Лариса перестала отвечать в тот же день, когда Вера подписала развод. Три дня тишины казались предательством, пока Вера не узнала, что на самом деле случилось за закрытой дверью чужой семьи.
Лариса перестала звонить в среду. Вера заметила это не сразу. Первые два дня после того, как Денис собрал чемодан и уехал к матери на Вторую Продольную, телефон звонил почти без перерыва. Сестра, тётя Люся с первого этажа, которая знала всё раньше самой Веры, и мама, которая повторяла одно и то же: ты держись, главное держись.
Лариса написала в понедельник вечером. Коротко, как умела. «Я рядом. Если что, звони в любое время». Вера ответила смайликом с поднятыми руками и почувствовала себя так, будто разговаривает с экраном.
Во вторник Лариса не написала. Вера весь день проверяла телефон, хотя не ждала ничего важного. Выбирала пакеты для мусора и думала, что надо бы позвонить самой. Не позвонила.
— Ты чего такая? – спросила мама по телефону в обед.
— Никакая. Нормальная.
— Лариса звонила?
— Нет.
— Ну, может, у неё дела.
Вера положила трубку и долго смотрела на раковину. В ней стояла её кружка, с отбитой ручкой, которую Денис давно хотел выбросить. Теперь кружка стояла одна.
Дениса Вера знала двенадцать лет. Познакомились на дне рождения общей знакомой, он принёс торт, который упал по дороге, и он смеялся над этим так, что все остальные тоже стали смеяться. Потом были пять лет спокойной жизни, сын Артём, ипотека, ремонт в ванной, который тянулся полгода. Потом было тихо. Не скандалы, не измены, которые можно было бы назвать одним словом. Просто два человека, которые перестали говорить о чём-то, кроме счётов и расписания.
Денис подал на развод первым. Сказал это в машине, на светофоре, не глядя на неё. «Я устал, Вера. Не от тебя. Вообще».
Она кивнула. Почему-то её больше всего задело, что он сказал это на светофоре, будто хотел поскорее выйти из разговора.
Алименты на Артёма они оформили честно: четверть его дохода, как положено на одного несовершеннолетнего ребёнка. Денис согласился без споров. Квартиру делить не стали, потому что она досталась Вере от бабушки ещё до брака. Вера думала, что это простая история, и почти поверила в её простоту.
В четверг Вера не выдержала. Набрала Ларисе сама, после работы, сидя в машине на парковке у поликлиники. Гудки шли долго, потом сбросились. Через минуту пришло сообщение: «Не могу сейчас. Прости. Завтра напишу».
Вера смотрела на экран и думала, что раньше Лариса никогда так не писала. Лариса всегда отвечала сразу, даже если отвечала ерунду. Смешные стикеры, фотографии собаки соседки, длинные голосовые про очередь в налоговую.
Дома Вера долго не включала свет. Сидела на кухне в темноте и слушала, как Артём в своей комнате играет в какую-то игру и разговаривает сам с собой. Ему девять. Он уже спросил её, почему папа не приезжает по выходным, и она ответила, что папа занят. Слово «занят» показалось ей таким же пустым, как «всё нормально».
На следующее утро Лариса позвонила сама. Голос был странный, ломкий, будто она простыла или плакала.
— Ты можешь приехать? Сейчас. Я у себя.
— Что случилось?
— Приезжай. Пожалуйста.
Вера отменила приём у стоматолога, которого ждала три недели, и поехала через весь город.
Лариса открыла дверь в домашнем халате, хотя было уже почти одиннадцать. Волосы не собраны, глаза опухшие. На кухне пахло остывшим кофе и чем-то подгоревшим. Вера села за стол, напротив окна, где сушилось бельё на балконе напротив.
Лариса долго молчала. Потом поставила чайник, хотя его уже кипятили, и сразу выключила.
— Я должна была сказать тебе раньше, – начала она. – Но я не знала, как.
— Говори как есть.
— Денис мне написал. В прошлую среду. Через день после того, как вы подали.
Вера почувствовала, как внутри что-то сжалось, но сказала спокойно:
— И что он написал?
— Просил поговорить с тобой. Сказал, что ты его не слушаешь, что ты всё решила за него. Что он не будет судиться за квартиру, но пусть ты сама подпишешь отказ от алиментов на себя. Он не хотел платить тебе, понимаешь? А попросил меня сказать так, будто это я придумала.
— Ты не говорила.
— Я не говорила. Я сидела над этим сообщением три дня. Открывала, закрывала. Я понимала, что если позвоню тебе, то либо совру, либо скажу правду, и правда тебя сломает.
Лариса замолчала и провела ладонью по лицу, будто стирала что-то невидимое.
— Почему ты тогда не позвонила вообще?
— Потому что я боялась, что ты спросишь. Прямо, в лоб. Как всегда спрашиваешь. И я буду стоять перед тобой и врать или признаваться, что я с ним разговаривала. А я не хотела быть между вами.
Вера посмотрела на свои руки на столе. Пальцы сами сжали край клеёнки в мелкую складку.
— Ты же моя подруга, – сказала она. – Ты должна была…
— Что? Сказать, что он подлец? Он не подлец. Он просто испугался. Он боится остаться один с Артёмом, и никто не знает, как он будет тянуть. Я сама так боюсь.
— Чего ты боишься?
Лариса усмехнулась, но без радости.
— Того же. Что через пять лет проснусь и пойму, что мы с Сашей давно живём в одной квартире, как соседи.
Они обе замолчали. За стеной кто-то включил пылесос, и звук долго тянулся, пока не оборвался.
Вера ушла через час. В лифте она стояла, прижавшись к стенке, и смотрела на своё отражение в тёмном зеркале. Лицо спокойное. Почему-то спокойное, хотя внутри всё дрожало.
Дома она открыла переписку с Денисом. Последнее сообщение было от прошлого понедельника: «Надо поговорить про Артёма, когда будет время». Она так и не ответила. Ответить сейчас казалось бессмысленным.
Но она не стала писать ему. Она открыла переписку с Ларисой и долго смотрела на пустое поле ввода.
Потом написала: «Я приду в субботу. Сделаешь нормальный кофе?»
Ответ пришёл через минуту: «Сделаю. Только не ругайся».
Вера положила телефон на стол экраном вверх. Из комнаты вышел Артём, в одном носке, с планшетом в руках.
— Мам, а папа звонил?
— Нет, – сказала она и села на диван рядом с ним. – Но завтра можем позвонить сами.
Зачем советские водители специально ломали двигатели и ставили лишнюю прокладку: секрет СССР