Глеб требовал признать кредит на миллион двести общим долгом и клялся, что деньги ушли на ремонт. Нелли знала, что ремонта не было. А потом на даче у матери нашёлся его старый ноутбук с отклеенной наклейкой на крышке.
Ноутбук лежал на заднем сиденье, завёрнутый в мамино банное полотенце с жёлтыми утками. Нелли трижды за дорогу оборачивалась проверить, не съехал ли он на пол, хотя машина шла ровно и на светофорах она тормозила так мягко, будто везла торт.
До суда оставалось сорок минут. Она припарковалась у торгового центра напротив, заглушила мотор и не стала выходить.
В салоне пахло холодным пластиком и мандариновой коркой, которую сын оставил в подстаканнике ещё в январе. Нелли так и не выбросила. Ей почему-то нравилось, что корка постепенно сохнет, сворачивается, темнеет, но запах держит. Упрямая.
Телефон пискнул. Римма Олеговна, её адвокат, писала коротко, как телеграммы отбивала:
«Я на месте. Зал 214. Главное не нервничайте. Документы у меня».
Нелли не ответила. Посмотрела на свёрток в зеркало заднего вида. Из-под полотенца торчал угол серебристой крышки и край наклейки, жёлтого смайлика, который Арсений налепил туда лет в двенадцать. Смайлик отклеился с одной стороны и загнулся, как ухо у собаки.
Знает ли Глеб, что она везёт?
Нет. Не может знать. Он уверен, что эта машина давно сдохла, батарея вздулась, а зарядку он выкинул ещё при переезде.
Зарядку она купила позавчера. За девятьсот рублей, на рынке, у парня, который долго крутил ноутбук в руках и сказал:
— Старичок. Но живой. Вы только не роняйте его, женщина.
Она и не роняла.
Полгода назад всё было иначе. Или так ей тогда казалось.
В сентябре они ещё ужинали вместе. Глеб приходил в половине восьмого, мыл руки, долго, с мылом, до локтей, и садился за стол. Перед ним стояла его кружка, белая, с отбитой ручкой. Отбил он её сам, лет десять назад, и выбрасывать запретил.
— Удобно держать, — говорил он. — Палец как раз в скол ложится.
В тот вечер Нелли пожарила кабачки и сделала соус с чесноком, такой, как он любил. Глеб съел три кружка и отодвинул тарелку.
— Ты чего?
— Наелся.
— Ты три штуки съел.
— Нель. Наелся.
Он взял телефон и пошёл на балкон. Дверь прикрыл неплотно, и сквозь щель тянуло сыростью и табаком, хотя Глеб бросил курить ещё до свадьбы. Значит, курил чужие. Или снова свои.
Нелли собрала тарелки, поставила в раковину. Кран был старый, вода шла толчками, и стакан под струёй дробно стучал о металл. Она держала его двумя руками, пока он не наполнился, и только потом поняла, что пить не хочет.
Вода подступала к краю.
С балкона доносился его голос, тихий, ровный, без слов. Так он разговаривал с заказчиками, когда те затягивали оплату. Так он не разговаривал с ней лет пятнадцать.
— Кто звонил? — спросила она, когда он вернулся.
— По работе.
— В девять вечера?
— Нелли, у меня объект в Кстово горит. Ты хочешь подробности про бетон?
Она не хотела подробностей про бетон. Она хотела, чтобы он посмотрел на неё дольше двух секунд.
Глеб не посмотрел. Взял кружку, налил себе чаю из остывшего чайника и ушёл в комнату. Через минуту там включился телевизор. Футбол, кажется. Или новости. Звук был одинаковый.
Потом это повторялось почти без пропусков. Балкон, тихий голос, «по работе». Нелли перестала спрашивать в октябре. В ноябре перестала ждать его к ужину и стала накрывать на одного, а его порцию оставляла в сковородке под крышкой. Утром сковородка стояла нетронутая.
Однажды вечером она нашла в кармане его куртки чек из ювелирного. Не чек даже, а обрывок, половинку. «Серьги, золото 585», и сумма, начинающаяся с тройки. Конец был оторван.
Серьги Нелли так и не получила.
В декабре Глеб сказал, что уходит.
Сказал на кухне, стоя, не снимая куртки. В руке держал ключи и всё время перекладывал их из ладони в ладонь, и ключи звякали.
— Я снял квартиру на Белинке. Вещи заберу в субботу.
— Одна квартира? — спросила Нелли.
— В смысле?
— В смысле ты там один будешь жить?
Он помолчал. Ключи звякнули.
— Нель, давай без этого.
— Без чего?
— Без допросов. Я устал. Мы оба устали. Ты сама видишь.
Она видела. Она видела, что он похудел килограммов на семь, что под глазами у него теперь всегда тени, что он спит по четыре часа и встаёт раньше будильника. Она видела всё это и думала: вот, значит, как выглядит мужчина, у которого новая жизнь. Измотанным.
На подоконнике стоял горшок с фиалкой, которую ей подарила его мать на сорокалетие. Фиалка цвела третий месяц подряд. Нелли смотрела на неё, чтобы не смотреть на Глеба.
— Арсению скажешь сам, — произнесла она.
— Скажу.
— Он в Казани. Позвони ему, не пиши.
Глеб дёрнул щекой. Совсем немного, так, будто его укусила оса, но он решил не подавать виду.
— Позвоню.
В субботу он пришёл с двумя большими сумками в клетку и молча собирал вещи. Рубашки, свитера, бритву. Кружку с отбитой ручкой не взял. Она осталась стоять на сушилке, донышком вверх.
Нелли не стала её убирать. И мыть не стала, хотя мыть было нечего.
Исковое заявление пришло в феврале. Заказным письмом, в конверте с синей каймой. Нелли расписалась у почтальонши, поднялась на четвёртый этаж пешком, потому что лифт опять не работал, и прочитала прямо в прихожей, не разуваясь.
Глеб просил расторгнуть брак и разделить имущество. Квартиру пополам, машину ему с компенсацией. Это она ожидала.
А дальше шло то, чего она не ожидала.
Кредит. Один миллион двести тысяч рублей, взятый Глебом в банке в июле прошлого года. Истец просил признать долг общим обязательством супругов, поскольку средства были израсходованы на нужды семьи, а именно на ремонт квартиры и покупку бытовой техники.
Нелли перечитала это место. Потом сняла сапоги, прошла на кухню и огляделась.
Обои в цветочек, переклеенные шесть лет назад. Линолеум с потёртостью у плиты. Холодильник, который гудел так, что по ночам дрожали банки на верхней полке. Стиральная машина, купленная в кредит, но тот кредит они закрыли ещё до пандемии.
Какой ремонт?
Какая техника?
Она села на табуретку и почувствовала, как у неё мелко-мелко затряслось левое колено. Пришлось прижать его ладонью. Колено не слушалось.
Полтора года их семья жила на её зарплату бухгалтера и его, прораба. Она знала каждый рубль. Она вела таблицу на компьютере, разноцветную, с вкладками: коммуналка, продукты, Арсений, машина, мама. Миллион двести в этой таблице не появлялся никогда.
Вечером она позвонила Глебу. Он ответил после седьмого гудка.
— Да.
— Какой ремонт, Глеб?
Пауза. Где-то на фоне его квартиры работала вытяжка, гудела ровно и противно.
— Нелли, это через юристов.
— Я тебя спрашиваю. Не юриста. Тебя. Куда ты дел миллион двести?
— Я же написал.
— Ты написал неправду.
— Я написал то, что написал. Хочешь оспорить, оспаривай. Суд разберётся.
— Ты понимаешь, что мне шестьсот тысяч платить? За что?
Он молчал так долго, что ей показалось, будто связь пропала.
— Глеб?
— Мне надо идти, — сказал он и отключился.
Нелли положила телефон на стол экраном вниз. Экран светился ещё секунду, обводя телефон бледной рамкой. Потом погас.
Шестьсот тысяч. Её зарплата за год с лишним. Без еды, без коммуналки, без помощи маме и Арсению.
Серьги с тройкой в начале суммы. Снятая квартира. Балкон.
Нет, она знала, куда ушли деньги. Нутром почуяла ещё тогда, в ноябре, когда держала в руках обрывок чека.
Римму Олеговну ей посоветовала коллега. Адвокатская контора помещалась в полуподвале на Ошарской, и в приёмной пахло мокрыми зонтами и растворимым кофе.
Римма Олеговна оказалась маленькой, сухой, с короткой седой стрижкой и очками на цепочке. Очки она то надевала, то сдёргивала, и цепочка шелестела по воротнику блузки.
— Так, — сказала она, пролистав иск. — Классика жанра. Мужчина взял кредит, деньги ушли неизвестно куда, а теперь он хочет поделить долг пополам.
— Ремонта не было.
— Верю. Суду будет мало моей веры. Суду нужно доказательство, что деньги потрачены не на семью. Понимаете? Бремя доказывания там хитрое. Он должен показать, что на семью, но если вы молчите и не возражаете толком, суд может и согласиться.
— Я возражаю.
— Возражать мало. Чеки на технику он принесёт?
— Не знаю. Какие чеки? Ничего не покупали.
Римма Олеговна сдёрнула очки.
— Тогда, скорее всего, не принесёт. Или принесёт какие-нибудь сметы от знакомого мастера. Видела я такие сметы. Шпаклёвка на полмиллиона.
Она снова надела очки и посмотрела на Нелли поверх них, хотя это было физически сложно.
— У вас есть мысли, куда ушли деньги?
Нелли сглотнула. Во рту было сухо, как после аспирина.
— Думаю, у него другая женщина.
— Думаете или знаете?
— Думаю.
— Плохо. Мне надо знать. Переписки, переводы, свидетели. Хоть что-то.
— У меня ничего нет.
— Тогда будем выжимать из банка выписку по движению средств. Через ходатайство. Это долго, но реально.
Нелли кивнула. Она смотрела на подоконник в кабинете. Там стоял кактус в треснутом горшке, перемотанном изолентой. Кактус был живой и даже выпустил сбоку маленький отросток.
— Римма Олеговна. А если деньги ушли на любовницу, и это докажут?
— Тогда долг его. Личный. Вы ничего не платите.
— А если не докажут?
— Тогда платите половину. Как он и хочет.
Она сказала это просто, без жалости, и Нелли была ей за это благодарна. От жалости у неё начинали дрожать губы, а дрожащие губы она себе позволить не могла. Не здесь.
Первое заседание отложили. Глеб пришёл с юристом, молодым парнем в узком пиджаке, и тот попросил время, чтобы представить документы. Судья, полная женщина с тяжёлым узлом волос на затылке, дала месяц.
В коридоре Глеб прошёл мимо Нелли, не остановившись. Только на секунду задержался у окна, и она увидела, как он прижал большой палец к виску и надавил. Так он делал, когда у него раскалывалась голова. Раньше она приносила ему таблетку и стакан воды, не спрашивая.
Сейчас она стояла у стены и считала квадраты на плитке. Двенадцать до двери зала. Восемь до лестницы.
Вечером позвонил Арсений.
— Мам, привет. Как ты?
Голос у сына был бодрый, слишком бодрый. Ему двадцать, третий курс, политех в Казани. Звонил он обычно по воскресеньям, а сегодня был четверг.
— Нормально. Ты как?
— Норм. Мам, а там суд был, да?
— Был. Отложили. А ты откуда знаешь?
— Папа сказал.
— Ты с папой разговариваешь?
— Ну… да. Иногда. Мам, а вы там про деньги, да? Про кредит этот?
Нелли остановилась посреди кухни. В руке у неё было полотенце, и она стала скручивать его жгутом.
— Сеня, а ты откуда про кредит знаешь?
Пауза. Короткая, но она её услышала. Так в детстве он молчал, когда его спрашивали, кто разбил вазу.
— Папа говорил, что взял. Давно. На ремонт вроде.
— Какой ремонт, Сень? Ты был дома летом. Ты видел ремонт?
— Мам, я не знаю, я не вникал. Ладно, мне бежать, у нас лаба. Целую.
Он отключился. Нелли положила полотенце на стол, и оно медленно развернулось само, как живое.
Даже сына втянул. Даже сына заставил врать.
Она вылила себе остатки вина из бутылки, которая стояла в холодильнике с Нового года. Вино было кислым, с привкусом пробки. Выпила половину, остальное вылила в раковину.
В марте Нелли поехала к матери на дачу. Фаина Петровна жила там с апреля по октябрь, а в этом году переехала раньше, потому что в городе, по её словам, «воздух как в бане после покойника».
Дача стояла в Кудьме, в двадцати минутах от города. Дом был деревянный, с верандой, застеклённой ещё отцом. Стёкла в рамах были разные: одни прозрачные, другие с зеленцой, и солнце ложилось на пол пятнами.
— Ты похудела, — сказала Фаина Петровна вместо приветствия. — Скулы торчат. Садись, я щи сварила.
Мать была невысокая, полная, с прямой спиной, как у бывшей учительницы, которой она и была. Сорок лет преподавала химию. Говорила короткими фразами, отрубая концы, будто ставила оценку.
Щи были кислые, с квашеной капустой, и пахли лавровым листом так сильно, что щипало в носу. Нелли ела и чувствовала, как с каждой ложкой у неё отпускает шея.
— Ну? — спросила мать.
— Что ну?
— Как суд.
— Отложили.
— Это я знаю. Ты мне скажи, что он хочет.
Нелли рассказала. Про кредит, про ремонт, которого не было, про шестьсот тысяч. Мать слушала, не перебивая, и вертела в пальцах хлебную корку.
— Миллион двести, — повторила она. — Летом взял?
— В июле.
— В июле он сюда приезжал. Один. Ты на работе была, квартальный отчёт сдавала.
Нелли подняла голову.
— Зачем приезжал?
— Сказал, крышу на сарае посмотреть. Посмотрел. Сидел потом на веранде часа три, с ноутбуком своим. Я ему чай носила, он даже не пил. Сидел и в экран смотрел, как пришибленный. А потом уехал, а ноутбук забыл.
— Какой ноутбук?
— Старый. Серый. С рожицей на крышке, которую Сенька клеил.
Ложка звякнула о край тарелки.
— Мам. Где он?
— Да в шкафу где-то. Он звонил потом, спросил, я сказала: здесь, приезжай забирай. Он сказал: да выброси, он не включается, батарея вздулась. Ну а я разве выброшу? Я ничего не выбрасываю, ты знаешь.
Нелли знала. На даче хранились её школьные тетради, отцовские удочки, банки с пуговицами, двадцать лет назад сломанный утюг. Мать говорила: вещь может пригодиться. Вещь не виновата, что её разлюбили.
Они нашли ноутбук на верхней полке шифоньера, между коробкой с ёлочными игрушками и стопкой «Работницы» за восемьдесят девятый год. Он был завёрнут в полиэтиленовый пакет из «Магнита». Пыльный. С отклеенным углом жёлтого смайлика.
Нелли взяла его в руки. Он был тяжелее, чем она помнила, и пах чердаком, сухими травами и чем-то металлическим.
— Включится? — спросила мать.
— Не знаю.
— Ты что, будешь копаться в его вещах?
Нелли ответила не сразу. Она водила пальцем по загнутому краю наклейки и думала: вот оно. Вот всё, что ей нужно. Переписки, переводы, имя. Римма Олеговна сказала: мне надо знать.
— Это общая вещь, — сказала она наконец. — Мы его покупали вместе. В две тысячи пятнадцатом. На мою премию.
— Я не спрашиваю, чья вещь. Я спрашиваю, будешь ли ты копаться.
Фаина Петровна смотрела на неё прямо, не мигая. Так она смотрела на учеников, которые списывали.
— Буду, — сказала Нелли.
Мать вздохнула и пошла ставить чайник.
Дома ноутбук не включился. Батарея и правда вздулась, нижняя крышка выгнулась горбом, и он качался на столе, как лодка.
Нелли выкрутила маленькой отвёрткой шесть винтов, сняла крышку, вытащила раздувшуюся батарею и положила её на балконе в металлическую миску. На всякий случай. Читала в интернете, что такие могут загореться.
Потом поехала на рынок за зарядкой.
Вечером она сидела на кухне, ноутбук стоял перед ней, подключённый к розетке. Индикатор горел оранжевым. Кнопку включения она не нажимала уже двадцать минут.
На сушилке стояла кружка с отбитой ручкой. Донышком вверх.
Что она там найдёт? Фотографии этой женщины? Сообщения: «скучаю», «жду», «скоро»? Сумму на серьги? Чек на аренду квартиры для двоих?
А если найдёт, что тогда? Понесёт Римме Олеговне, и та скажет: прекрасно, теперь это его личный долг. И Нелли будет свободна от шестисот тысяч. И от Глеба. От всего.
Она нажала кнопку.
Ноутбук загудел, закряхтел вентилятором, на экране появился логотип. Потом синее окно входа. Пароль.
Пароль она знала. Он не менял его десять лет. Дата рождения Арсения задом наперёд.
Рабочий стол открылся. Обои с видом на Волгу, которые Глеб снимал сам, с откоса. Папки, ярлыки, какой-то строительный софт. И браузер, в котором остались открытыми вкладки с прошлого июля.
Нелли пролистала их.
Банк. Личный кабинет. Выписка по кредиту. Миллион двести, зачисление на счёт. А на следующий день перевод. Вся сумма, одним платежом.
Получатель: Арсений Глебович.
Она перечитала. Потом ещё раз. Цифры не менялись. Имя тоже.
Следующая вкладка. Мессенджер, веб-версия. Чат с Арсением.
Она начала читать снизу вверх, потом бросила и стала читать сверху вниз, потому что снизу вверх не складывалось.
«Пап, мне надо поговорить. Только маме не говори».
«Что случилось?»
«Я влип. Сильно».
Дальше шли длинные сообщения, с ошибками, без запятых. Ставки. Сначала на футбол, по мелочи, с первой стипендии. Потом больше. Потом микрозаймы, сразу в пяти конторах, одна на другую. Потом какой-то знакомый знакомого, который давал под проценты наличными и не любил ждать.
«Пап они звонили Лёхе моему соседу говорили что знают где я учусь»
«Пап мне страшно»
«Сколько всего?»
Сумма. Почти та же самая. Миллион сто восемьдесят с чем-то.
«Я возьму кредит. Закроешь всё сегодня же. Все конторы. И этого Вадима тоже. Скинь мне все договоры, я посмотрю».
«Пап прости»
«Потом. Сначала закрой».
И дальше, через несколько дней:
«Всё закрыл. Скриню».
Скрины. Справки об отсутствии задолженности. Одна, вторая, пятая. Последней шла фотография расписки от руки, на тетрадном листе в клетку: «Деньги получил полностью, претензий не имею». И подпись, неразборчивая, с длинным хвостом.
И ещё ниже, уже августом:
«Пап, а маме правда не скажешь?»
«Не скажу. Она не переживёт. У неё и так давление. Ты учись. И к телефону с этими приложениями больше не подходи. Удали всё при мне по видео».
«Удалил. Пап, я верну. Честно. Я с третьего курса на подработку пойду».
«Учись, говорю. Сам разберусь».
Нелли закрыла крышку ноутбука.
Поставила локти на стол. Положила подбородок на сцепленные пальцы. Холодильник гудел, и банки на верхней полке тоненько звенели, касаясь друг друга.
Никакой женщины.
Никаких серёг.
Полчаса она сидела не двигаясь. Потом встала, налила воды в стакан из-под крана. Кран стучал, стакан дробно позвякивал. Она выпила всё, до дна, и налила второй.
Затылок налился тяжестью, будто туда положили мешочек с песком.
Спала она в ту ночь часа два. В половине пятого встала, оделась, вышла во двор и обошла его по кругу, мимо детской площадки с облупленной горкой, мимо гаражей, мимо мусорных баков. Было ещё темно, пахло мокрым снегом и выхлопом от прогревающейся у подъезда соседской «Нивы».
Почему он не сказал?
Она знала почему. Он написал это сам: у неё давление. Она не переживёт.
А балкон? Это Арсений звонил. Или эти, из контор, проверяли. Или Глеб сам звонил им, торговался, закрывал. А чек из ювелирного?
Чек не складывался. Чек торчал, как гвоздь из доски.
В шесть утра она вернулась домой, снова открыла ноутбук и полезла в почту. Он не вышел из почты. Он вообще ниоткуда не выходил. Глеб был из тех, кто сохраняет пароли в браузере и забывает про них навсегда.
В почте, в папке «Покупки», лежало письмо из ювелирного магазина. Заказ оформлен. Серьги, золото, с фианитами. Доставка в пункт выдачи. Дата: двадцатое ноября.
Двадцатого ноября у них была годовщина. Двадцать два года.
Нелли не помнила, что было двадцатого ноября. Она порылась в памяти и выудила: он пришёл поздно, она уже спала. Утром ушёл рано. На кухне, на столе, лежал её телефон, поставленный на зарядку. Это было всё.
А дальше в почте было ещё одно письмо. Уведомление о возврате. Заказ отменён покупателем. Деньги возвращены на карту.
Двадцать первое ноября.
Она смотрела на эти две даты. Двадцатое и двадцать первое. Между ними одна ночь.
Что было в ту ночь? Почему он передумал?
Её вдруг пробрал холод, хотя батареи жарили так, что на подоконнике сохла земля в горшке. Она вспомнила. В ту ночь, двадцатого, она не спала, когда он пришёл. Она лежала с закрытыми глазами и слышала, как он стоит в дверях спальни. Долго. Минуту, две. Потом ушёл на кухню.
А утром на кухне, рядом с её телефоном, лежала коробочка. Маленькая, бархатная, тёмно-синяя. Нелли тогда решила, что это от его рабочих дел, что-то с объекта, образец фурнитуры. Не открывала. Просто переложила на подоконник.
Когда она вернулась вечером, коробочки уже не было.
Она тогда даже не подумала о ней. Ни разу.
К Римме Олеговне она пришла через три дня. С ноутбуком в сумке и распечатками в прозрачном файле.
Адвокат прочитала всё. Молча, внимательно, иногда возвращаясь к началу страницы. Очки шелестели цепочкой.
— Ну что, — сказала она наконец. — Это меняет картину.
— В какую сторону?
— В интересную. Смотрите. Деньги ушли совершеннолетнему сыну. На погашение его личных долгов. Вашего согласия на это никто не спрашивал. Ремонта не было, техники не было, он в иске соврал. Я почти уверена, что суд это не признает нуждами семьи. Совершеннолетний, его долги, его ставки. Скорее всего, кредит останется на муже.
Нелли кивнула.
— То есть вы выигрываете, — сказала Римма Олеговна и тут же поправилась. — Почти наверняка. Шестьсот тысяч остаются у вас. Мы приобщаем ноутбук как доказательство, заявляем ходатайство, вызываем сына свидетелем, если понадобится.
— Сына?
— А как иначе? Это его переписка тоже. Суд захочет услышать.
Нелли посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях, на ремне сумки, и пальцы перебирали пряжку, туда-сюда, туда-сюда.
— Римма Олеговна. Если Сеню вызовут, это будет в протоколе. Всё. Ставки, долги, этот Вадим.
— Будет. Заседание открытое, но журналисты на расторжение брака не ходят, не волнуйтесь.
— Я не о журналистах.
Адвокат сняла очки и положила их на стол. Цепочка тихо легла рядом, змейкой.
— А о ком?
Нелли не ответила.
О ком? О сыне, который полгода звонил ей по воскресеньям и рассказывал про лабораторные, про общагу, про девочку Лену с параллельного потока. Который ни разу ни словом. Который сказал «на ремонт вроде» и сразу убежал на лабу.
О муже, который полгода держал это в себе один. Взял миллион двести на себя. Курил чужие сигареты на балконе. Купил серьги и вернул на следующий день, потому что стоял в дверях спальни, смотрел на неё, спящую, и не смог. Не смог дарить подарок и при этом врать. Или не смог тратить тридцать тысяч, когда платёж по кредиту такой, что съедает половину его зарплаты.
Какой из вариантов правда? Она не знала. Может, оба.
— Подумайте, — сказала Римма Олеговна. — До заседания две недели. Ходатайство о приобщении я подготовлю. Подавать или нет, решите вы.
Две недели Нелли не звонила ни Глебу, ни Арсению.
Она ходила на работу, сдавала отчёты, ела на обед гречку из контейнера. Вечером смотрела в телефон и не видела, что там. Один раз уронила его в раковину с водой и даже не вздрогнула, просто достала, вытерла полотенцем и положила в пакет с рисом, как учили.
Кружка с отбитой ручкой стояла на сушилке.
В субботу она поехала к матери. Привезла продуктов, кефира, творога, батон. Фаина Петровна разбирала пакеты и ворчала, что творог не тот, что надо было брать в синей пачке.
— Ну, — сказала мать. — Нашла, что искала?
Нелли рассказала. Мать слушала, стоя у плиты, и мешала в кастрюле гречневую кашу с грибами. Пахло сушёными подосиновиками и жареным луком.
— Ставки, — повторила Фаина Петровна. — Сенька. Господи.
Она выключила газ. Села на табуретку напротив.
— А Глеб, значит, всё на себя.
— На себя. А теперь хочет, чтобы я половину платила.
— А чего ж ему хотеть? Он один это не потянет. Ты знаешь, сколько он получает. И квартиру снимает.
— Он соврал в суде, мам. Написал про ремонт.
— А что ему было писать? Правду про сына? Чтобы ты узнала?
Нелли открыла рот и закрыла.
— Он же тебе не сказал, — продолжила мать. — Почему? Подумай. Ты над Сенькой как курица над яйцом. С детства. Он чихнёт, ты скорую вызываешь. Глеб это знал. Он знал, что ты ляжешь с давлением и не встанешь. Помнишь, когда Сенька в девятом классе ногу сломал? Ты неделю на корвалоле сидела.
— Это другое.
— Это то же самое. Только сейчас не нога.
Фаина Петровна отрезала себе кусок батона, тонко, почти прозрачно, как резала всю жизнь.
— Я одно скажу. Ты можешь его в суде утопить. Можешь. И права будешь. Он соврал, это его кредит, это его решение было. Только Сеньку ты тоже утопишь. Вместе с ним.
— А я? Я должна платить за то, о чём мне даже не сказали?
Мать посмотрела на неё долго.
— А ты бы что сделала? Если бы сказали?
Нелли знала ответ. Она бы взяла кредит сама. На следующий же день. И легла бы с давлением. И никогда бы потом не смогла смотреть на сына как раньше, без того, чтобы проверять его телефон, когда он приезжает на каникулы.
Она не ответила вслух. Мать и не ждала.
За три дня до заседания позвонил Арсений. Не в воскресенье. В среду, в одиннадцать вечера.
— Мам. Ты не спишь?
— Нет.
— Мам, мне бабушка звонила.
Нелли закрыла глаза.
— И что сказала бабушка?
— Что ты знаешь. Про всё. Про ноутбук.
В трубке что-то зашуршало, потом стукнуло, будто он сел на пол.
— Мам. Прости меня.
Голос у него был тонкий, детский, такой, каким он просил её в пять лет не выключать свет в коридоре.
— Сеня…
— Я идиот. Я полный идиот. Я думал, отыграюсь. Я каждую неделю думал: вот сейчас отыграюсь и всё верну, и никто не узнает. А потом этот Вадим. Мам, он фотку прислал. Нашей общаги. Моего окна.
Нелли сидела на краю кровати. Пальцы ног поджались сами собой, впились в ворс коврика.
— Почему ты мне не позвонил?
— А ты бы что? Ты бы приехала и… ну, ты бы с ума сошла. Папа сказал: маме ни слова. Я и не… Мам, это я его просил. Это я. Он не хотел врать, он сам сказал: может, всё-таки скажем? А я плакал, как дурак, по видео. Говорил: она меня разлюбит.
— Сеня. Ну что ты несёшь.
— Ну правда же. Ты бы смотрела на меня иначе.
Она молчала. Он был прав, и это было хуже всего.
— Мам, вы из-за меня расходитесь?
Вопрос лёг, как ладонь на лицо.
— Нет, — сказала Нелли. И почти не соврала.
Не из-за него. Из-за молчания, которое началось задолго до ставок. Из-за ужинов на одного. Из-за того, что двадцать лет она решала за всех, что можно говорить, а что нельзя, и они научились не говорить.
— Нет, сынок. Не из-за тебя.
— Мам, если надо в суд, я приеду. Я скажу. Честно. Пусть пишут что хотят.
— Ты учись.
Она сказала это и вдруг услышала: Глеб написал в переписке то же самое. Слово в слово. Учись. Сам разберусь.
Двадцать два года вместе. Говорят одними словами и не разговаривают.
Утром в день заседания она проснулась в шесть. Сварила себе кофе в турке, пережарила, и он горчил, как полынь. Выпила, не морщась.
Ноутбук стоял на столе, закрытый. Смайлик на крышке загнулся сильнее. Нелли попробовала прижать его пальцем, но клей высох, и уголок снова отошёл.
Она думала о ходатайстве. Римма Олеговна подготовила его, отправила по почте вчера вечером, в черновике. Нелли так и не ответила. Ни да, ни нет.
Если приобщить, Глеб будет платить кредит один. Ещё четыре года. Снимать квартиру, жить на остаток. Сына вызовут, допросят, и где-то в деле останется: ставки, микрозаймы, Вадим с фотографией общаги. Арсений будет знать, что мать вытащила это на свет. Глеб будет знать.
Если не приобщить, она платит шестьсот тысяч. За то, о чём ей не сказали. За решение, принятое без неё.
А если третий вариант?
Она долго смотрела на кружку с отбитой ручкой. Потом сняла её с сушилки, вымыла, хотя та была чистой, вытерла и поставила в шкаф. Не дальше. Ближе, на первую полку, туда, где стояли её чашки.
Потом завернула ноутбук в полотенце с утками, которое мать сунула ей в сумку ещё на даче, и спустилась к машине.
Зал 214 был маленький, с высокими окнами и светлыми стенами. На подоконнике чахла пальма в кадке, у которой кто-то обломал нижние листья. Пахло пылью от батарей и чужими духами, сладкими, ванильными.
Глеб сидел за столом справа. Рядом его юрист в узком пиджаке перебирал бумаги. Глеб был в голубой рубашке, которую Нелли покупала ему три года назад, и рубашка висела на нём, широкая в плечах.
Он увидел свёрток в её руках. Сначала просто скользнул взглядом. Потом заметил угол жёлтого смайлика, торчащий из-под полотенца.
И остановился. Весь. Даже моргать перестал.
Нелли села за стол слева, рядом с Риммой Олеговной. Положила ноутбук перед собой. Адвокат наклонилась к ней:
— Подаём?
— Подождите.
— Нелли, судья сейчас войдёт.
— Подождите. Пожалуйста.
Судья вошла. Все встали, потом сели. Та же полная женщина с узлом волос, только сегодня в очках с толстой оправой. Она открыла дело, полистала, подняла голову.
— Слушается дело по иску о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества. Стороны явились. Истец, вы поддерживаете требования в полном объёме?
— Поддерживаем, — сказал юрист Глеба. — В том числе в части признания кредитного обязательства общим долгом супругов.
— Документы, подтверждающие расходование средств на нужды семьи, представлены?
— Представлены сметы на ремонтные работы. Приобщены к материалам дела в прошлый раз.
Судья кивнула и перевела взгляд на Нелли.
— Ответчик. Ваша позиция по кредиту?
Римма Олеговна открыла было рот, но Нелли её опередила:
— Возражаю. Ремонта не было.
— Доказательства у вас есть?
Судья посмотрела на стол перед Нелли. На свёрток в полотенце с утками. На серебристый угол.
— Это что у вас? Ноутбук? Вы его как доказательство собираетесь приобщать?
В зале стало так тихо, что было слышно, как гудят лампы под потолком.
Нелли повернула голову.
Глеб сидел белый. Не бледный даже, а именно белый, как бумага в принтере, с серым отсветом у губ. Руки он убрал под стол. Она знала, что сейчас там его большой палец давит на подушечку указательного, сильно, до побеления ногтя. Так он делал на похоронах своего отца.
Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было злости. Не было обиды. Была просьба. Одна, без слов, такая, какой она не видела у него никогда, даже двадцать два года назад, в загсе на Покровке, когда у него от волнения дрожал голос.
Не надо.
Не его. Не Сеню.
Римма Олеговна положила ладонь ей на запястье. Легко, но настойчиво.
— Нелли Аркадьевна?
Нелли встала. Ноги были ватные, но держали. Она сняла полотенце с ноутбука, сложила его вчетверо и положила рядом.
— Да, ваша честь. Это ноутбук. Я принесла его сама.
Глеб закрыл глаза.
— Это ноутбук истца, — продолжила она. — Он оставил его у моей матери прошлым летом. Я привезла его, чтобы вернуть. Ходатайств по нему не заявляю.
Судья приподняла брови. Над оправой очков они выглядели как две запятые.
— Не заявляете?
— Нет.
Римма Олеговна резко выдохнула через нос. Цепочка от очков звякнула.
— А по кредиту, — судья посмотрела в бумаги, — ваша позиция?
Нелли смотрела на мужа. Он открыл глаза и смотрел на неё. Щека у него дёрнулась, как тогда, в декабре, когда она сказала: Арсению позвони сам.
— Прошу объявить перерыв, — сказала Нелли. — Стороны хотят обсудить мировое соглашение.
Юрист Глеба повернулся к своему клиенту с таким лицом, будто ему на ногу уронили кирпич.
— Мы хотим? — шёпотом спросил он.
Глеб не ответил ему. Он кивнул Нелли. Один короткий кивок.
— Перерыв тридцать минут, — сказала судья и закрыла папку.
В коридоре было холодно. Кто-то открыл окно в конце этажа, и оттуда тянуло мартом, сырой землёй и машинами.
Римма Олеговна поймала Нелли у лестницы.
— Вы понимаете, что сейчас сделали? У вас на руках было всё. Всё! Я бы этот кредит с вас сняла за одно заседание.
— Понимаю.
— Шестьсот тысяч, Нелли.
— Я знаю, сколько.
Адвокат смотрела на неё, качая головой. Потом сдёрнула очки, протёрла их краем блузки и надела снова.
— Ладно. Ваше право. Но мировое составляем грамотно. Я вам не дам подписать что попало.
— Спасибо.
— Не за что пока.
Она ушла к окну, достала телефон и стала кому-то звонить. Нелли осталась у лестницы.
Глеб подошёл через минуту. Без юриста. Встал рядом, не близко, на расстоянии вытянутой руки. В руке у него был ноутбук. Он держал его неловко, прижимая к груди, будто боялся, что отнимут.
Некоторое время они молчали. Внизу на первом этаже кто-то ругался с приставом из-за пропуска.
— Ты прочитала, — сказал Глеб. Не спросил.
— Прочитала.
— Всё?
— Всё. И почту тоже.
Он втянул воздух через зубы.
— Серьги…
— Я видела.
Он отвернулся к стене. На стене висел стенд «Порядок подачи апелляционных жалоб», и Глеб уставился в него, как в окно.
— Я в ту ночь пришёл, а ты спала, — сказал он стенду. — Я стоял и думал: вот я сейчас положу коробку, а утром ты откроешь, обрадуешься. Будешь спрашивать, откуда деньги. А у меня платёж по кредиту через неделю. И я опять буду врать. В лицо тебе. С серьгами.
— И ты вернул.
— Вернул. Коробку оставил на столе, думал, утром решу. А утром ты её переложила на подоконник и даже не открыла. Я подумал: ну вот. Даже не интересно ей.
Нелли смотрела на его затылок. Короткая стрижка, седина на висках, которой два года назад почти не было. Бугорок шрама над правым ухом, детский, от качелей.
— Мне было интересно, — сказала она. — Я думала, это с работы. Фурнитура.
Он коротко засмеялся. Невесело, носом.
— Фурнитура.
— Глеб. Почему ты ушёл?
Он повернулся наконец.
— Потому что не мог больше. Приходишь домой, ты на меня смотришь, спрашиваешь, кто звонил, а я говорю: по работе. Ты знаешь, сколько раз я сказал «по работе» за эти полгода? Я считал. Девяносто с чем-то. Потом перестал. Я каждый вечер садился за стол, видел твою таблицу на холодильнике, распечатанную, с цветными строчками, и думал: она сейчас увидит, что я на семь тысяч меньше принёс. Спросит. И я совру.
— И поэтому ты ушёл.
— Я думал, без меня тебе спокойнее будет. Без вранья. А кредит… Нель, я не тяну один. Я честно пытался. Аренда, платёж, Сеньке ещё подкидываю на еду, он же стипендию теперь не трогает, боится. Юрист сказал: подай как общий, и половину снимешь. Я подал. А потом сидел ночами и думал, что ты будешь платить за то, о чём даже не знаешь. И что это хуже серёг. Хуже всего.
Нелли переступила с ноги на ногу. Каблук скрипнул по плитке.
— Сеня сказал, это он просил тебя молчать.
— Он просил. Но я взрослый. Я мог сказать. Не сказал.
— Почему?
Глеб помолчал. Потом произнёс медленно, будто читал с листа:
— Потому что ты бы взяла это на себя. Всё. И кредит, и Сеньку, и меня. Ты всё берёшь на себя, Нель. Двадцать два года. Таблицы, мама твоя, моя мать, Сенька, ремонт на даче, мои зубы, когда я лечить боялся. Я хотел хоть раз… Ну не знаю. Сам. Чтобы ты отдохнула.
Она смотрела на него и не могла говорить. В горле что-то встало поперёк, твёрдое, как сухарь, и не проглатывалось.
Отдохнула.
Полгода ужинов на одного. Полгода чужих сигарет. Обрывок чека. Заказное письмо с синей каймой. Колено, которое тряслось на табуретке. Отдохнула.
Она вдруг рассмеялась. Коротко, некрасиво, почти всхлипнув. Глеб посмотрел на неё испуганно.
— Ты чего?
— Ничего. Отдохнула я, Глеб. Ох, как отдохнула.
Он тоже улыбнулся. Криво, одним углом рта, но это была его улыбка, та, которую она помнила.
Мировое соглашение Римма Олеговна составляла сорок минут, ворча и черкая ручкой по распечатке. Юрист Глеба сидел рядом и соглашался со всем, как школьник.
Кредит признали общим. Но Нелли выплачивала свою часть не банку, а Глебу, частями, без срока, по мере возможности. Квартира оставалась ей с Арсением, Глеб отказывался от своей доли в счёт её половины долга, с доплатой ему разницы в течение трёх лет. Машину он забирал себе.
Судья прочитала соглашение, задала положенные вопросы. Понимают ли стороны последствия. Добровольно ли. Не под давлением ли.
— Добровольно, — сказала Нелли.
— Добровольно, — сказал Глеб.
Про брак судья спросила отдельно. Настаивает ли истец на расторжении. Есть ли возможность примирения. Можно предоставить срок, до трёх месяцев.
Глеб посмотрел на Нелли.
Нелли смотрела на пальму в кадке. На обломанные нижние листья и на новый, светло-зелёный, свёрнутый трубочкой на самой верхушке.
— Я… — начал Глеб и замолчал.
— Ответчик? — спросила судья. — Ваше мнение?
Нелли подумала о кружке. О том, что поставила её утром на первую полку. Зачем? Сама не знала. Руки сделали раньше головы.
Она подумала о двадцати двух годах, в которых они научились говорить одними словами и не слышать друг друга. О том, что Глеб полгода врал ей ради её давления, а она полгода молчала ради своей гордости. О том, что всё это время каждый из них был уверен, что бережёт другого. А на самом деле оба берегли себя.
Можно ли починить то, что сломалось не от удара, а от тишины?
— Прошу дать срок, — сказала она.
Глеб вздрогнул так, будто его окликнули на улице по имени после долгих лет.
Судья что-то записала.
— Предоставляю сторонам срок для примирения. Два месяца. Следующее заседание назначу дополнительно.
На улице светило солнце. Мокрый снег на газонах осел, почернел, и из-под него лезла прошлогодняя трава, бурая, свалявшаяся, но живая. Пахло талой водой и почему-то хлебом из пекарни на углу.
Глеб стоял на ступеньках суда с ноутбуком под мышкой. Нелли спустилась на две ступеньки ниже и обернулась.
— Ты на машине? — спросил он.
— На машине.
— А я на автобусе. Машина в сервисе, стартер полетел.
— Подвезти?
Он замялся.
— На Белинку?
— Куда скажешь.
Они сели в машину. В салоне всё ещё пахло мандариновой коркой, и Глеб сразу заметил её в подстаканнике.
— Это Сенькина?
— Сенькина. С января.
— Не выкинула.
— Не выкинула.
Он взял корку, повертел в пальцах, понюхал и положил обратно, аккуратно, тем же боком.
Нелли завела мотор. Посмотрела в зеркало заднего вида. На заднем сиденье лежало сложенное вчетверо полотенце с жёлтыми утками.
— Позвонишь Сене? — спросила она. — Вместе. Сегодня.
Глеб долго молчал. Потом достал телефон.
— Позвоню. Только ты первая говори. У меня голос не тот.
— А у меня тот?
— У тебя всегда тот.
Она выехала с парковки на проспект. На светофоре остановилась, и Глеб положил ноутбук себе на колени, провёл пальцем по крышке, по загнутому уголку жёлтого смайлика. Попробовал прижать. Уголок не прижимался.
— Клей высох, — сказала Нелли.
— Новый налеплю.
— Сеня налепит. Летом приедет и налепит.
Светофор переключился на зелёный. Сзади коротко просигналили.
Нелли тронулась с места мягко, так, будто везла торт. Хотя везла она теперь совсем другое, и было оно потяжелее любого торта, и не помещалось ни в одну таблицу с цветными строчками.
Куда она его довезёт, она пока не знала.
Но дорога до Белинки шла через их старый двор. И она не стала сворачивать.
Случайно увидев у свекрови ключи от дедовского дома, я сразу поехала туда