Через три года после расставания Олег пришёл не один. С ним была молодая жена, папка с исковым заявлением и уверенность, что квартира достанется им. Галина не знала, что ответить. Пока не залезла на антресоль.
Звонок в дверь раздался в субботу, без десяти десять. Галина знала этот звонок: два коротких и один длинный, будто человек проверяет, работает ли кнопка, а потом уже давит всерьёз.
Так звонил только Олег.
Она стояла у плиты в старом халате с вытертыми локтями и переворачивала сырники. Масло потрескивало, на сковороде темнела третья партия, а в раковине мокла миска из-под теста. Галина выключила газ, вытерла пальцы о полотенце, висевшее на ручке духовки, и пошла открывать, хотя три года назад обещала себе этого не делать.
На площадке стояли двое.
Олег за эти три года располнел в шее, рубашка в мелкую серую клетку натягивалась на пуговицах, а залысины поднялись ещё на пару сантиметров к макушке. Рядом с ним стояла женщина лет тридцати с небольшим: тёмное каре чуть выше подбородка, красное пальто нараспашку, на левой руке тонкое кольцо с камушком. Пахло от неё чем-то сладким и плотным, вроде ванили, смешанной с кожей новой сумки.
— Привет, Галь, — сказал Олег и посмотрел мимо неё, в коридор. — Можно?
— А надо?
— Надо. Поговорить.
Женщина в красном пальто улыбнулась так, как улыбаются в банке, когда отказывают в кредите.
— Жанна, — представилась она. — Мы, в общем-то, ненадолго.
Галина отступила на шаг. Не потому что хотела впустить. Просто ноги сами отошли, как отходят от лужи, которую поздно заметили.
Они прошли на кухню, не разуваясь. Олег по привычке сел на своё старое место у окна, спиной к батарее, и тут же, видимо, понял, что сделал, и пересел на табуретку у двери. Жанна осталась стоять. Взгляд её скользнул по кухне: по шкафчикам с облупившейся по углам белой краской, по холодильнику с магнитом из Анапы, по подоконнику, где в треснувшем горшке жил столетник свекрови.
— Сырниками пахнет, — сказал Олег.
— Пахнет.
Он кашлянул. Галина знала и этот кашель: сухой, короткий, перед неприятным. Так он кашлял, когда сообщал, что забыл оплатить свет или что на майские едет к другу на рыбалку.
— Галь, ты только не начинай сразу.
— Я ещё ничего не начинала.
— Короче. Мы с Жанной ждём ребёнка.
Она посмотрела на Жанну. На пальто, под которым ещё ничего не было видно. На руку с колечком, лежавшую на ремешке сумки.
— Поздравляю.
— Спасибо, — быстро ответила Жанна. — Олег, ну скажи уже.
Олег достал из внутреннего кармана куртки сложенный вдвое лист. Развернул, разгладил ладонью на клеёнке, прямо на влажном кольце, оставшемся от её кружки.
— Это копия. Мы подаём в суд. Ну, точнее, уже подали.
Галина взяла лист. Буквы были мелкие, плотные, и сначала она прочитала только шапку: районный суд, истец, ответчик. Ответчик была она. Ниже шло что-то про признание утратившей право пользования жилым помещением и снятие с регистрационного учёта.
— Квартира на мне, — сказал Олег. Говорил он в стол, а не ей. — Ты знаешь. Приватизирована на меня. Мы с тобой никто друг другу уже три года. Ты бывший член семьи собственника. По закону ты тут жить не можешь, если я не разрешаю.
— А ты не разрешаешь.
— Галь, нам жить негде. Жанна в однушке у матери, там ещё сестра с ребёнком. Я что, на раскладушке должен?
— Ты три года жил где-то.
— Снимали, — вставила Жанна. — Тридцать восемь тысяч в месяц, между прочим. А тут своя квартира стоит. Его квартира.
Она сказала «его» с таким нажимом, что слово, казалось, стукнуло о стол.
Галина положила лист обратно. Пальцы оставили на краю мокрый след, и бумага чуть сморщилась.
— Ника тут прописана, — сказала она.
— Нике девятнадцать, — ответил Олег. — Она в общаге в Твери. И с Никой я сам договорюсь. Она моя дочь. Её никто не гонит, если что.
— А меня гонят.
— Тебя не гонят, Галь. Тебя просят. По-хорошему. Я даже готов помочь с арендой первые пару месяцев.
Жанна посмотрела на него так, будто про пару месяцев они не договаривались.
Сырники на сковороде остывали. Галина почему-то думала именно о них: что теперь их придётся разогревать, а разогретые они всегда сохнут и становятся жёсткими по краю.
— Суд назначен на двенадцатое марта, — сказал Олег и встал. — Повестка придёт. Ты подумай. Я правда не хочу через приставов.
Они ушли. Дверь захлопнулась, и в прихожей качнулась на крючке старая авоська, в которой свекровь когда-то носила кефир.
Галина вернулась на кухню, села на место Олега у окна и долго смотрела на копию иска, лежащую на клеёнке.
Ну и что теперь?
Квартира на Профсоюзной досталась им не сразу. Сначала там жила Зоя Павловна, мать Олега, со своим столетником, с сервантом и с папками, в которых хранилось всё: квитанции за свет с восемьдесят девятого года, гарантийные талоны на утюг, справки, выписки, характеристики.
Галина пришла в эту квартиру двадцатитрёхлетней, в платье из гипюра, которое шила сама. Зоя Павловна встретила её в прихожей, оглядела с ног до головы и сказала:
— Тапки вон те, синие. Свои не бери, у нас полы холодные.
Прожили вместе одиннадцать лет. Свекровь была не злая, а цепкая. Вставала в шесть, пила чай из белой кружки с синим ободком и подписывала на всех банках с вареньем год. Однажды Галина выбросила старую коробку с бумагами, где лежали чьи-то письма и квитанции за телефон. Зоя Павловна два дня с ней не разговаривала, а на третий сказала, глядя в окно:
— Бумаги, Галя, надо хранить. Человек забудет. Бумага не забудет.
Тогда это казалось старческой привычкой.
Через год после смерти свекрови Галина собрала все её папки в одну большую коробку и закинула на антресоль. Выбросить не поднялась рука. Олег сказал, что это хлам, и полез бы выкидывать сам, но антресоль была высокая, а стремянку он так и не купил.
А потом Олег ушёл.
Это случилось буднично, без хлопанья дверей. Он просто стал позже возвращаться, потом начал носить телефон экраном вниз, потом однажды в марте собрал спортивную сумку и сказал, что поживёт у друга. Друга звали Жанна. Об этом Галина узнала от Ники, которая увидела фотографию в чужих сторис.
Брак они расторгли через загс, тихо, за месяц. Делить было нечего, так Олег сказал. Машина его, ещё с добрачных времён. Дача его матери, давно продана. Квартира приватизирована на него. Галина тогда кивнула. Ей казалось, это правда. И ей было всё равно, лишь бы он больше не стоял в прихожей и не кашлял перед неприятным.
Она осталась в квартире. Олег не требовал, не звонил, только раз в полгода присылал короткие сообщения про коммуналку: «Ты оплатила?» И она оплачивала. Всю, целиком, из своей зарплаты бухгалтера в управляющей компании.
Три года.
А теперь лист на клеёнке, и двенадцатое марта, и ребёнок, которого ещё не видно под красным пальто.
Вечером позвонила Ника.
— Мам, папа звонил. Ты в курсе?
— В курсе. Они приходили.
— Вдвоём?
— Вдвоём.
В трубке что-то зашуршало, будто дочь перекладывала телефон к другому уху.
— Мам, он говорит, что ты всё равно проиграешь. Что там по закону всё однозначно. Что если ты по-хорошему съедешь, он тебе поможет со съёмом.
— Пару месяцев.
— Ну да. Он так и сказал. Мам, может, правда? Ну зачем тебе суды? Ты сама говорила, что эта квартира тебя душит.
Галина стояла у окна. Внизу, во дворе, мужик в оранжевой куртке скалывал лёд у подъезда, и звук доходил до девятого этажа тупыми ударами, через двойные рамы.
— Я говорила, что меня душит твой отец. Квартира тут ни при чём.
— Мам.
— Что?
— Он же мой папа. И у него будет ребёнок. Ну то есть у меня будет брат или сестра.
Вот и всё. Ника не сказала «выбирай». Но Галина услышала.
— Я поняла тебя, Никуш. Учись. Не думай об этом.
Она положила телефон экраном вниз. Потом перевернула. Потом снова положила вниз. Рука не знала, что ей делать, и Галина убрала её в карман халата.
На холодильнике висел магнит из Анапы: краб с выпученными глазами и надписью. Его купил Олег в последний их совместный отпуск, семь лет назад. Галина сняла магнит, подержала в ладони, холодный, с острыми клешнями, и повесила обратно. Чуть криво.
С чего она взяла, что может спорить с законом?
Соседка из квартиры напротив, Фаина Марковна, тридцать лет проработала юристом в жилищном отделе районной администрации, а теперь растила на балконе помидоры в ведрах из-под краски и знала про всех в подъезде всё. Ей был шестьдесят один год, она носила очки на цепочке и разговаривала так, будто диктовала протокол.
Галина пришла к ней в понедельник после работы с копией иска и коробкой зефира.
— Зефир уберите, Галочка. У меня диабет второго типа. Давайте бумагу.
Фаина Марковна надела очки, отодвинула от себя лист на вытянутую руку и прочла его целиком, шевеля губами на длинных словах. На кухне у неё пахло укропом и землёй, на подоконнике в стаканчиках из-под йогурта стояла рассада.
— Так. Признание утратившей право пользования. Снятие с учёта. Бывший член семьи собственника. Стандартная история, сейчас таких полно.
— Значит, он прав?
— Не торопитесь. Вопрос. Когда приватизировали квартиру?
Галина задумалась.
— Ну… Ника была маленькая. Года три ей было. Зоя Павловна тогда ещё жива была.
— Вы в тот момент были прописаны в квартире?
— Конечно. Я с девяносто девятого там прописана. Сразу после свадьбы.
Фаина Марковна сняла очки, и они повисли у неё на груди, качнувшись на цепочке.
— Тогда слушайте внимательно. Если на момент приватизации вы были зарегистрированы и имели равное право участвовать, а участвовать отказались, то вы сохраняете за собой право пользования этой квартирой. Бессрочно. Даже если брак расторгнут. Даже если собственник сменится. Это не я придумала, это закон, статья девятнадцатая вводного закона к Жилищному кодексу. И Верховный суд по этому поводу высказывался не раз.
Галина сидела очень прямо. Колени под столом свело так, что пришлось вытянуть одну ногу.
— Подождите. А я отказывалась?
— Вот это и есть вопрос. Квартира на нём одном?
— На нём.
— А вы, ваша дочь, свекровь были прописаны?
— Все были. Ника тоже.
— Значит, кто-то должен был написать отказ. Ребёнка, кстати, без органов опеки исключить из приватизации было нельзя, так что тут надо смотреть. Но вы взрослая. Ваш отказ должен где-то лежать. Без него приватизацию на одного человека не оформили бы.
— Я ничего не помню.
Фаина Марковна вздохнула и снова надела очки.
— Никто не помнит, Галочка. Подписывают в коридоре, на подоконнике, когда ребёнок на руках орёт. А потом двадцать лет спустя ищут. Где у вас документы того времени?
Галина открыла рот и закрыла.
На антресоли.
В коробке с бумагами Зои Павловны, которую она так и не выбросила.
Стремянки в доме не было. Галина поставила на табуретку перевёрнутое пластмассовое ведро, проверила его ногой, оно качнулось, но выдержало. Антресоль открылась со скрипом, и сверху посыпалась серая пыль, пахнущая старой бумагой и нафталином.
Коробка из-под телевизора стояла в самой глубине. Галина тянула её на себя двумя руками, держа равновесие, и ведро под ней похрустывало пластиком. Внутри коробки лежали папки. Картонные, с завязками, с выцветшими надписями от руки. «Свет». «Газ». «Пенсия». «Олег школа». «Дача».
Она спустилась, села прямо на пол в коридоре и стала перебирать.
Зоя Павловна писала на папках химическим карандашом, крупно, с нажимом. Буква «д» у неё всегда была с длинным хвостиком вниз, и Галина вдруг вспомнила, как свекровь подписывала банки с огурцами: «огурцы 2003», и хвостик у «д» не помещался на крышке, уходил на стекло.
Папка с надписью «Квартира» нашлась в самом низу.
Внутри лежали ордер, старый, на имя покойного свёкра, квитанции, договор передачи в собственность, копия свидетельства. И ещё один лист, сложенный пополам, на бланке с размытой синей печатью.
Галина развернула его.
Заявление. Она узнала свой почерк раньше, чем прочла слова. Наклон влево, круглая «а», которую в школе называли «бубликом».
«Я, такая-то, от участия в приватизации квартиры по адресу… отказываюсь. Согласна на передачу квартиры в собственность Олегу…» Подпись. Дата: две тысячи пятый год, апрель. Отметка о том, что заявление принято. И внизу, в углу, мелко, химическим карандашом, почерком свекрови: «Галина. Копия. Хранить».
Хвостик у буквы «д» в слове «Хранить» не было, но Галина всё равно его увидела.
Она сидела на полу и держала лист обеими руками. За стеной у соседей бубнил телевизор, кто-то рассказывал про погоду в Подмосковье, плюс два, мокрый снег. Галина не плакала. Просто во рту стало сухо, будто она весь вечер говорила, а она молчала.
Теперь она вспомнила.
Апрель, лужи, Ника в комбинезоне на руках. Окно в администрации, очередь до лестницы. Олег у стены, раздражённый, с телефоном-раскладушкой. Зоя Павловна, тогда ещё крепкая, уговаривала её:
— Галя, ну подпиши, ну что тебе. Пусть на Олега будет, он мужчина, хозяин. Ты же не чужая. Вы ж навсегда.
И она подписала на подоконнике. Ника вертелась и тянула её за волосы.
А вечером Зоя Павловна зашла к ней в комнату, положила на тумбочку эту копию и сказала:
— Спрячь. Мало ли.
— Что мало ли, Зоя Павловна?
— Ничего. Мужики, Галя, бывают разные. И мой тоже. Спрячь.
Галина тогда засмеялась и отдала бумагу обратно: зачем мне, пусть у вас лежит. И свекровь убрала её в свою папку. И подписала. И хранила.
Двадцать один год.
Утром она отнесла бумагу Фаине Марковне. Та надела очки, прочитала, отодвинула, снова придвинула, потрогала печать подушечкой пальца, будто проверяла, не сотрётся ли.
— Ну что ж. Вот оно.
— Это поможет?
— Это не поможет, Галочка. Это всё. Если документ подлинный, иск о вашем выселении не пройдёт. Вы сохраняете право пользования, пока сами не откажетесь или не уедете добровольно на другое постоянное место жительства. Он может продать квартиру, может подарить, может хоть на голове ходить. А вы будете жить.
Галина держала чашку с чаем. Чай был горький, Фаина Марковна заваривала крепко и не клала ничего.
— А если он скажет, что это подделка?
— Тогда суд запросит дело приватизации из архива. Оригинал вашего заявления лежит там. Они такое хранят. Ну, должны хранить.
— Должны?
— Галочка, я тридцать лет в этой системе. Должны. Иногда теряют. Иногда при переездах архива из одного здания в другое полкоробки в подвал уезжает. Но копия с отметкой о принятии, она тоже чего-то стоит. Готовьте возражения. Я вам помогу написать.
Галина кивнула. Пальцы на чашке разжались, и она заметила, что держала её так крепко, что на подушечках остались красные полосы.
Выходит, тогда, в апреле, на подоконнике, она отдала квартиру. А свекровь, которая её уговаривала, оставила ей ключ.
Зачем? Вот этого Галина так и не поняла. И, может, уже не поймёт.
Возражение на иск они писали три вечера. Фаина Марковна диктовала, Галина печатала на старом ноутбуке Ники, который грелся снизу так, что приходилось подкладывать разделочную доску. Пахло укропом, клеем для обоев, потому что сосед сверху делал ремонт, и сладкими сушками, которые Галина таскала из пакета, сама не замечая.
— Пишите: «На момент приватизации ответчик была зарегистрирована в спорном жилом помещении в качестве члена семьи нанимателя и имела равное право пользования…»
— Фаина Марковна, а если я ему просто покажу? Может, он сам заберёт иск?
Соседка посмотрела на неё поверх очков.
— Покажите. Только копию. Оригинал вашей копии держите у меня в сейфе.
— У вас есть сейф?
— У меня есть шкаф для обуви с ключом. Это почти сейф.
Галина засмеялась впервые за неделю. Смех вышел короткий, неуверенный, как будто горло отвыкло.
Копию она сделала в ксероксе у метро, в будке, где пахло горячим пластиком и тонером. Девушка за стойкой не поднимала глаз от телефона и брала по пятнадцать рублей за лист.
Вечером она написала Олегу: «Нужно поговорить. Приходи один».
Он ответил через две минуты: «Жанна будет со мной».
Ну конечно.
Они пришли в четверг. Жанна на этот раз разулась, долго развязывала шнурки на светлых ботинках, приговаривая, что пол, наверное, грязный. Олег прошёл на кухню и снова сел у двери. На столе стояли три кружки. Одну, белую с синим ободком, Галина поставила себе.
— Ты что, мамину кружку достала? — спросил Олег.
— Достала.
— Зачем?
— Захотела.
Он посмотрел на кружку чуть дольше, чем надо. Потом отвёл глаза.
Галина положила перед ним копию. Олег прочитал. Сначала быстро, потом медленнее. Жанна наклонилась через его плечо, и прядь её каре упала на лист.
— Это что?
— Мой отказ от приватизации. Две тысячи пятый год. С отметкой о принятии.
— Ну и? — Жанна выпрямилась. — Ты отказалась. Значит, квартира его. Мы это и говорим.
— Квартира его, — согласилась Галина. — А право жить в ней моё. Пожизненно. Потому что я отказалась в его пользу, когда была здесь прописана. Есть такая статья. Я тебе номер напишу, если хочешь.
Олег молчал. Шея его над воротником начала краснеть пятнами.
— Кто тебе это сказал?
— Юрист.
— Какой юрист? Фаина эта с помидорами?
— Не важно.
— Важно, Галь. Потому что мой юрист сказал другое.
— Твой юрист видел эту бумагу?
Он не ответил. Жанна резко отодвинула свою кружку, чай плеснул на клеёнку.
— Олег, это бред. Откуда у неё вообще эта бумажка? Двадцать лет прошло. Она её что, нарисовала? Сейчас на любом принтере можно.
— Оригинал в архиве, — сказала Галина. — Суд может запросить.
— Да ничего там нет, в вашем архиве! Знаешь, сколько там всего теряется?
Олег вдруг поднял руку, будто хотел Жанну остановить, и опустил, не дотянувшись.
— Где ты это нашла?
— В маминой папке. Твоей мамы. На антресоли.
Он снова посмотрел на копию. Потом на кружку. Галина видела, как у него дёрнулся уголок рта, тот, что слева, где была старая родинка.
— Мать хранила?
— Хранила. Подписала: «Хранить».
Олег долго молчал. За окном кричали дети, кто-то с грохотом катил по льду санки. Жанна стояла, сжав ремешок сумки, и ноготь большого пальца у неё побелел.
— Пошли, — сказал Олег наконец и встал.
— В смысле пошли? — Жанна не двинулась. — Ты ничего не скажешь?
— Дома скажу. Пошли.
Они ушли. В прихожей Жанна долго не могла завязать шнурок, ругалась вполголоса, а Олег стоял у двери и смотрел на авоську на крючке.
Когда дверь закрылась, Галина вымыла кружки. Две отдельно. Мамину отдельно, руками, без губки. Поставила её на полку дном вверх.
Неужели вот так всё и закончится? Одной бумажкой, одним разговором?
Неделю было тихо. Олег не писал. Ника звонила, говорила про сессию, про подругу, которая завела хомяка в общаге, и ни разу не спросила про суд. Галина ходила на работу, сводила акты по водоснабжению, пила в обед растворимый кофе из пластикового стаканчика. Ей стало легче дышать. По утрам она даже открывала форточку, чего не делала всю зиму.
В среду вечером у подъезда её ждала Жанна.
Одна, без Олега. В том же красном пальто, но застёгнутом теперь на все пуговицы. Она курила электронную сигарету и выдыхала пар с запахом ягод, хотя, наверное, при беременности не стоило бы.
— Галина. Можно вас на минуту?
— Можно.
Они отошли к скамейке у детской площадки. Скамейка была мокрая, сели не обе. Жанна осталась стоять, Галина тоже.
— Я хочу по-человечески, — сказала Жанна. — Без Олега. Он мягкий, он не умеет.
— Слушаю.
— Вы же понимаете, что так нельзя. Мы будем платить ипотеку за чужую квартиру? Олег собственник, он хочет продать эту квартиру и купить нам нормальную двушку в новом доме. Детскую сделать. А с вами в придачу кто её купит? Вы обременение. Понимаете? Вы обременение.
Слово было юридическое, сухое, и Жанна, кажется, выучила его специально.
— Я тут двадцать семь лет живу, — сказала Галина.
— А я беременна. Это важнее, не находите?
Галина посмотрела на неё. На каре, мокрое на кончиках от снега. На пальцы, побелевшие на сигарете. Жанне было тридцать три, Галина знала это от Ники. Тридцать три, ребёнок, однушка у матери с сестрой и племянником. И чужая женщина в квартире, которую Олег, наверное, полгода называл «моей».
— Я понимаю, — сказала Галина.
— Тогда давайте договоримся. Олег даст вам триста тысяч. Наличными. Вы снимаетесь с регистрации, пишете отказ от права пользования, ну, у нотариуса, как положено. И уезжаете. Снимете что-нибудь, у вас же работа.
— Триста тысяч.
— Это хорошие деньги.
— Это девять месяцев аренды однушки на окраине.
Жанна сжала губы.
— Подумайте. До суда.
Она развернулась и пошла к остановке, стуча каблуками по чищеному асфальту. Пар от её сигареты долго висел в воздухе.
Галина поднялась на девятый этаж пешком. Лифт работал, но ноги хотели идти, и она шла, считая ступени. На шестом этаже сбилась. На седьмом начала заново.
Дома она села на кухне, не раздеваясь, и сидела в пальто, пока не замёрзли колени. Столетник на подоконнике свесил длинный сухой лист. Галина отломила его, понюхала: горьковатый, зелёный запах, как в детстве, когда бабушка мазала соком ссадины.
Триста тысяч. А может, правда?
Квартира была старая. Кафель в ванной трескался, проводка искрила в розетке у дивана, соседи сверху заливали два раза. Каждый угол здесь помнил то, что она хотела забыть: как Олег курил на балконе по ночам, как она ждала его до двух, как Ника плакала за стенкой. Может, Ника права. Может, эта квартира и правда её душит.
Она набрала Фаину Марковну.
— Мне предложили деньги.
— Сколько?
— Триста.
— Галочка. Вы обычная женщина, бухгалтер, вам сорок семь лет. Вы съедете за триста тысяч, а через год у вас не будет ни денег, ни квартиры, ни права. А он продаст свою двушку на Профсоюзной за пятнадцать миллионов. Посчитайте. Вы же бухгалтер.
Галина посчитала. Цифры сложились сами.
— Я подумаю.
— Думайте. Но в шкаф для обуви я вашу бумагу всё равно никому не отдам.
Она положила трубку и сняла наконец пальто. Повесила его в прихожей рядом с авоськой. Посмотрела на свои руки: кожа на костяшках потрескалась от холода, и в одной трещинке выступила капля крови.
Так чего же она на самом деле хотела? Остаться здесь? Или просто чтобы её не выкинули?
Ответ пришёл за неделю до суда, и пришёл не от Олега.
Галине позвонили из суда. Секретарь, молоденькая, с усталым голосом, сказала, что по ходатайству истца запрошено дело о приватизации и что из архива ответили: документы по этому адресу за две тысячи пятый год в полном объёме не обнаружены, часть дел была повреждена при затоплении подвала в две тысячи четырнадцатом.
— Что это значит? — спросила Галина.
— Я не могу вас консультировать. Придёте на заседание, там всё скажут.
Галина повесила трубку. Под ногтем большого пальца, который она прижимала к краю стола, проступила белая полоса.
Фаина Марковна выслушала молча. Потом долго протирала очки краем кофты.
— Ну что ж. Затопило. Я же говорила, иногда в подвал уезжает.
— И что теперь? Моя копия ничего не стоит?
— Стоит. Но меньше. Его адвокат скажет, что копия не заверена надлежаще, что подлинник не представлен, что вы могли её изготовить сами. А суд будет решать, верит он вам или нет.
— А если не поверит?
— Тогда выселят.
Соседка сказала это ровно, тем же голосом, каким диктовала протокол. И от этой ровности стало страшнее, чем от любого крика.
Вечером пришло сообщение от Олега. Короткое: «Предложение Жанны в силе до пятницы. Потом только суд. Подумай о Нике».
Галина перечитала его несколько раз. При чём тут Ника? Ника в Твери, у неё хомяк в общаге и сессия. Нику никто не выселяет.
Или он имел в виду, что если суд будет, Ника придёт свидетелем? И на чьей стороне?
Она легла спать в одиннадцать и не заснула. Будильник на тумбочке показывал час, потом два, потом без двадцати четыре. Где-то в стояке гудела вода. Галина встала, пошла на кухню, налила себе воды из-под крана в мамину кружку и выпила стоя, у окна. Двор был жёлтый от фонарей, пустой. Машина Олега, старая серая «двенадцатая», которую он так и не продал, когда-то стояла вон там, у мусорки. Сейчас там стоял чужой внедорожник.
А что, если взять деньги и уехать? Начать заново, в сорок семь, в съёмной однушке в Бутове. Никаких антресолей. Никаких папок. Никакой кружки с синим ободком.
Она поставила кружку в раковину. Подумала. Достала обратно и поставила на полку.
Это был не ответ. Но это было что-то.
Утром она снова полезла на антресоль.
Не за чем-то конкретным. Просто вдруг подумала: свекровь, которая подписывала банки с огурцами и хранила квитанции за утюг, не могла положить одну копию. Не могла. Зоя Павловна всё хранила в двух экземплярах. Одно в папке. Одно на всякий случай.
Ведро под ногами хрустело. Галина вытащила коробку снова, вывалила всё на пол в коридоре и стала перебирать каждый лист. «Свет». «Газ». «Пенсия». Квитанции, квитанции, квитанции. Гарантийный талон на холодильник «Атлант». Похвальная грамота Олега за третий класс. Письмо из военкомата.
Ничего.
Она сидела среди бумаг до полудня. Колени затекли. Пыль забилась в нос, и Галина чихала, вытирая лицо рукавом. На подоконнике в комнате билась о стекло проснувшаяся муха, первая за весну.
Папка «Олег школа» оказалась толще остальных. Галина развязала завязки просто так, без надежды. Табели, грамоты, фотография класса на ступеньках школы, где Олег стоял во втором ряду с бантом на шее. И под ними, в прозрачном файле, сложенном вдвое, ещё один лист.
Не копия. Расписка.
«Я, Олег Викторович, обязуюсь не продавать и не отчуждать квартиру без согласия моей жены Галины и не выписывать её и дочь, так как жена отказалась от участия в приватизации в мою пользу по моей просьбе и по просьбе моей матери. Апрель 2005».
Подпись Олега. Та самая, с росчерком вверх, как будто он ставит галочку.
И ниже, химическим карандашом: «При мне. З. П.».
Галина не помнила этой бумаги. Совсем. Никогда её не видела.
Она сидела на полу и держала её так, словно бумага могла рассыпаться. Значит, Зоя Павловна заставила его написать. Тогда, в апреле, пока Галина укладывала Нику. Заставила, спрятала и молчала. Двадцать один год молчала, даже когда умирала в больнице на Вавилова, даже когда уже не узнавала никого, кроме внучки.
«Мужики, Галя, бывают разные. И мой тоже».
Галина прижала лист к груди и сидела так, пока муха не перестала биться в стекло.
Фаина Марковна прочла расписку два раза. Потом положила её на стол и накрыла ладонью.
— Галочка.
— Что?
— Юридически эта расписка обязательств по отчуждению на него не накладывает. Собственник вправе распоряжаться. Но она подтверждает главное: вы отказались от приватизации по его просьбе, будучи членом семьи. Его собственным почерком. Это сильнее любого архива. Почерковедческую экспертизу он не опровергнет. Он же не станет отрицать свою подпись под этим?
— Он станет.
— Тогда экспертиза. За его счёт, если проиграет.
Галина взяла со стола расписку и сложила её точно по старому сгибу.
— Я не хочу экспертизу. Я хочу, чтобы он сам посмотрел.
Фаина Марковна сняла очки, и цепочка звякнула о пуговицу кофты.
— Ну, это уже не юриспруденция. Это ваше. Идите.
Суд был двенадцатого марта, в десять тридцать.
Зал маленький, на третьем этаже, с батареей, которая шипела, как кошка. Пахло мокрыми куртками, бумагой и чьим-то одеколоном с горечью. Олег сидел у окна со своим адвокатом, мужчиной лет сорока в очень узком пиджаке. Жанна сидела позади, на скамейке, и держала на коленях сумку, не выпуская ремешка.
Ника тоже пришла. Галина не знала, что она приедет. Дочь вошла за пять минут до начала, в пуховике цвета хаки, с рюкзаком, и села не рядом с матерью, не рядом с отцом. В середину, на свободный стул у стены.
Галина посмотрела на неё. Ника не подняла глаз.
Судья, женщина за пятьдесят с короткой седой стрижкой и красным карандашом за ухом, открыла заседание будничным голосом. Адвокат Олега встал и говорил минут десять: собственник, бывший член семьи, отсутствие соглашения, право собственности, статья тридцать первая Жилищного кодекса. Про архив сказал отдельно, с нажимом: подлинник заявления об отказе от приватизации суду не представлен, а копия, имеющаяся у ответчика, не может считаться надлежащим доказательством.
— Ответчик, ваша позиция? — спросила судья.
Галина встала. Ноги держали плохо, и она оперлась ладонью о стол. Фаина Марковна, сидевшая рядом в качестве представителя по доверенности, тронула её за локоть, мол, давайте я. Галина покачала головой.
— Ваша честь. Я была прописана в квартире с девяносто девятого года. Когда квартиру приватизировали, я отказалась от участия. Меня попросили. Муж и свекровь. Копия моего заявления у меня есть. Есть ещё один документ.
Она достала из папки файл и протянула судье. Секретарь, та самая молоденькая, передала лист. Судья прочла, подняла брови, прочла ещё раз.
— Истец, ознакомьтесь.
Адвокат Олега взял расписку и положил перед Олегом. Тот наклонился.
Галина смотрела на его затылок, на залысины, на шею над воротником клетчатой рубашки. Шея медленно краснела снизу вверх, как будто его наполняли из-под крана.
Пауза была длинная. Батарея шипела.
— Истец, это ваша подпись? — спросила судья.
Адвокат что-то шепнул ему на ухо. Олег не ответил адвокату. Он смотрел на последнюю строку, туда, где было написано химическим карандашом: «При мне. З. П.».
— Истец?
Жанна подалась вперёд со скамьи.
— Олег, скажи, что это не твоё. Олег!
Судья подняла на неё глаза поверх очков.
— Гражданка, вы не участник процесса. Ещё одно замечание, и я попрошу вас выйти.
Жанна откинулась обратно. Ремешок сумки она сжимала теперь двумя руками.
Олег поднял голову. Посмотрел не на судью, не на Галину. На Нику. Дочь сидела у стены и смотрела на него в упор. Губы у неё были сжаты в одну линию, точно так же, как сжимала их Зоя Павловна, когда ей не нравился суп.
— Моя, — сказал Олег.
Адвокат шумно выдохнул.
— Мать заставила написать, — добавил Олег, глядя в стол. — Я думал, она порвала. Я забыл про неё.
— Вы забыли, — повторила судья, и это не было вопросом. Она сделала пометку красным карандашом. — Ответчик, у вас есть ходатайства?
Фаина Марковна поднялась.
— Ходатайствуем о приобщении расписки к материалам дела. И о допросе свидетеля, если суд сочтёт необходимым. Дочь сторон, Вероника, присутствует в зале.
Ника вскинула голову. Галина обернулась к ней. Она не просила, не говорила, ни слова про это не обсуждала с Фаиной Марковной.
Судья посмотрела на Нику.
— Девушка, вы готовы дать показания?
Ника встала. Пуховик зашуршал. Она была выше матери на голову, с отцовскими широкими скулами и бабушкиными губами.
— Готова, — сказала она. — Мама там живёт всю мою жизнь. Папа ушёл три года назад. За эти три года он ни разу не заплатил за квартиру. Платила мама. Я видела квитанции. Я могу их принести.
Олег закрыл глаза. Жанна смотрела на Нику так, будто впервые поняла, что у Олега есть взрослая дочь, которая умеет говорить.
Судья кивнула, сделала ещё одну пометку.
— Садитесь. Суд удаляется для принятия решения.
Они ждали в коридоре сорок минут. Олег стоял у окна с адвокатом, и адвокат что-то быстро говорил, показывая ладонью то вверх, то вниз. Жанна ушла в туалет и не возвращалась долго. Ника сидела рядом с матерью на жёсткой скамейке и пила воду из пластиковой бутылки мелкими глотками.
— Ты зачем приехала? — спросила Галина.
— Не знаю. Хотела посмотреть.
— На что?
— На него. Как он будет.
Галина помолчала.
— И как он?
Ника закрутила крышку на бутылке и сильно сжала её. Пластик хрустнул.
— Он бабушкину подпись узнал. Ты видела, как он смотрел?
— Видела.
— Мам, я тебе тогда по телефону глупость сказала. Про брата. Про то, что ребёнок у него. Я не это имела в виду.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Я имела в виду, что я устала. Что я хочу, чтобы вы оба от меня отстали. Чтобы не надо было выбирать. А потом поняла, что выбирать всё равно придётся. Не между вами. Просто кто прав.
Галина положила руку ей на колено, на гладкую ткань пуховых штанов. Ника не пошевелилась. Но и руку не сбросила.
Из зала вышла секретарь и позвала их внутрь.
Судья зачитывала решение быстро, сухо, глотая окончания. Галина слышала только куски. «…ответчик на момент приватизации имела равное право пользования…», «…дала согласие на приватизацию, что подтверждается…», «…в силу статьи девятнадцатой Федерального закона о введении в действие Жилищного кодекса…», «…сохраняет право пользования…». И главное, в конце: «В удовлетворении исковых требований отказать».
Олег сидел, не двигаясь. Адвокат собирал бумаги в портфель с мягким шорохом.
Жанна встала со скамейки первая и вышла из зала, не дожидаясь, пока судья закончит про сроки обжалования. Дверь за ней закрылась с тяжёлым деревянным стуком.
Они столкнулись на крыльце суда. Мокрый снег шёл крупными хлопьями и сразу таял на ступенях. Жанна стояла у машины такси, Олег рядом, и она что-то говорила ему, тыча пальцем в его грудь, а он не отвечал.
Галина хотела пройти мимо. Ника держала её под руку.
— Галь, — окликнул Олег.
Она остановилась. Ника тоже.
Он подошёл, без шапки, снег садился ему на лысину и тут же таял.
— Я не знал, что она хранила. Честно.
— Я тоже не знала.
— Мама… — он запнулся. — Мама меня тогда два часа пилила. Говорила, что я дурак, что я всё равно когда-нибудь уйду и что она не хочет, чтобы ты осталась на улице с ребёнком. Я ей сказал, что она с ума сошла. А она сказала: пиши. Я написал, лишь бы отстала.
— И она оказалась права.
Олег не ответил. Снег таял на его плечах, оставляя тёмные пятна на куртке.
— Мы будем обжаловать, — крикнула от такси Жанна. — Слышишь, Олег? Будем!
Он обернулся к ней и тихо сказал, но так, что услышали все трое:
— Не будем.
Жанна открыла рот и закрыла. Потом села в такси и хлопнула дверью. Такси не уехало: водитель, видимо, ждал второго пассажира.
Олег постоял ещё немного. Посмотрел на Нику.
— Ты чего не сказала, что приедешь?
— А ты бы что?
— Не знаю. Встретил бы. На вокзале.
Ника отвернулась к дороге. Галина почувствовала, как пальцы дочери сжались у неё на локте.
— Пап, иди. Тебя ждут.
Он пошёл к машине. Сел на переднее сиденье, рядом с водителем, а не сзади, рядом с Жанной. Такси тронулось и, мигнув поворотником, вывернуло на проспект.
Галина стояла на крыльце и смотрела ему вслед, пока машина не скрылась за троллейбусом. Внутри было пусто и тихо. Не легко, нет. Тихо. Как бывает в квартире, когда выключается холодильник и только тогда понимаешь, что он гудел весь день.
Кому она это выиграла? Себе? Зое Павловне? Нике?
Или просто той двадцатитрёхлетней девочке в гипюровом платье, которая подписала бумагу на подоконнике и даже не прочитала, что подписывает?
Ника уехала в Тверь на следующий день, вечерней электричкой. Перед уходом она долго стояла в прихожей, обувалась, потом подняла глаза на антресоль.
— Мам, а что там ещё есть?
— Квитанции. Грамоты твоего отца. Гарантия на холодильник.
— Не выбрасывай.
— Не буду.
Они обнялись у двери. Ника пахла железнодорожной пылью и каким-то цветочным шампунем, который купила, видимо, в общаге, потому что дома такого не было.
Через месяц Олег прислал сообщение. Не про коммуналку. Просто: «Жанна уехала к матери. Ребёнка оставляет. Я буду помогать. Хотел, чтобы ты знала».
Галина прочитала. Ответила не сразу, вечером, сидя на кухне.
«Хорошо, что будешь помогать».
Больше ничего не написала. Да и что тут ещё скажешь?
А в апреле, когда во дворе сошёл снег и мужик в оранжевой куртке начал сгребать прошлогодние листья, Олег пришёл сам. Один. Позвонил: два коротких и один длинный. Галина открыла.
— Я квитанции принёс, — сказал он с порога. — За три года. Хочу вернуть, сколько ты за меня платила. Половину хотя бы. Собственник всё-таки я.
Он стоял на площадке, в куртке, застёгнутой не на ту пуговицу, и держал в руке конверт.
Галина посмотрела на конверт. Потом на него.
— Проходи. Только разуйся. Полы холодные.
Он разулся. Прошёл на кухню и остановился у стола, не зная, куда сесть. Галина кивнула на табуретку у двери.
Она достала две кружки. Одну, обычную, синюю, поставила ему. Вторую, белую с синим ободком, взяла себе. Олег посмотрел на мамину кружку, и уголок рта у него снова дёрнулся у родинки.
— Ты её теперь всегда берёшь?
— Теперь всегда.
Чайник закипел и щёлкнул. Пахло весной из открытой форточки, сырой землёй с газона и немного дымом: где-то жгли листья, хотя это было запрещено.
Они пили чай молча. Олег крутил ложку в пальцах, как делал всегда, когда не знал, с чего начать. Галина не помогала ему начать.
Потом он ушёл. Конверт остался на клеёнке, рядом с кольцом от его кружки.
Галина не стала его открывать сразу. Сначала вымыла кружки. Синюю убрала в шкаф. Белую поставила на полку дном вверх, туда, где она стояла при Зое Павловне.
Потом взяла табуретку, поставила на неё пластмассовое ведро, проверила ногой и полезла на антресоль. Коробка из-под телевизора стояла на краю, удобно, чтобы дотянуться. Галина открыла её, нашла папку с надписью «Квартира» и вложила туда конверт, не распечатывая. Химической ручки у неё не было. Взяла обычный карандаш с подоконника и на конверте, в углу, написала мелко:
«Хранить».
Буква «д» тут была не нужна. Но рука всё равно потянула хвостик вниз.
Наталья не нажала на «завершение вызова» послe разговора с мужем и ненароком услышала голос девушки рядом с ним