Муж попросил Нелли просто съездить с ним и подписать бумагу про дачу. В кабинете у окна сидела Вера, подруга двадцати лет. Она была на другой стороне стола и смотрела так, будто хотела что-то сказать.
Ключ от дачи висел на красной ленточке у самой двери, и всю зиму его никто не трогал. В субботу утром Нелли вышла в прихожую и увидела пустой крючок.
Глеб стоял у зеркала и застёгивал куртку. Ключ торчал у него из кармана, ленточка свисала, как язычок.
— Ты на дачу? Рано же ещё, там снег по колено.
— Не на дачу. Слушай, Нель, мне надо, чтобы ты со мной съездила. Ненадолго. Часик.
— Куда?
— Ну, к юристу. По даче вопрос. Фаина там опять что-то затеяла, хочет оформить по-человечески, чтобы потом не было разговоров. Подпишем бумажку и всё.
Он сказал «бумажку» так легко, как говорят «хлеб купить». Нелли посмотрела на свои тапки, потом на его ботинки, уже зашнурованные. Значит, решил давно. Нет, не так. Решил давно и только сейчас сообщил.
— А почему ты вчера не сказал?
— Забыл. Работа, сама знаешь. Одевайся, а? Нас к одиннадцати ждут.
На кухне остывала овсянка. Нелли сварила её на двоих, как варила двадцать два года подряд, с щепоткой соли и кусочком масла сверху. Масло растаяло жёлтым пятном и уже подёрнулось плёнкой. Она накрыла кастрюлю крышкой, хотя знала, что вечером выбросит.
На подоконнике стояли рассадные стаканчики. Помидоры «бычье сердце», двадцать штук, подписанные фломастером. Она посеяла их в конце февраля, потому что на даче у неё была своя грядка у забора, и Глеб над этой грядкой посмеивался. Говорил: купим на рынке, зачем тебе. А ей было зачем.
Она полила стаканчики из бутылки с дырявой крышкой и пошла одеваться.
В машине пахло его одеколоном и чем-то новым, пластиковым. Нелли не сразу поняла чем. Потом увидела: на запястье у Глеба блестели часы, большие, с тёмным циферблатом. Раньше он носил старые, отцовские, на потёртом ремешке.
— Новые?
— А, это. Подарили. На работе.
— За что?
— Ну, за проект. Неважно.
Он включил радио. Там пели про любовь, весело и громко, и Глеб сделал тише, но выключать не стал. Нелли смотрела в окно на серые сугробы вдоль трассы, на щиты с рекламой квартир, на женщину с коляской на остановке.
Сорок четыре года. Рост сто шестьдесят четыре, тёмно-русые волосы до плеч, которые она собирала в хвост, потому что так быстрее. Морщинка между бровями, глубокая, от привычки щуриться над тетрадями: Нелли двадцать лет проработала учителем начальных классов. Руки с короткими ногтями, без лака. Обручальное кольцо чуть свободно сидело на пальце, она похудела за эту зиму на четыре килограмма и не знала почему.
Нет, знала.
Глеб начал задерживаться в октябре. Сначала по вторникам, потом по вторникам и пятницам. Приходил, ел молча, листал телефон. Телефон клал экраном вниз. Раньше он так не делал, раньше телефон валялся где попало, и она сама отвечала на звонки его мамы, пока та была жива.
Она не спрашивала. Боялась ли? Скорее берегла что-то. Как берегут последнюю спичку в коробке.
— Нель, ты там ничего не говори особенно, ладно? Я сам всё объясню. Там просто формальность.
— А Фаина будет?
— Нет. Она своего юриста прислала. Ну, адвоката. Она ж в Твери, ей неудобно ехать.
— Какая формальность-то?
Он перестроился в правый ряд, долго смотрел в зеркало.
— Ну, что дом… Короче, там объяснят. Не нагружай голову.
Это «не нагружай голову» она слышала часто. Когда хотела посмотреть квитанции за свет. Когда спрашивала про кредит, который он брал три года назад на машину. Когда предлагала сама съездить в налоговую. Не нагружай. Как будто голова у неё стеклянная и вот-вот треснет.
Дачу Глебу оставила мать. Шесть соток в садовом товариществе под Дмитровом, старый щитовой домик с верандой и яблоня у крыльца, кривая, вся в лишайнике. Наследство он получил вместе с сестрой, пополам. Фаина на дачу не ездила, жила в Твери, растила двоих сыновей и звонила брату по праздникам.
А дом они строили вдвоём. Нелли и Глеб. Восемь лет назад снесли щитовой и поставили брус, шесть на восемь, с мансардой. Деньги брали из общих, из её отпускных, из его премий, из тех ста тысяч, что Нелли откладывала на зубы и так и не потратила на зубы. Она сама красила наличники в голубой цвет. Глеб тогда сказал, что голубой это несерьёзно, а потом фотографировал их для соседей.
Машина свернула к офисному центру, стеклянному, с вращающейся дверью.
— Приехали. Пошли.
Лифт поднимался на седьмой этаж долго, со скрипом. В зеркальной стене Нелли видела себя: пуховик горчичного цвета, сумка на сгибе локтя, лицо бледное. Рядом стоял муж и смотрел на цифры над дверью. Сорок семь лет, рост сто восемьдесят два, короткая стрижка с проседью на висках, родинка под левым ухом. Широкие плечи, которыми он когда-то закрывал её от ветра на автобусной остановке у института.
Он тогда сказал: «Стой за мной, я большой». И она стояла.
Коридор был длинный, с ковролином, который глушил шаги. Пахло кофе из автомата и чьими-то сладкими духами. Глеб постучал в дверь с табличкой и, не дожидаясь ответа, открыл.
Кабинет был светлый. Длинный стол из светлого дерева, три стула с одной стороны, два с другой. Окно во всю стену, за ним крыши и трубы ТЭЦ. На столе стоял графин с водой, белые чашки, лежала папка.
У окна, спиной к ним, стояла женщина в изумрудном пиджаке. Рыжеватое каре, чуть отросшее, с ровной линией у шеи. Она обернулась.
Нелли остановилась на пороге.
Вера.
Вера Солдатова, с которой они в восемнадцать лет снимали одну комнату на Каширке на двоих. Вера, которая держала её за руку в роддоме, потому что Глеб застрял в командировке. Вера, с которой они в прошлом августе сидели на той самой веранде, ели клубнику прямо с грядки и смеялись так, что соседка через забор крикнула: «Девчонки, ну вы даёте».
Очки в тонкой оправе. Рост сто семьдесят, Вера всегда была выше. Острый подбородок, крошечный шрам над правой бровью, от качелей во втором классе, она сама рассказывала.
— Здравствуйте, — сказала Вера. Голос у неё был ровный, деловой, чужой. — Проходите, садитесь.
Не «Нелька». Не «привет, мать». Здравствуйте.
Нелли почувствовала, как пальцы сами сжали ремешок сумки. Она разжала их, по одному, и села на ближний стул. Ноги стали ватными, словно она пробежала десять этажей вверх, а не проехала их в лифте.
Глеб сел рядом. Он не удивился. Ни одна мышца у него на лице не дрогнула, и это было хуже всего.
— Ты знал, — сказала Нелли. Не спросила.
— Нель, ну что такого. Вера Андреевна хороший специалист. Фаина нашла через знакомых. Мир тесен.
Вера Андреевна. Нелли повернулась к подруге. Та раскладывала бумаги, ровняла края ладонью, не поднимая глаз.
— Вер.
— Давайте начнём, — сказала Вера и наконец посмотрела. В глазах ничего нельзя было прочитать. — Я представляю интересы Фаины Игоревны. Задача сегодняшней встречи простая: урегулировать вопрос с объектом недвижимости, чтобы в будущем не возникало споров.
Она говорила, а Нелли смотрела на её руки. Вера взяла ручку, синюю, с металлическим колпачком, и щёлкнула. Раз, другой, третий.
Три щелчка.
В институте, на сессиях, Вера всегда щёлкала ручкой три раза, когда списывала или врала преподавателю, что болела. Нелли смеялась: ты себя выдаёшь, Солдатова, тебя любой следователь расколет. А Вера отвечала: «Зато ты одна знаешь». И подмигивала.
Сейчас она не подмигнула.
— Суть такая, — продолжила Вера. — Земельный участок и строение на нём получены Глебом Игоревичем и Фаиной Игоревной в порядке наследования. Глеб Игоревич намерен подарить свою долю сестре. Это его личное имущество, ваше согласие на дарение по закону не требуется.
— Подарить?
Нелли повернулась к мужу. Он смотрел на графин.
— Нель, это временно. Так надо. Потом объясню.
— Что значит временно? Это наш дом. Мы его строили. Я наличники…
Она осеклась. Наличники. Господи, какие наличники. Сидит тут, в стеклянном офисе, и говорит про наличники, как ребёнок.
— Именно поэтому мы здесь, — мягко сказала Вера. — Дом на участке перестраивался в период брака. Чтобы в дальнейшем не возникло претензий с вашей стороны, Фаина Игоревна просит подписать заявление. Вот оно.
Она пододвинула лист. Один, через полтора интервала, с подписью внизу, пустой строчкой и надписью «подпись, расшифровка».
Нелли смотрела на буквы. Они плыли. Она взяла лист, и он задрожал у неё в пальцах, слегка, как дрожит бумажка на сквозняке. Пришлось положить обратно на стол и прижать ладонью.
— Я хочу прочитать.
— Конечно.
— Нель, ну там всё нормально, я читал…
— Я сама.
Первый абзац был про то, кто она, паспорт, адрес. Второй про то, что ей известно о намерении супруга подарить долю. Третий она прочитала дважды и всё равно не поняла: что-то про отсутствие возражений. В четвёртом слова стали мелкими, как муравьи.
А в голове звучал голос. Не Глеба, не Веры нынешней, в изумрудном пиджаке. Голос девчонки в свитере с оленями, которая сидела на подоконнике в общежитии и грызла яблоко.
«Читай мелкий шрифт, Нелька. Всегда читай мелкий шрифт. Там всё самое главное прячут».
Это было, когда Нелли чуть не подписала договор с какой-то фирмой, которая обещала работу официанткой в Греции. Вера тогда выхватила у неё бумаги, прочитала последнюю страницу и сказала: «Ты бы оттуда не вернулась, дура». И порвала договор.
Нелли подняла глаза. Вера смотрела в окно.
— Можно воды?
— Пожалуйста.
Вера налила из графина в белую чашку. Вода была холодная, с металлическим привкусом, как из-под крана в старой школе, где Нелли проработала первые пять лет. Она отпила глоток и поставила чашку. На столе осталось мокрое кольцо.
— Я не понимаю, — сказала она. — Зачем дарить Фаине? Она туда пятнадцать лет не ездила. Глеб. Посмотри на меня.
Он посмотрел. Глаза у него были красные, с прожилками, как будто не спал. И она вдруг заметила, что он давно не спит. Ворочается, встаёт ночью, сидит на кухне. Она думала, что он кому-то пишет.
— Нель, я не могу сейчас. Давай подпишем, а дома поговорим. Честно. Я тебе всё расскажу.
— Расскажи сейчас.
— Не при посторонних.
Посторонних. Вера чуть заметно дёрнула подбородком. Нелли видела это движение много лет: так Вера реагировала, когда ей наступали на ногу в автобусе. Терпела, но запоминала.
— Если Нелли Сергеевне нужно время, — сказала Вера, — мы можем сделать перерыв. Документ не горит.
— Горит, — сказал Глеб. Слишком быстро.
Повисла тишина. За стеной кто-то смеялся, звонко, по телефону. Гудел кондиционер. Где-то внизу, на парковке, взвыла сигнализация и смолкла.
— Что значит горит? — спросила Нелли.
— Ничего. Просто Фаина хочет до апреля всё закончить.
— Почему до апреля?
Глеб потёр лоб ладонью. Часы на запястье блеснули.
— Нель, ну подпиши, а. Я тебя прошу. Я тебя хоть раз о чём-то просил?
Просил. Много раз. Не говорить маме, что он курит. Не звонить ему на работу. Не приезжать на корпоратив. Подождать с ребёнком ещё год, потом ещё. Она ждала. Сын родился, когда ей было двадцать семь, а Глеб к тому времени уже научился просить так, что отказать было невозможно.
Нелли взяла ручку. Ту самую, с металлическим колпачком, которую Вера пододвинула ей вместе с листом. Ручка была тёплая. От Вериных пальцев.
И тут Вера кашлянула. Коротко, в кулак. Нелли подняла голову. Подруга смотрела прямо на неё, впервые за всё это время по-настоящему, и в глазах было что-то такое, отчего у Нелли похолодели ладони.
— Нелли Сергеевна, — сказала Вера очень спокойно. — Вы имеете право взять документ с собой и ознакомиться с ним дома. Проконсультироваться с юристом. Это обычная практика.
— Вера Андреевна, мы же договаривались, — сказал Глеб.
— Я обязана это сказать. Это её право.
Нелли положила ручку.
— Я возьму с собой.
В машине Глеб молчал до самой МКАД. Радио он не включил. Сидел, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. Нелли держала на коленях прозрачную папку с листом и смотрела, как за окном мелькают столбы.
— Ты меня опозорила.
— Чем?
— Ну вот этим всем. «Я сама прочитаю». Как будто я тебя обманываю.
— А ты не обманываешь?
Он ударил ладонью по рулю. Не сильно, но машина чуть вильнула.
— Нель, ты вообще ничего не понимаешь! Ничего! Ты сидишь в своей школе, со своими помидорами, и думаешь, что мир такой же простой.
— Так объясни.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что ты не поймёшь!
Она замолчала. Не потому что он прав. А потому что поняла: дальше будет только громче, а она не хотела громче. Хватало того, что внутри у неё всё дрожало, мелко, как холодильник перед тем, как отключиться.
Дома он сразу ушёл в комнату и закрыл дверь. Нелли сняла пуховик, повесила на вешалку. Ключ на красной ленточке он бросил на тумбочку, и ленточка свернулась петлёй. Она повесила ключ обратно на крючок. Зачем? Сама не знала. Чтобы был на месте.
На кухне она выбросила овсянку в ведро, вымыла кастрюлю. Вода из крана шла сначала ржавая, потом чистая. Стаканы на сушилке звякнули друг о друга, когда она поставила кастрюлю рядом.
Телефон лежал на столе. Она взяла его и открыла переписку с Верой. Последнее сообщение было от двадцать восьмого февраля: «С днём рождения, моя родная. Пусть всё будет, как ты хочешь, а не как надо». И сердечко. Нелли тогда ответила смайликом с цветами.
Месяц назад. Месяц назад Вера уже знала?
Нелли напечатала: «Как ты могла». Стёрла. Напечатала: «Вер, что происходит». Стёрла. Напечатала: «Ты знала, что это я?» И отправила.
Две серые галочки. Не прочитано.
Она села на табуретку и уставилась на рассаду. Один стаканчик клонился вбок, стебель вытянулся к стеклу, тонкий, бледный. Его надо было подвязать или пересадить глубже. Нелли не встала.
Нутром почуяла: дело не в даче. Дача была только краем чего-то большого, как кончик айсберга. Или как ниточка, которая торчит из свитера, и стоит потянуть, распустится всё.
Вечером Глеб вышел из комнаты, разогрел себе сосиски в микроволновке и ушёл обратно. Ничего не сказал. Пахло горячим пластиком от тарелки, которую он не переложил в фаянсовую.
Вера не ответила. Ни вечером, ни ночью.
В воскресенье Нелли поехала к Тамаре Петровне, соседке по даче. Не на дачу, а к ней домой, в Дмитров, в пятиэтажку возле рынка. Тамаре Петровне было семьдесят три, она всю жизнь проработала в бухгалтерии на заводе и знала про товарищество всё: кто платит взносы, кто нет, у кого какой забор и кто кому что продал.
— Нелечка, заходи, заходи. Тапки вон бери, синие. У меня как раз пирог с капустой.
Квартира пахла капустой, корвалолом и старыми книгами. На подоконнике у Тамары Петровны тоже стояла рассада, перцы и бархатцы. Кот, толстый и рыжий, лежал на батарее и смотрел одним глазом.
— Я вот что хотела спросить, Тамара Петровна. Вы не слышали, Глеб про дачу ничего не говорил? Продавать там или что?
Старуха поставила перед ней тарелку с пирогом и чашку с чаем в цветочек. Чай был крепкий, с чабрецом, горьковатый. Пирог ещё тёплый, тесто мягкое, капуста сладковатая.
— А ты не знаешь?
— Чего не знаю?
Тамара Петровна села, сложила руки на животе.
— Приезжал к нему мужчина в январе. Я ещё подумала, кто зимой на дачу ездит. На большой машине, чёрной. Ходили они вокруг дома, мужчина фотографировал. Потом в машине долго сидели, разговаривали. А Глеб твой стоял потом у калитки и курил. Долго курил. Я в окно видела.
— Он бросил курить. Десять лет назад.
— Ну, не знаю, что он там бросил. А курил одну за другой.
Нелли держала чашку двумя руками. Чай подступал к краю, она не заметила, как налила слишком много, и теперь боялась пошевелиться.
— А что за мужчина?
— Откуда мне знать. Председатель потом говорил, что про Глеба спрашивали. Не должен ли он чего, взносы платит ли. Я ещё удивилась. Какое им дело до взносов?
Какое дело. Нелли поставила чашку. Кусочек капусты застрял в горле, она долго откашливалась, и Тамара Петровна хлопала её по спине сухой ладонью.
— Ты, девочка, лучше спроси его прямо. Мужики, они ж молчат до последнего. Мой Коля три года скрывал, что у него сердце. Пока в больницу не увезли. А я потом себя виню, что не видела.
— А может, видели?
Старуха помолчала. Погладила кота, который спрыгнул к ней на колени.
— Может, и видела. Только думала, само пройдёт.
Нелли ехала обратно в электричке и смотрела на свои руки. Кольцо на безымянном пальце. Она сняла его и подержала на ладони, тонкое, золотое, с гравировкой внутри. «Г. и Н. навсегда». Двадцать два года назад они заказали эту надпись в мастерской на Арбате, и мастер, усатый, с лупой на лбу, сказал: «Навсегда это много, ребята». Они засмеялись.
Она надела кольцо обратно.
В сумке пискнул телефон. Вера.
«Не могу говорить. Прочитай пункт 4. Внимательно. И никому пока не показывай».
Нелли достала из сумки прозрачную папку. Лист помялся по краю. Пункт четвёртый был самым мелким, она тогда пропустила его, глаза съехали. Теперь, в трясущейся электричке, под свет тусклой лампы, она прочитала каждое слово.
«Подтверждаю, что денежные средства на возведение жилого дома, расположенного на указанном земельном участке, были предоставлены Фаиной Игоревной в полном объёме, совместные средства супругов на строительство не расходовались, и я не претендую на признание указанного дома совместной собственностью».
Она перечитала ещё. Потом ещё.
Фаина. В полном объёме. Фаина, которая не дала на дом ни копейки. Фаина, которая восемь лет назад, когда они заливали фундамент, сказала по телефону: «Ой, Глебушка, у меня сейчас самой тяжело, ты же понимаешь».
А её сто тысяч на зубы? А его премия, на которую купили брус? А шифер, который они вдвоём тащили с базы, и Глеб потом лежал три дня со спиной?
Всё это должно было исчезнуть. Одной её подписью.
Электричка дёрнулась, остановилась. «Станция Лобня». Двери открылись, впустили холод и запах мокрого бетона. Нелли сидела, не двигаясь, и думала только одно. Вера написала. Вера, которая представляла Фаину. Вера, которая не имела права ей ничего говорить.
Зачем?
В понедельник у Нелли было пять уроков. Второй «Б», окружающий мир, тема «Весна в природе». Двадцать шесть детей, у половины сопли, у Димы Котова опять порвался рюкзак.
— Нелли Сергеевна, а почему птицы возвращаются, если там тепло?
— Потому что здесь их дом. Здесь они гнёзда вьют.
— А если гнездо кто-то занял?
Она посмотрела на девочку, Сонечку Ильину, с двумя хвостиками и в очках, как у Веры.
— Тогда они строят новое. Или прогоняют того, кто занял.
— А как прогоняют?
— Ну, кричат. Крыльями машут.
— А если не получится?
Нелли не ответила. Звонок прозвенел вовремя, дети вскочили, загремели стульями. Она стояла у доски с мелом в руке, и мел крошился, белый, сухой, оставлял на пальцах пыль.
На большой перемене она закрылась в кабинете и позвонила Глебу. Он не взял. Позвонила ещё. Сбросил. Пришло сообщение: «На встрече, перезвоню».
Не перезвонил.
Зато вечером, когда Нелли проверяла тетради на кухне, он пришёл раньше обычного. Принёс торт, «Наполеон», в прозрачной коробке. Поставил на стол.
— Нель. Давай поговорим.
Она отложила красную ручку. В тетради у Пети Захарова было написано «малако» и нарисован кот.
— Давай.
Он сел напротив… нет, сел рядом, придвинул табуретку. Сложил руки на столе, сцепил пальцы. Часов на запястье не было.
— Ты прочитала бумагу?
— Прочитала.
— И?
— Там написано, что дом построила Фаина.
Он кивнул. Долго молчал. Потом сказал, глядя на коробку с тортом:
— Нель, у меня проблемы. Большие. Помнишь, я в позапрошлом году к Стасу в фирму вошёл? Поручителем был по кредиту. Ну, кредит на оборудование. Стас обанкротился. Банк теперь с меня требует. Почти четыре миллиона.
Сколько?
Она услышала, как тикают часы на стене. Каждый удар отдельно. Холодильник загудел и затих.
— Почему ты не сказал?
— Как я скажу? Ты бы… Ты бы что сделала? Плакала бы. А что толку.
— А часы?
— Какие часы?
— Новые. Которые подарили.
Он дёрнул щекой.
— Это Стас подарил. Год назад. Ещё когда всё хорошо было. Я их продал сегодня. Сорок тысяч дали. Капля.
Нелли смотрела на мужа и видела то, что не хотела видеть всю зиму. Ввалившиеся щёки. Седину, которой стало больше. Как он сутулился, сидя, будто нёс на плечах мешок с цементом.
— А дача?
— Приставы могут на неё обратить взыскание. Ну, на мою долю. И на дом, если он общий. Если я подарю Фаине, а ты подпишешь, что дом её, то дачу не тронут. Она потом мне обратно вернёт, когда всё закончится. Мы договорились.
— Это законно?
Он помолчал.
— Ну… Как сказать.
— Глеб.
— Если всё оформить, то никто не придерётся. Вера сказала, что можно.
Вера сказала. Нелли встала, подошла к окну. Рассада тянулась к стеклу, за стеклом горели фонари, во дворе кто-то выгуливал собаку. Белая, лохматая, она нюхала сугроб и не хотела идти дальше.
— А почему Вера? Почему именно она?
— Фаина нашла. Через знакомых. Я сам удивился, когда фамилию услышал. А потом подумал: даже хорошо. Своя. Ты ей доверяешь.
— То есть ты специально.
— Нель, я ничего специально. Ну так получилось.
Она обернулась. Он сидел, сгорбившись над тортом, большой, седой, с родинкой под ухом. Тот самый, который когда-то сказал на остановке: «Стой за мной, я большой». Только сейчас он сам прятался. За сестрой. За подругой жены. За её подписью.
— Почему ты меня не спросил? Хотя бы спросил. Я бы, может, помогла. У меня есть немного, на книжке. Мама мне оставила.
— Сколько? Сто пятьдесят? Нель, это смешно.
— Не смешно.
— Ну хорошо, не смешно. Но не поможет.
Она села обратно. Подтянула к себе тетрадь Пети Захарова. Кот на полях смотрел на неё круглыми глазами.
— Я подумаю.
— Подумай. Только недолго, Нель. Фаина ждёт.
Он встал, открыл коробку с тортом, отрезал себе кусок прямо ножом, без тарелки, и ушёл с ним в комнату. Крем остался на ноже, жёлтый, с крошками.
Нелли вымыла нож. Вытерла. Положила в ящик.
Почему именно сейчас ей вспомнилась Сонечка Ильина со своими хвостиками? «А если не получится?» Если гнездо уже занято, а ты стоишь на ветке и машешь крыльями, а тебя никто не слышит.
Она думала три дня. В среду вечером, когда Глеб уехал к матери Стаса, Нелли сидела в ванной на краю ванны, в одежде, и смотрела, как из крана капает вода. Капля, пауза, капля. Кафель был холодный, она положила на него ладонь и не убирала.
Может, правда подписать? Он же не врёт про долг. Она видела это по его лицу. И дача правда пропадёт, если приставы. И дом, их дом, с голубыми наличниками. Фаина вернёт. Сестра всё-таки. Родная кровь.
Но почему тогда пункт четыре? Почему не просто «не возражаю против дарения», а вот это: «совместные средства не расходовались»? Это ведь неправда. И эта неправда за её подписью останется навсегда. Даже когда долг закроют. Даже если Фаина ничего не вернёт.
А если не вернёт?
Нелли достала телефон и позвонила Вере. Гудки, длинные, равнодушные. Потом щелчок.
— Да.
— Вер, это я.
— Я вижу.
Тишина. В трубке было слышно, как у Веры работает телевизор, бубнит что-то про погоду.
— Ты мне можешь объяснить, что происходит?
— Нель, я не могу. Ты понимаешь? Я представляю Фаину. Если я тебе что-то советую, меня могут лишить статуса. Это конфликт интересов.
— Тогда зачем ты написала про пункт четыре?
Вера долго молчала. Потом выдохнула, шумно, как выдыхают перед прыжком в холодную воду.
— Я ничего тебе не писала. Ты сама прочитала. Ты всегда читаешь мелкий шрифт. Так ведь?
— Вер…
— Я отказываюсь от дела, Нель. Завтра пишу Фаине. Я не знала, что это ты. Честно. Фаина прислала документы, там фамилия мужа, я сначала не связала. Глебов, мало ли Глебовых. А когда увидела твоё имя в паспортных данных, уже было поздно. Встреча назначена, Фаина оплатила. Я думала, отменю. А потом подумала: если я откажусь, они найдут другого. И этот другой тебе ничего не скажет. А ты подпишешь. Ты же подписываешь, когда Глеб просит.
Нелли закрыла глаза. Кафель под ладонью нагрелся.
— Почему ты тогда сделала вид, что меня не знаешь?
— Потому что он смотрел. Если бы я тебе хоть подмигнула, он бы понял. Он бы увёз тебя к другому юристу, и всё.
— Он и так знал, что это ты.
— Знал. Он мне звонил за неделю. Сказал: «Вера Андреевна, вы же понимаете, что моя жена вам доверяет. Вы ей объясните, что так лучше». Понимаешь? Он меня позвал как тяжёлую артиллерию. Чтобы ты не сомневалась.
Капля упала в раковину. Звук был громкий, будто камень в ведро с водой.
— Почему ты мне раньше не сказала? Неделю назад?
— Я думала. Я не спала. Я звонила тебе, ты помнишь? В понедельник. Ты не взяла, а я не перезвонила. Струсила. Нель, прости. Я такая дура.
Нелли вспомнила: был пропущенный, в понедельник неделю назад, она тогда стояла в очереди в поликлинике и сбросила. Потом забыла.
— Вер. А что будет, если я подпишу?
Вера молчала. Телевизор у неё замолк, видимо, она выключила.
— Как подруга или как юрист?
— Как подруга.
— Тогда ты потеряешь право на половину стоимости дома. Навсегда. И если Фаина решит не возвращать, а она может не вернуть, у тебя не будет ничего. Ни дома, ни доли. Даже если вы с Глебом потом разойдётесь.
— А если не подпишу?
— Тогда приставы, скорее всего, придут к дому. Но твою половину дома они не тронут, если докажешь, что вкладывалась. Квитанции у тебя есть? На брус, на работу?
Нелли вспомнила синюю папку. Старую, с завязками, в которой она хранила все чеки за стройку. Глеб смеялся: «Ты как бухгалтер, Нель». А она складывала. Каждую бумажку. Привычка от мамы, которая хранила квитанции за свет с девяносто второго года.
— Есть.
— Тогда не подписывай ничего, пока не сходишь к другому юристу. Я дам телефон. Хорошая женщина, Алла Борисовна, в семейных делах собаку съела. Только не говори, что от меня.
— Вер.
— Что?
— Спасибо.
Вера всхлипнула. Или Нелли показалось.
— Я тебе ещё в восемнадцать лет говорила: читай мелкий шрифт. А ты не слушаешь. Двадцать шесть лет не слушаешь.
Синяя папка лежала на антресолях, под коробкой с ёлочными игрушками. Нелли достала её в четверг утром, когда Глеб ушёл на работу. Встала на табуретку, тянулась, пыль сыпалась на лицо, пахло старым картоном и нафталином.
Внутри всё было на месте. Накладная на брус, на её имя, потому что Глеб тогда был в командировке. Договор с бригадой, где в графе «заказчик» стояла её подпись. Чеки на краску, голубую, «небесная лазурь». Квитанция на шифер. Выписка со сберкнижки: сняла сто тысяч, июнь, дата.
Она разложила бумаги на кухонном столе, рядом с рассадой. Солнце било в окно, тёплое, мартовское, и на чеках выцвели некоторые буквы. Но суммы читались.
Нелли смотрела на бумаги и вспоминала то лето. Как они спали на раскладушках в недостроенном доме, под одеялом, укрывшись с головой от комаров. Как Глеб в четыре утра встал, вышел на крыльцо и крикнул: «Нелька, смотри, туман!» И она вышла босиком, и туман стоял над участком белой стеной, и яблоня торчала из него одной кривой веткой.
Как она потом сидела на ступеньках и красила наличник, а он стоял рядом и говорил: «Голубой, ну это несерьёзно». А она отвечала: «Зато наш».
Наш.
Телефон пискнул. Глеб: «Фаина спрашивает, когда подпишешь. Нель, ну правда. Надо до понедельника».
Нелли положила телефон экраном вниз. Как он клал свой всю зиму.
В пятницу она поехала к Алле Борисовне. Маленький кабинет на первом этаже жилого дома, на двери табличка и колокольчик, который звякнул, когда Нелли вошла. Алле Борисовне было шестьдесят, она носила вязаную жилетку и пила чай из огромной кружки с надписью «Лучшей бабушке».
Она прочитала документ. Потом посмотрела чеки. Потом сняла очки и долго протирала их краем жилетки.
— Голубушка, вы это никогда не подписывайте. Никогда. Это вы сами себе петлю завязываете. Знаете, что такое мнимая сделка?
— Нет.
— Это когда дарят, но на самом деле не дарят. Чтобы от долгов спрятать. Если банк докажет, что дарение было мнимым, его отменят в суде. А ваше заявление останется. И вы будете с бумажкой, где сами написали, что ни копейки не вкладывали. Поняли?
— А муж говорит, юрист сказала, что можно.
Алла Борисовна хмыкнула, отпила чаю.
— Юристу второй стороны что угодно можно. Она не вас защищает. А вы мне скажите, голубушка, вам муж-то этот нужен?
Нелли растерялась. Никто никогда не задавал ей такого вопроса. Даже мама. Даже Вера.
— Не знаю.
— Вот. Это самый честный ответ за всю мою неделю. Идите домой и подумайте сначала об этом. А про дачу я вам всё объясню.
Вечером в субботу Нелли решила: она поговорит с Глебом спокойно. Без крика. Предложит отдать мамины сто пятьдесят тысяч. Предложит сходить вместе к Алле Борисовне, найти законный способ. Реструктуризация, мировое соглашение с банком, что угодно. Она приготовила котлеты, его любимые, с луком и чесноком. Нарезала салат из капусты. Поставила на стол две тарелки, две вилки.
Кажется, всё решилось. Она даже улыбнулась своему отражению в тёмном окне. Вот так. Он поймёт. Он же не злой. Он просто испугался. А когда человек боится, он делает глупости, это ведь у каждого.
Глеб пришёл в восемь. Снял куртку, разулся. Увидел котлеты, ничего не сказал, сел.
— Глеб, я была у юриста. У другого.
Вилка в его руке остановилась.
— У какого юриста?
— Неважно. Она сказала, что подпись мне нельзя ставить. Это мнимая сделка, банк может оспорить. И тогда у нас не будет ни дачи, ни моей доли. Давай вместе подумаем. У меня есть мамины деньги. Можно попробовать с банком договориться.
Он положил вилку.
— Ты пошла к чужому человеку. С нашими делами.
— Это не чужой человек, это юрист.
— Это чужой человек, Нель! Я тебя попросил. Один раз в жизни попросил!
Не один раз. Она промолчала.
— Я хотела помочь.
— Помочь? Ты понимаешь, что Фаина уже всё подготовила? Что у неё человек в Росреестре ждёт? Что мне в понедельник надо было…
Он осёкся.
— Что тебе в понедельник надо было?
Глеб встал. Подошёл к раковине, налил воды в стакан. Стакан застучал о кран, мелко, дробно. Он выпил залпом и поставил стакан на край.
— Ничего.
— Глеб.
Он стоял к ней спиной. Широкая спина, клетчатая рубашка, складка на воротнике, которую она не догладила утром.
— Фаина сказала, что если ты подпишешь, она мне не вернёт дачу сразу. Она хочет её продать. Её сыну нужна квартира, ипотеку не дают. Она продаст, половину мне отдаст. Наличными. Я долг закрою, и останется ещё.
Нелли сидела очень прямо. Котлеты на тарелке остывали, пахли чесноком.
— А моя половина?
Он не обернулся.
— Нель. Ну какая твоя. Мы же семья. Мне отдаст, значит, и тебе.
— А дом? Наш дом?
— Купим другой. Потом. Когда-нибудь.
Когда-нибудь. Она посмотрела на стаканчики с рассадой на подоконнике. «Бычье сердце», двадцать штук. Она подписала их фломастером, с датой посева, как подписывала тетради второго «Б». Каждый стаканчик.
Для какой грядки?
— Ты знал. Ещё тогда, в офисе. Что Фаина хочет продать.
— Знал.
— И вез меня, чтобы я подписала. Чтобы продали наш дом. А мне ты сказал, что это временно.
— Я бы потом объяснил!
— Когда? Когда там бы уже чужие люди жили?
Он обернулся. Лицо у него было красное, пятнами, губы дрожали.
— А что мне было делать?! Банк звонит каждый день! Ко мне на работу приходили! Ты хоть знаешь, каково это, когда тебя при всех… Ты в своей школе… У тебя всё просто…
Он вдруг сел на табуретку у раковины и закрыл лицо руками. Плечи у него вздрагивали. Беззвучно.
Нелли никогда не видела, как он плачет. Ни на похоронах матери, ни когда сын в шесть лет попал в больницу с аппендицитом. Ни разу.
Она встала, подошла и положила руку ему на плечо. Он не пошевелился.
Так они и были: она стояла, он сидел. На столе остывали котлеты. В окне отражалась кухня, их двое, жёлтый свет лампы.
Воскресенье прошло тихо. Глеб спал до обеда, потом смотрел телевизор, переключая каналы, ни на одном не задерживаясь. Нелли пересадила рассаду в стаканчики побольше. Тот, кривой, она посадила глубже, присыпала землёй до первых листочков. Земля была влажная, чёрная, пахла сыростью и чем-то живым.
Вечером ей позвонила Фаина. Первый раз за пять лет.
— Нелли, здравствуй. Это Фаина. Ну, ты поняла. Слушай, я тебя по-женски прошу. Подпиши ты эту бумажку. У меня сын, ему двадцать четыре, им с женой жить негде, они в однушке у тёщи. Ты же мать, ты понимаешь.
Голос у Фаины был тонкий, торопливый, с придыханием, с тверским «аканьем». Нелли помнила её на свадьбе: в розовом платье, громкая, со смехом, похожим на кудахтанье.
— Фаина, а почему ты мне сама раньше не позвонила?
— Ну так Глеб сказал, что сам с тобой. Что ты согласная. А ты вон что. Юристов каких-то. Нехорошо так, Нелли. Мы ж родня.
— Фаина. Я восемь лет назад отдала на этот дом деньги, которые копила на зубы. А ты сказала, что тебе тяжело.
— Ой, ну было тяжело! Ты вспомнила. Я ж не отказываюсь, что вы строили. Но земля-то мамина. Мамина, Нелли! Я на этой земле выросла. А ты кто? Ты пришлая.
Пришлая.
Нелли посмотрела на свою ладонь. Земля из-под ногтей ещё не вымылась, чёрная полоска.
— Я тебе перезвоню, Фаина.
— Когда? Мне до понедельника надо!
— Перезвоню.
Она отключилась и долго сидела, держа телефон в руке. Потом встала, вышла в прихожую. Ключ на красной ленточке висел на крючке. Она сняла его и положила в карман халата.
В понедельник, в одиннадцать, они снова сидели в кабинете на седьмом этаже. Только Веры не было. Вместо неё за столом сидел молодой человек лет тридцати, в сером костюме, с прилизанными волосами и бородкой. Фаина нашла его за выходные.
И сама Фаина приехала. Сидела у окна, в той самой розовой куртке, похожей на свадебное платье. Пахла сладкими духами и табаком. Она ёрзала, теребила замок сумки, вжик-вжик.
Глеб сидел рядом с Нелли и смотрел в пол. Он попросил её прийти. Просто прийти. Сказал утром: «Нель, ну хотя бы выслушай их». И она пришла.
— Итак, — сказал молодой человек. — Документ вам знаком. Предлагаю подписать, и мы все свободны.
Он положил лист на стол. Тот же. Пункт четвёртый на месте.
Нелли открыла сумку и достала синюю папку с завязками. Положила рядом с листом. Развязала.
— Это что? — спросила Фаина.
— Это накладная на брус. На моё имя. Это договор с бригадой. Моя подпись. Это чеки на краску. Это выписка, я сняла деньги со своего счёта.
Она выкладывала бумаги одну за другой, ровно, по краю стола, как выкладывала тетради на проверку. Молодой человек смотрел на них и перестал крутить ручку.
— И что вы этим хотите сказать?
— Что ваш пункт четвёртый неправда. Я его подписывать не буду.
Фаина вскочила.
— Глеб! Ты чего молчишь? Ты мне обещал!
Глеб поднял голову. Посмотрел на сестру, потом на Нелли, потом на бумаги. Долго смотрел на голубой чек из строительного магазина. «Краска фасадная, небесная лазурь, 2,5 л».
— Глеб, мы же договорились! Мне Димке квартиру… Ты же сам предложил!
— Сам предложил? — тихо спросила Нелли.
Глеб молчал. Фаина повернулась к ней. Лицо у неё стало злое и растерянное разом.
— Да, сам! Он мне в январе позвонил, говорит, Фаин, выручай. Перепишу дачу на тебя, продадим, поделим. Только Нельке не говори, она не поймёт. Она ж у него как блаженная. Со своими помидорами.
В кабинете стало очень тихо. Кондиционер гудел. Молодой юрист смотрел в окно, на трубы ТЭЦ, словно его здесь не было.
Нелли повернулась к мужу. Она не повышала голос. Говорила тихо, и это было страшнее.
— Ты сам. Ты сам придумал, чтобы я подписала. И Веру позвал, потому что я ей верю. И часы продал, чтобы я пожалела. И плакал в субботу.
— Нель, я правда…
— Ты правда в долгах. Я знаю. Я верю. Но ты меня сюда привёз не как жену. Как подпись.
Она встала. Собрала бумаги обратно в синюю папку, по одной, не торопясь. Завязала тесёмки бантиком. Руки не дрожали. Она сама удивилась, как спокойно они двигаются.
— Глеб, я помогу тебе с банком, если захочешь. Мамиными деньгами. Сходим к Алле Борисовне, она подскажет, как законно. Но дом я не отдам. Ни Фаине, ни тебе, ни приставам. Там моя половина. Я её покрасила.
— Нелька…
Она вышла. Ковролин в коридоре глушил шаги. Лифт приехал сразу, пустой. В зеркальной стене она увидела женщину в горчичном пуховике, с синей папкой под мышкой. Лицо было бледное. Но спина прямая.
Стой за мной, я большой.
Она нажала кнопку первого этажа.
На улице было плюс четыре, капало с крыш. Нелли стояла у вращающейся двери и не знала, куда идти. В метро? Домой? Куда там, в ту квартиру, где на подоконнике рассада, а в комнате его сосиски на пластиковой тарелке?
Телефон зазвонил. Вера.
— Ну?
— Не подписала.
Вера выдохнула так громко, что в трубке зашуршало.
— Нелька. Нелька ты моя. А он?
— Не знаю. Сидит там. С Фаиной.
— Ты где?
— Возле офиса. Стою.
— Не уходи. Я в пятнадцати минутах. Стой там.
Вера приехала через двенадцать. На старой белой машине, с вмятиной на крыле, вышла, не закрыв дверь, в том же изумрудном пиджаке и в кроссовках. Обняла Нелли так крепко, что очки съехали ей на нос.
— Прости меня.
— За что? Ты же мне сказала.
— Поздно сказала. И не так. Я должна была сразу. В первый же день.
Они сели в машину. Там пахло кофе из термоса и мандаринами, на заднем сиденье валялись папки и детский шарф, Верин младший оставил. Вера налила кофе в крышку от термоса, протянула. Кофе был горячий, сладкий, с корицей, как Вера всегда делала, и обжигал язык.
— Тебя правда могли лишить?
— Могли. Если бы ты кому сказала, что я тебе про пункт подсказала. Ты не скажешь.
— Не скажу.
— Я знаю.
Вера щёлкнула ручкой, которую держала в пальцах. Один раз. Нелли засмеялась. Впервые за неделю. Смех вышел хриплый, будто из чужого горла.
— Ты чего?
— Ты в тот раз три раза щёлкнула. В кабинете. Я подумала: врёт. А потом подумала: нет, не может быть, это ж Верка.
— А я и врала. Им врала. Что я на их стороне. — Вера помолчала. — Я сама не знала, что щёлкаю. Ты одна это видишь.
За окном машины проходили люди. Кто-то нёс мимозу, жёлтую, пушистую, в целлофане. Женщина с собакой. Мальчик на самокате, по лужам.
— Что теперь будет? — спросила Нелли.
— С дачей? Приставы, скорее всего, наложат арест на его долю земли. На дом будут претендовать. Ты подашь заявление о выделении своей доли. Чеки у тебя есть. Алла Борисовна отличная, она вытянет. Года полтора, может, два. Но твоё будет твоим.
— А с Глебом?
Вера посмотрела на неё.
— А это не юридический вопрос, Нель.
Глеб вернулся домой поздно. Нелли слышала, как он открыл дверь своим ключом, долго разувался в прихожей, как будто не мог развязать шнурки. Потом пришёл на кухню.
Она сидела у окна с чаем. Рассада за её спиной вытянулась к тёмному стеклу.
— Фаина уехала в Тверь. Сказала, что я ей больше не брат.
Он сел. Не напротив, сбоку, на ту табуретку у раковины.
— Нель. Я дурак.
— Нет. Ты испугался.
— Я тебя использовал.
Она не ответила. Он ведь и сам это знал.
— Ты меня выгонишь?
Нелли смотрела на чай. На поверхности плавала чаинка, кружилась, не тонула.
— Я не знаю, Глеб. Правда не знаю. Мне надо подумать. Без тебя.
— Сколько?
— Не знаю.
Он кивнул. Посидел ещё. Потом встал, налил себе воды, выпил. Стакан больше не стучал о кран. Поставил его в раковину, а не на край. И ушёл в комнату, тихо прикрыв дверь.
Нелли допила чай. Вымыла кружку. Вытерла насухо и поставила в шкаф. Потом достала из кармана ключ на красной ленточке и долго держала его в ладони, пока металл не стал тёплым.
В середине мая сошёл последний снег у забора, там, где тень от сарая. Нелли приехала на дачу одна, на электричке, с двумя сумками и ящиком рассады. Помидоры за весну вытянулись, крепкие, с толстыми стеблями, и пахли так, как пахнут только помидорные листья: терпко, зелено, чуть горько.
Калитка скрипнула. Яблоня у крыльца стояла в белом, вся, от кривой ветки до макушки. Пчёлы гудели в цветах, лениво, басом.
Дом стоял. Голубые наличники облупились на северной стороне, краска пошла пузырями. Надо подкрасить.
На двери висела бумажка от приставов, с печатью, про ограничение регистрационных действий. Нелли не стала её срывать. Пусть висит. Алла Борисовна сказала: до суда ничего не трогайте, голубушка, и ничего не бойтесь.
Она поставила ящик с рассадой у крыльца, достала из кармана ключ. Красная ленточка выцвела за зиму, стала розовой.
Тамара Петровна махнула ей через забор.
— Нелечка! Одна?
— Одна.
— А Глеб?
Нелли подумала.
— Звонил вчера. Спрашивал, привезти ли лопату. Я сказала, своя есть.
Старуха покивала, ничего не сказала. Ушла в дом, но через минуту вернулась с банкой рассады бархатцев.
— Посади у грядки. От вредителей.
Нелли взяла банку. Бархатцы пахли резко, пряно, как пахло у бабушки в деревне, когда она была маленькой.
Она открыла дверь. Внутри было холодно, пахло зимней сыростью, деревом и пылью. На столе на веранде стояла белая кружка с засохшим кольцом от чая, с прошлого августа. Её кружка. Вера тогда пила из второй, с отбитой ручкой, и смеялась, и клубничный сок тёк у неё по подбородку.
Нелли распахнула окна. Все, одно за другим. В дом пошёл тёплый воздух, запах яблоневого цвета и мокрой земли.
Потом взяла лопату, свою, с синей ручкой, и вышла к забору, к своей грядке. Воткнула лопату в землю. Земля поддалась легко, мягкая, чёрная, тёплая сверху и холодная в глубине.
Телефон в кармане пискнул. Нелли вытерла руку о куртку и достала его. Глеб. «Нель, можно я в субботу приеду? Наличники подкрашу. Если ты не против».
Она стояла, смотрела на экран. Над участком плыл пчелиный гул, и где-то у соседей за два дома кто-то включил радио, и там пели про любовь, весело и громко.
Нелли убрала телефон обратно в карман. Не ответила. Пока.
Взяла из ящика первый стаканчик с рассадой, тот самый, кривой, который в марте клонился к стеклу. Теперь он стоял прямо.
Она посадила его в лунку глубоко, до первых листьев, и придавила землю ладонями.
Сноха выслала список правил для общения с внуком: я села и заплакала