной строкой, она долго подбирала формулировку, потом написала: «Ночёвки в спальне собственника без согласия собственника». И поставила ту же ставку, что и за гостиницу. Ни рубля больше.
Она распечатала лист на старом принтере в Алининой комнате. Принтер дважды зажевал бумагу, и Вере пришлось расправлять смятый край ногтем.
— Мам, ты что, на бабушку подаёшь в суд? — спросила Алина, заглянув через плечо. Рост сто шестьдесят четыре, русая коса, веснушки у переносицы.
— Нет.
— А что это?
— Это счёт.
— Кому?
— Всем, кто хоть раз забывал спросить.
Алина присела на корточки у принтера, вытащила из лотка тёплый лист и прочла вслух первую строку.
— Мам. Ты крутая, — сказала она наконец.
— Нет, — возразила Вера. — Я просто устала.
Уехала она в четверг, в семь утра, пока в квартире все спали. Сумка стояла у двери ещё с вечера. Вера положила на кухонный стол конверт, белый, аккуратный, с надписью «Игорю и Зинаиде Павловне». Придавила его кружкой с отбитой ручкой, той самой, из которой Игорь пил по утрам.
У двери в спальню стояли серые тапки. Вера прошла мимо, потом вернулась. Постояла.
Фаина проснулась, выглянула в щель.
— Вы уезжаете? — спросила шёпотом.
— На две недели. Санаторий.
— Ох. Это хорошо. Отдохните.
— Фаина Степановна, вы ни в чём не виноваты. Что бы там ни было, что бы вам ни сказали, вы не виноваты.
— Я не понимаю…
— Поймёте.
Вера кивнула и вышла на лестничную площадку. Лифт, как всегда, не работал. Она спустилась пешком на третий этаж, и сумка тянула плечо, как чужая ладонь.
В автобусе она сидела у окна, и город за стеклом казался чужим. Серый февральский снег лежал вдоль обочины грязной корочкой. Телефон молчал до самого Подольска.
Потом он зазвонил.
— Ты что устроила? — Голос Игоря был сиплым от сна и злости.
— Читай внимательно.
— Это что, шутка?
— Нет.
— Вера, ты в своём уме? Мама в слезах. Она сказала, что ты её в самое сердце ударила. Счёт! Родной матери!
— Не твоей матери. Фаине. Но платит пусть тот, кто её сюда привёл.
— Ты не имела права.
— Игорь. Это моя спальня. Ты сам это когда-то сказал, когда мы въезжали. Помнишь? «Вер, это твой дом, я у тебя в гостях».
— Это были слова.
— Вот и счёт тоже слова. На бумаге.
Она отключила телефон, прижала лоб к холодному стеклу. Потом убрала трубку в сумку и закрыла глаза.
Санаторий оказался старым корпусом из жёлтого кирпича среди сосен. Горничная в синем халате провела её по коридору, пахло хлоркой и отварной капустой. Комната на втором этаже, с узкой кроватью у окна, с шерстяным пледом и тумбочкой. Вера села на кровать. Матрас пружинил по-доброму. Окно выходило на заснеженную аллею, где по дорожке шёл дед в тулупе с палкой.
Она легла и не заметила, как заснула прямо в пальто.
Первые три дня она ходила на процедуры, пила тёплую минералку из бюветов и ни разу не включила телефон. Спала по десять часов. На четвёртое утро проснулась и впервые за много лет не услышала внутри себя счётчик. Не считала, что надо купить, что приготовить, кому позвонить.
На пятый день она включила телефон.
Тридцать два пропущенных от Игоря. Шесть от свекрови. Одно голосовое от Алины. Вера слушала его, сидя на скамейке под соснами, и пар от дыхания таял у лица.
«Мам, привет. Тут такое. Бабушка орёт на папу, папа орёт на бабушку, тётя Фаина ходит как тень. Ты не волнуйся, я справляюсь. Только вернись, ладно? Люблю».
Вера ответила: «Люблю. Держись. Я скоро». И, подумав, добавила: «Ешь нормально».
В тот же вечер пришло сообщение от Игоря: «Мама заплатила. Всё. Успокойся. Вернёшься и поговорим».
Под сообщением лежал скриншот перевода. Шестьдесят две тысячи на её карту. Ровно по счёту.
Вера смотрела на цифры, и что-то неуютное шевельнулось под рёбрами. Она ждала, что свекровь устроит скандал. Потребует. Позвонит сестре, соседке, священнику. Но не заплатит.
Почему заплатила? Зинаида Павловна, у которой пенсия двадцать две тысячи?
Телефон зазвонил в ту же минуту. Алина.
— Мам, ты где? Ты можешь говорить?
— Могу.
— Мам, тут Фаина ушла.
— Куда ушла?
— Не знаю. Вчера вечером. Она сидела на кухне, читала твой счёт, ну, бабушка его, понятно, забрала и убрала, но Фаина увидела. Сначала долго молчала. Потом спросила у бабушки, что это значит. А бабушка сказала, мол, это глупости. Тогда Фаина спросила, почему она платит за комнату дважды. Бабушка закричала, что она ничего не платила. Тогда Фаина достала тетрадку.
— Какую тетрадку?
— Не знаю. Маленькую такую, в клеточку. Там у неё всё записано. Что она бабушке отдала, и когда, и за что. Семьдесят тысяч на жильё. Потом ещё на питание. Потом на какие-то расходы за уход, бабушка сказала, что у неё сердце прихватило, а Фаина добавила. В общем, там много. Бабушка кричала, потом плакала. Фаина собрала чемодан и ушла. Папа за ней побежал, но она уже села в такси.
Вера медленно опустила телефон. Потом снова поднесла к уху.
— Алина. Где она сейчас?
— Не знаю. Папа звонил, не берёт. Мам, она, наверное, на вокзале. Билет ведь на послезавтра.
Вера встала. Сосны скрипели над головой, на аллее никого не было. Она сняла перчатку и сразу почувствовала, как мороз прихватил пальцы.
— Я приеду, — сказала она.
— Мам, у тебя же ещё девять дней.
— Знаю. Приеду.
Она доехала до города к одиннадцати вечера. В электричке сидела прямо, держала сумку на коленях, и за окном мелькали жёлтые окна дачных посёлков, где кто-то тоже ужинал, мирился или ругался. Вера не смотрела. Она набирала номер за номером, пока не дозвонилась до справочной вокзала, потом до дежурного по вокзалу, потом до Игоря.
— Где Фаина? — спросила она без приветствия.
— Вер, ты где?
— Едет электричка. Где она?
— Не знаю. Я искал. На Павелецком не нашёл. Может, на Курском.
— Она ехала на Нижний?
— Да. Через Муром.
— Тогда Курский.
На вокзал она добралась в начале первого. Зал ожидания светился жёлтым, пахло чебуреками и мокрой одеждой. Фаину она нашла не сразу. Та сидела в самом конце ряда у стены, прямая, как струна, в клетчатом платке, с чемоданом на коленях. Руки она держала поверх замка, широкие ладони лежали друг на друге.
Вера подошла и села рядом.
Фаина вздрогнула, посмотрела на неё и не сразу узнала. Потом глаза у неё наполнились.
— Верочка. Вы что же. Вы в санатории.
— Приехала за вами.
— Ох, зачем. Не надо было. Я вам не нужна.
— Фаина Степановна. Вы ничего не должны. Ни мне, ни ей.
— Я виновата. Я у вас пожила, как клоп.
— Вы платили.
— Ну, платила. Не знала, что она с вас тоже. Мне Зина говорила, что вы согласны, что вам нужны деньги, мол, сын у вас пустой, дочь в школе, а вы одна тянете. Я думала, помогаю.
Вера тихо вдохнула. Пахнуло гречневой кашей из соседнего ряда.
— Покажите мне тетрадку.
Фаина достала из кармана маленькую тетрадь, в клеточку, исписанную мелким ровным почерком. Вера листала, и перед глазами расплывались числа. Дата, сумма, пометка. «Зине на комнату». «Зине на хлеб». «Зине на лекарства Игорю». «Зине на коммунальные».
Игорю лекарства? У Игоря не было ни одной болезни.
— Она говорила, что у зятя давление, — сказала Фаина. — И что вы на работе слабая, часто плачете, и что она вас из-за этого терпит.
Вера закрыла тетрадь. Держала её двумя руками, как будто иначе не удержать.
— Фаина Степановна. Я не плакала ни разу. Ни разу за шесть лет, что она у нас хозяйничает. И давление у моего мужа сто двадцать на восемьдесят.
— Господи, — выдохнула Фаина.
Они сидели рядом, две женщины в зале ожидания, и мимо катил свои тележки носильщик. Громкоговоритель объявил посадку на какой-то поезд, голос затрещал, оборвался.
— Поедемте ко мне, — сказала Вера. — Не в спальню. В гостиницу. Я оплачу. Утром пойдём к врачу, вы обследуетесь, как положено. И деньги я вам верну.
— Какие деньги?
— Те, что вы отдали. Все.
— Вы мне не должны.
— Нет. Это не про долг. Это про справедливость.
Фаина посмотрела на неё долго. На лице у неё мелькнуло что-то прежнее, деревенское, упрямое.
— Тогда я вам счёт выпишу, — сказала она вдруг. — За нервы.
Вера рассмеялась. Не сразу, а тихо, потом громче. Потом смех перешёл во что-то другое, и она быстро вытерла лицо рукавом.
К Игорю и Зинаиде Павловне она приехала утром третьего дня, когда Фаина уже прошла первого врача и сидела с ней в маленьком кафе возле поликлиники. Вера сама не знала, почему не поехала домой раньше. Нужно было отстоять очередь у окулиста, держать чужую сумку, слушать, как Фаина шёпотом рассказывает про деревню, про брата, про соседскую козу, и в этом шёпоте не было ни обиды, ни требований.
— Я с вами пойду, — сказала Фаина у подъезда.
— Не надо.
— Надо. Я свою тетрадку покажу.
— Хорошо.
На лестнице пахло жареной картошкой. Дверь открыл Игорь. Он осунулся за эти дни, на щеках серебрилась щетина, а рубашка была застёгнута криво.
— Вер, — сказал он и замолчал.
— Здравствуй.
— Ты вернулась. Фаина…
— Вот она.
Зинаида Павловна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Увидела Веру, увидела Фаину. Брови её, густые и чёрные, поползли вверх.
— Ну вот, — произнесла она. — Все в сборе. Игорёк, ставь чайник.
— Не надо, — сказала Вера.
Она прошла на кухню, поставила на стол сумку, достала тетрадь и положила рядом с кружкой с отбитой ручкой.
— Зинаида Павловна. Объясните мне, пожалуйста.
— Что объяснить? Женщина пожила, помогла я ей. Что за допрос?
— Здесь записано, что Фаина Степановна отдала вам семьдесят тысяч рублей. За комнату. В моей квартире.
— Ну и что?
— Комнаты вы не сдавали. Квартира не ваша.
— Я живу в этой семье тридцать лет, Верочка. Тридцать лет. Мой сын тут прописан. А по закону…
— По закону сын прописан, а собственник я, — ровно сказала Вера. — И сдавать мою спальню вы права не имели.
— Никто не сдавал. Это помощь.
— Помощь, которой вы взяли с Фаины Степановны деньги.
— Она сама отдала. Родня.
— За мою комнату.
Зинаида Павловна села. Тяжело, как будто в ногах кончились силы. Полотенце она положила на колени и стала разглаживать по складкам.
— Я же для вас, — сказала она тихо. — Хотела для вас копить. У Игоря кредит. У вас тоже, я знаю. Что он вам рассказывает, думаете, я не вижу? Он мне плачется. И эта, Фаина, у неё деньги лежали. Зачем пропадать?
Игорь стоял в дверях и трогал мочку левого уха.
— Мам, — сказал он. — Ты мне не говорила, что берёшь деньги.
— А тебе зачем знать? Ты мужчина. Тебе заботы лишние.
— Мам.
— Что «мам»? Я что, воровка? Я мать! Я тебя одна вырастила!
— Вырастила, — согласился Игорь. — Только я уже вырос.
Свекровь подняла на него глаза. Впервые за всё время Вера увидела в них растерянность.
— Игорь, — сказала Вера. — Ты знал про деньги?
— Нет.
— Ты знал про лекарства? Про моё давление? Про слёзы?
— Какие слёзы? — Он нахмурился. — Нет. Я думал, мама просто… Просто Фаине помогает.
Вера кивнула.
— Хорошо. Тогда слушайте оба. Шестьдесят два тысячи, которые вы мне перевели, Зинаида Павловна, это деньги Фаины Степановны. Я их ей возвращаю. Вот, — и она выложила на стол конверт. — Тут шестьдесят две. А восемь, которые вы оставили себе, вы вернёте ей сами. Сегодня.
— Да нету у меня…
— Тогда Игорь вернёт из своей зарплаты.
— Вера, — выдохнул Игорь.
— Это справедливо.
Он открыл рот и закрыл. Потом кивнул.
Фаина, молчавшая всё это время, подошла к столу, взяла конверт и, не заглядывая внутрь, положила его в карман халата. Потом посмотрела на Зинаиду Павловну. Спокойно, без злобы, с тем же простым деревенским достоинством, с каким, должно быть, смотрела на соседей, укравших дрова.
— Зина, — сказала она. — Я тебе в детстве хлеб отдавала. В войну уже после, в голодный год. Ты тогда сказала: потом верну. Я не ждала.
— Что ты старое-то…
— Не старое. Это то же самое.
Свекровь отвернулась к окну. За стеклом падал снег, лениво, большими хлопьями.
— И ещё, — сказала Вера. Голос у неё был тихий, ровный. — Ключи.
— Что ключи?
— Те, что в вашей сумочке. От нашей квартиры.
Зинаида Павловна поджала губы.
— Ты у матери мужа ключи отбираешь?
— Я прошу вернуть. Вы можете приходить в гости. Когда позвоните и вас пригласят. Но спальню мою без разрешения вы больше не будете трогать. И шкаф. И кладовку. И фартук мой снимите, пожалуйста.
Свекровь опустила глаза на фартук, жёлтый, с ромашками, потом медленно развязала тесёмки. Стянула, положила на стул. Фартук остался лежать смятым комком.
— Игорь, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты что молчишь?
Игорь стоял посреди кухни. В кармане джинсов звякнула связка. Он вытащил её, повертел в пальцах, нашёл нужный ключ. Брелок отцепился не сразу. Кольцо пружинило, не желая открываться, и ему пришлось поддеть его ногтем.
Он положил ключ на стол. Рядом с тетрадью, рядом с кружкой.
— Мам, — сказал он. — Это ключ от Вериной квартиры. Тот, что у меня. Твой отдай сама.
— Что?
— Мой ты тоже забираешь? Нет, не так. Мой оставь у себя. А свой отдай Вере. Я поеду с тобой, если хочешь.
— Куда поедешь?
— К тебе. Пока.
Вера не сразу поняла, что он сказал. Потом поняла. Руки у неё замёрзли и сделались чужими.
— Игорь, — начала она.
— Нет, подожди. Я не ухожу. Я просто… Мне нужно, чтобы ты увидела, что я понял. Не всё сразу, но понял. Я шесть лет считал, что мама просто такая. Что надо потерпеть. А терпела ты. Я могу пожить у неё. Пока не разберусь, как это исправить.
Зинаида Павловна резко обернулась.
— Это что, из-за неё?
— Нет, мам. Из-за себя.
Она открыла рот. Потом достала из сумочки связку, выбрала один ключ, с зелёной пластиковой накладкой, и бросила на стол. Звякнуло.
Никто не поднял.
Вера вернулась в санаторий на следующий день, чтобы досидеть оставшиеся шесть процедурных дней. Больше не считала. Спала. Пила воду. Гуляла по аллее под соснами, где снег лежал белый и плотный, как простыня.
Игорь звонил по вечерам. Говорил мало. Рассказывал, что вернул Фаине восемь тысяч, взял из аванса. Что мать не разговаривает с ним уже четвёртый день. Что Алина готовит неплохие макароны, но суп так и не освоила.
— Ты у мамы? — спросила Вера на седьмой день.
— Да. На диване в зале. Он узкий.
— У нас тоже диван.
— Вер.
— Что?
— Я не прошу прощения. Просто сказал.
— Хорошо.
— Я буду ждать. Не знаю чего.
— Я тоже не знаю, — ответила она честно.
После звонка она долго стояла у окна. На аллее горели жёлтые фонари. По дорожке шла женщина с палкой, медленно, аккуратно ставя ноги, как на льду.
Вера поймала себя на мысли, что впервые за много лет ей не страшно возвращаться домой. Не потому, что там всё решено. Просто теперь у неё в тумбочке лежало несколько твёрдых слов, которые она произнесла вслух.
Фаина приехала на вокзал проводить её в день отъезда. Хотя провожать было некого, Вера уезжала с санаторного автобуса, но Фаина ждала на перроне у электрички в Москву, в новом платке, синем, с мелкими васильками.
— Я вам вот, — сказала она и протянула пакет. — Мёду. Из своих запасов. Брат привёз.
— Зачем, Фаина Степановна.
— Затем. Операция через месяц. Я потом в деревню. Но приеду на проверки, раз в полгода.
— Приезжайте. Остановитесь в гостинице. Я вам скажу, какая приличная.
— Нет. Вы мне раскладушку на кухне поставите. Только спросите сначала.
— Спрошу.
Они обнялись неловко, без привычки. Фаина пахла хозяйственным мылом и мятой, широкие ладони легли Вере на лопатки и ненадолго замерли.
— Вы зря себя пилили, — сказала Фаина в плечо. — Что мало терпели. Или много. Не в этом дело.
— А в чём?
— В том, что кто-то должен был сказать. Вот вы и сказали.
Электричка тронулась. Фаина стояла на перроне, прямая, в синем платке, и махала обеими руками, пока не скрылась за поворотом.
Дома пахло сыростью и пылью. Вера бросила сумку в прихожей, прошла в спальню и постояла на пороге. Кровать была застелена. Льняное бельё лежало ровно, подушки стояли на своих местах. Кто-то перестирал, перегладил, разложил.
На тумбочке стоял стакан воды и лежала записка, написанная неровным почерком Алины: «Мам, я всё вернула. Чужие вещи убрала в пакет, он у двери. Люблю».
Вера села на край кровати. Пружины пискнули. Из шкафа тянуло лавандой, она открыла дверцу. На полках лежали её свитера, сложенные аккуратной стопкой, как в магазине.
В дверь позвонили. Вера вздрогнула, потом пошла открывать. На пороге стоял Игорь, без куртки, с коробкой в руках.
— Я не к тебе, — сказал он сразу. — Я за вещами. Некоторые остались.
— Заходи.
— Не надо. Я постою.
Он протянул ей коробку. Внутри лежали тапки. Серые, войлочные, сорок первого размера, с протёртой пяткой.
— Фаина забыла, — сказал он. — Мама нашла, у себя в сумке. Не знаю, как они к ней попали. Просила передать, чтобы Фаине отправить. Адрес у тебя есть.
Вера взяла коробку. Тапки лежали ровно, носками друг к другу.
— Ты как? — спросила она.
— Не знаю. Мама со мной не разговаривает. Я сплю на её диване и слушаю, как она вздыхает за стенкой. Знаешь, что страшно?
— Что?
— Что я ей поверил. Что я думал, мне так проще.
— А теперь?
— А теперь вижу, как это.
Он постоял ещё. Потом тронул мочку левого уха. Потом убрал руку.
— Я зайду в субботу. Если можно. Просто на чай.
— Позвони. Скажи заранее.
— Позвоню.
Он ушёл. Вера закрыла дверь и повернула ключ на два оборота. Постояла. Потом снова открыла замок, вернулась к коробке и достала тапки. Отнесла в спальню.
Поставила не у двери. Не у кровати. На нижнюю полку шкафа, в самый дальний угол, в пакет, чтобы утром упаковать и отправить в деревню.
На кухне капал кран. Каплю за каплей, ровно, как метроном.
Вера достала телефон, нашла в записной книжке номер сантехника, который ей давно советовала Нелли, и нажала вызов.
Пока в трубке шли гудки, она смотрела на кружку с отбитой ручкой. Игорь так и оставил её на столе. Она взяла её, налила воды и выпила до дна.
— Вы живете за мой счет уже полгода! С меня хватит! — родители мужа сели мне на шею