Через тонкую дверь подсобки Галина услышала то, что не должна была: муж и двадцатичетырёхлетняя помощница обсуждали пятницу, снятые деньги и обман. Она решила ответить так, чтобы запомнили оба. Но цена этого урока оказалась другой.
Галина третий раз за утро сняла со стены портновский метр и повесила обратно. Конец у него был оборван ещё в прошлом году, и каждый раз она мерила от второго сантиметра, а считала так, будто первого не существовало.
Магазин назывался «Ткани и шторы» и занимал первый этаж старой пятиэтажки на улице Кирова. Над входом висел колокольчик, который Виктор прикрутил в первый же день, двадцать четыре года назад. Звенел он с тех пор одинаково, чуть дребезжа, как кастрюльная крышка.
— Галина Петровна, доброе утро! — Алина влетела, на ходу стягивая шарф, и чёрная чёлка прилипла ей ко лбу от мороза. — Ой, я опять почти опоздала, простите, маршрутка встала у моста.
— Девять ноль две, — сказала Галина. — Это не опоздание.
— Всё равно простите.
Алина работала у них седьмой месяц. Ростом сто пятьдесят восемь сантиметров, на переднем зубе крошечный скол, который она прикрывала ладонью, когда смеялась. Пришла по объявлению в феврале, с папкой училищных грамот и швейной машинкой в чехле, потому что боялась, что машинки у них не окажется.
Машинки у них были. Три штуки. Одна, «Чайка» ещё советская, стояла в подсобке, и Виктор не давал её выбросить, хотя швы она давала кривые.
Галина включила чайник, отрезала два куска вчерашнего пирога с капустой и поставила на блюдце. Пирог пекла Тамара, соседка по лестничной клетке, и пекла его так, что корочка хрустела на зубах, а начинка пахла укропом и немного дымом. Галина так не умела. Не то чтобы пробовала.
— Виктор Сергеевич сегодня будет? — спросила Алина, откусывая.
— К обеду. Поехал к поставщикам.
— Ага.
Она сказала это слишком быстро. Галина услышала, но отложила услышанное куда-то в сторону, как откладывают квитанцию, до которой ещё не дошли руки.
На холодильнике в подсобке белел листок, приколотый магнитом в виде клубники. Почерк Виктора, крупный и косой: «Пятница 11:00». Больше ничего. Она увидела его ещё в понедельник, спросила, что за пятница, и муж сказал: к стоматологу. Зуб, сказал, шатается.
Зубы у него были хорошие. Она сорок лет знала эти зубы.
Колокольчик звякнул. Вошла покупательница в бежевом пальто, с пакетом, из которого торчала клетчатая занавеска, и сразу начала жаловаться, что цвет на солнце не тот.
— Дома свет другой, — объяснила Галина. — Ткань та же.
— Но она была зелёная!
— Она и сейчас зелёная. Просто окно у вас на север.
Покупательница ушла, оставив занавеску на прилавке, а Галина сложила её вчетверо и убрала в короб с возвратами. Короб был почти полон. Весна для штор время нервное.
В дальнем углу, на нижней полке, лежал рулон синего бархата. Тяжёлый, плотный, цвета ночной воды. Виктор месяц назад привёз его откуда-то и положил с биркой, на которой написал фломастером: «Не продавать». Галина спросила зачем, а он поцеловал её в висок, от него пахло морозом и табаком, хотя табак он бросил лет пятнадцать назад, и сказал: «Для дела».
Какого дела, она так и не узнала. Рулон лежал и ждал.
Когда муж вернулся, она уже закрыла кассу и считала выручку, прижав языком нижнюю губу. Он вошёл с пакетом, из которого торчал батон, и поставил его на стол так аккуратно, будто в нём были яйца.
— Ну что, хозяйка, — сказал Виктор. — Много сегодня наторговали?
— Тридцать восемь тысяч четыреста. Из них возврат шесть.
— Нормально.
— Нормально, — согласилась она.
Он стоял над ней, сто восемьдесят один сантиметр, с залысинами, которые начинались ещё в тридцать лет и теперь соединились в единую гладкую поляну, и с белым шрамом на подбородке от какой-то давней драки, о которой рассказывал по-разному. Стоял и смотрел, как она пересчитывает деньги.
— Что? — спросила Галина.
— Ничего. Красивая ты, когда считаешь.
— Не выдумывай.
— Не выдумываю.
Она не подняла глаз, но уши вдруг стали горячими. Смешно, в её годы.
Листок на холодильнике белел «Пятница 11:00», и Виктор за ужином жевал котлету и всё поглядывал на телефон. Дважды выходил на балкон, хотя ещё не курил. Галина мыла тарелки и смотрела, как за окном по двору проехала машина, обдав светом занавеску.
Ничего. Просто день. Просто муж устал.
Она ещё не знала, что назавтра в одиннадцать утра окажется за стеной подсобки с кружкой чая в руке.
В среду Виктор уехал в семь утра. Сказал, что на склад за фурнитурой, и пообещал быть к двенадцати.
Галина пришла к девяти и застала Алину уже на месте. Та сидела за «Чайкой» с каким-то лоскутом, но машинка молчала, а Алина глядела в стену, и лицо у неё было такое, будто она что-то решает.
— Рано, — заметила Галина.
— Я вчера выспалась, — сказала Алина и слишком быстро улыбнулась.
— Это заметно.
Она повесила пальто на крючок, сменила сапоги на мягкие тапки и пошла ставить чайник. Стеклянный, с трещиной у носика, из которого вода всегда капала на плиту. Чайник закипал долго, она стояла и слушала, как в нём нарастает шум, будто кто-то шепчется в подвале.
Колокольчик звякнул.
— Доброе утро, голубушка, — сказал знакомый голос. — Я на минутку, не отрываю?
Борис Аркадьевич. Шестьдесят восемь лет, пальто с каракулевым воротником, трость, которую он носил скорее для вида. Хозяин всего здания, в том числе их помещения. Арендную плату Галина приносила ему первого числа каждого месяца уже двадцать лет, и каждый раз он пил с ней чай и расспрашивал про внуков, которых у неё не было.
— Проходите, Борис Аркадьевич. Чай?
— Не откажусь. Хотя, голубушка, я ненадолго. Дочь зовёт к себе, в Хабаровск. Совсем решил.
— Надолго?
— Насовсем, — сказал он и посмотрел куда-то мимо неё. — Дом продаю. Весь. Но ваше помещение, голубушка, я уже…
Он осёкся, потому что дверь подсобки скрипнула, и в проёме показалась Алина, красная до ушей.
— Здравствуйте, — выдавила она.
— А, милая барышня, — Борис Аркадьевич кашлянул. — Здравствуйте. Так вот, Галина Петровна, я говорю, что не волнуйтесь вы так сильно. Всё как-нибудь образуется.
— Что образуется?
— Ну, вообще. Всё.
Он допил чай торопливо, обжигаясь, поставил чашку на блюдце с таким звоном, будто хотел её разбить, и ушёл, пообещав зайти в понедельник.
Галина стояла, глядя ему вслед. Про дом, про продажу она услышала впервые. Ей стало холодно, в животе поселилось что-то мелкое и цепкое, и она вернулась к прилавку, чтобы занять руки.
В четверг вечером Виктор вдруг сказал:
— Завтра я в одиннадцать отъеду. Ты за магазином присмотришь? Мне к врачу.
— К стоматологу.
— Ну да. К стоматологу.
Он отвёл глаза. И это было впервые за сорок лет. Муж всегда смотрел на неё прямо, даже когда врал про рыбалку, про которую она всё знала. Врал смешно, с подробностями, и она слушала, как слушают сказку.
Теперь глаза у него бегали, как у школьника.
Но сначала была среда.
В среду Виктор вернулся в двенадцать с двумя коробками фурнитуры и сразу прошёл в подсобку. Туда же, через минуту, как будто случайно, проскользнула Алина.
Галина стояла у кассы. Хотела вынуть чек из принтера, застрявший уголком. Руки возились с бумагой, и она не собиралась подслушивать. Честное слово, не собиралась.
Дверь подсобки не закрывалась плотно, и Виктор, видимо, думал, что Галина ушла на склад к Тамаре за солью. Она и вправду собиралась. Но потом услышала своё имя.
— Ей нельзя говорить, — тихо сказал Виктор. — До пятницы ни слова. Она же сразу начнёт отказываться.
— А если она догадается? — голос Алины дрожал. — Она у вас нутром чует, Виктор Сергеевич. Я вчера чуть не проговорилась.
— Тогда соврём ещё раз.
— Мне страшно её обманывать.
— Мне тоже. Но выхода нет.
Галина замерла с чеком в руке.
— Деньги я уже снял, — продолжил Виктор. — Четыреста тысяч. Она увидит в приложении, будет вопросы. Так что завтра надо…
— А нотариус? — перебила Алина.
— В пятницу в одиннадцать. Скажем, что за справкой. Она же ничего подписывать не любит, если знает заранее.
— А после?
— После пятницы всё будет её. Только её.
Тишина. Потом тихий смешок Алины, неуверенный. И голос Виктора, мягкий, тот самый, каким он говорил с ней по вечерам, когда они ещё жили в общежитии:
— Ты умница, что помогаешь. Правда. Спасибо тебе.
Галина не помнила, как оказалась у стеллажа с тюлем. Помнила только, что ладонь, оказывается, лежала на холодной рейке, и что пальцы сжимали её так, что белели костяшки. А в ушах стоял шум, какой бывает в раковине.
Всё будет её. Только её. Нотариус. Деньги, снятые за спиной. Двадцатичетырёхлетняя девочка с чёлкой до бровей и сколотым зубом, которую она сама взяла на работу, сама научила резать ткань по долевой нити и выбирать правильную фурнитуру.
Сорок лет. Двадцать четыре года этого магазина.
Колокольчик звякнул, будто сам испугался, и Галина вышла на улицу без пальто.
Тамара жила этажом выше, на третьем, в такой же квартире, но иначе пахнущей: у Тамары всегда пахло ванилью и чем-то подгоревшим, потому что духовка у неё не слушалась никого.
— Садись, — сказала Тамара, не спрашивая, и поставила перед Галиной чашку. — Пей. Ты синяя.
— Я не синяя.
— Синяя. Рассказывай.
Галина рассказала. Кусками, возвращаясь и пропуская, а Тамара слушала, подперев щёку кулаком. Шестьдесят лет, волосы выкрашены в цвет красного дерева, на шее цепочка с маленьким крестиком, а голос такой, что соседи за стеной всегда знали, о чём она рассказывает по телефону.
— Нотариус, — повторила Тамара. — Деньги снял. Девчонка помогает. Ну, Галка, тут одно из двух. Либо он на неё квартиру переписывает, дурак старый, либо он тебя куда-то определяет.
— Куда определяет?
— Ну я не знаю! В пансионат какой-нибудь. Сейчас всякое бывает.
— Мне пятьдесят два года, Тома.
— Вот именно. Самый возраст для глупостей. У них, у мужиков.
Галина смотрела в чашку. Чай пах бергамотом и был слишком горячим, но она пила, потому что надо было что-то делать со ртом.
— Что ты будешь делать? — спросила Тамара.
— Не знаю.
— Врёшь.
Врала. Знала. Потому что где-то внутри, за грудиной, уже складывалось решение, плотное и холодное, как сложенная вчетверо занавеска. Она не станет ничего выяснять. Не побежит, не закричит, не будет совать мужу в лицо телефон с банковским приложением.
Она их проучит.
Пусть узнают, каково это, когда за спиной строят планы.
— Помнишь, как мы с Виктором начинали? — сказала она вдруг.
— Помню. Ты тогда в общежитии на подоконнике шторы шила.
— Из старых простыней. Выкрашенных марганцовкой. Они потом пятнами пошли.
— Красивые были.
— Дрянные были.
Они обе засмеялись, и смех вышел сухой.
Вернулась она в магазин к вечеру. Алина уже ушла, оставив на прилавке записку «Закрыла кассу, ключ у вас» и нарисованное сердечко. Виктор сидел в подсобке с калькулятором и что-то высчитывал, шевеля губами.
— Ты где была? — спросил он.
— У Тамары.
— Пирог брала?
— Брала.
— Хороший.
Он улыбнулся, и Галина смотрела на эту улыбку, на сорок лет знакомую складку у левого глаза, и думала: как ты можешь. Как у тебя так получается.
Дома она долго не могла уснуть. В два часа ночи встала, пошла на кухню, достала с полки стакан и налила воды. Стакан стучал о кран, потому что рука не держала. Пришлось взять двумя руками.
В приложении банка висела операция: снятие наличных, четыреста тысяч, вторник, 14:12.
Она смотрела на эти цифры, пока экран не погас.
План сложился к четвергу, как складывается выкройка, когда все детали наконец сходятся.
Рано утром она позвонила Борису Аркадьевичу.
— Голубушка, — обрадовался он. — Как кстати! Я как раз хотел…
— Борис Аркадьевич, я вот что. Вы сказали, что продаёте дом. Мне нужно знать, кому.
— Ох, Галина Петровна, — голос у него вдруг поскучнел. — Это… Вы с Виктором Сергеевичем поговорите, голубушка. Я слово дал.
— Какое слово?
— Поговорите с мужем, — повторил он мягко и повесил трубку.
Галина долго смотрела на телефон. Слово дал. Значит, всё так, как она думает. Они продают её магазин. Её двадцать четыре года. Продают за её спиной, а деньги снимают наличными, чтобы не оставлять следа.
Не надо ничего выяснять.
Её план был прост, и в нём не было ничего, о чём потом стоило бы вспоминать. Она сыграет роль. Покорную, ничего не подозревающую хозяйку магазина, которая послушно едет в пятницу «за справкой». А до того… до того она дождётся нужного момента и сделает так, чтобы Алина поняла, на какую жену она замахнулась.
Не мужа. Мужа она разберёт позже, дома, без свидетелей.
Но с девочкой надо было поговорить при людях.
В четверг в магазине было людно. Привезли новую коллекцию портьерных тканей, и с утра набежали покупательницы, щупали бархат, мерили на просвет льняные полотна, спорили о цвете. Галина выбрала самый полный момент, когда у прилавка стояли пять человек. Алина резала голубой тюль, и ножницы щёлкали ровно, как метроном.
— Алина, — сказала Галина громко.
— Да?
— Подойди ко мне.
Она подошла, вытирая ладони о фартук, с этой своей чёлкой, с этим доверчивым лицом.
— Дай мне ключи от подсобки.
— Ой… зачем?
— Дай, пожалуйста.
Алина отстегнула ключи от пояса, и брелок, маленький плюшевый ёж, который она привезла из дома, закачался на кольце. Галина взяла связку и положила в карман.
— Завтра можешь не выходить, — сказала она ровным голосом. — И в понедельник тоже. Я позвоню.
— Но… Галина Петровна… я что-то сделала?
— Ты знаешь.
— Нет, я не…
— Алина.
Голос был тихий, и в этом была вся его сила. Покупательницы замерли с метрами тюля в руках. Одна, в бежевом пальто, та самая, с зелёной занавеской, прижала ладонь к щеке.
У Алины задрожал подбородок. Она сжала губы так, что побелели, схватилась за край прилавка и вдруг, не сказав ни слова, развязала фартук, сложила его пополам, потом ещё раз, как складывают флаг, и положила на стол.
— Хорошо, — прошептала она. — Простите.
Она взяла сумку, сунула ноги в сапоги, не застегнув молнии, и вышла. Колокольчик звякнул слабо, будто тоже не хотел этого звука.
Галина стояла у прилавка, и внутри у неё было так тихо, как бывает после грозы. Вот и всё. Проучила.
— Ну вы, женщина, даёте, — сказала покупательница в бежевом. — Девчонка плакала.
— Вам помочь с выбором?
— Нет, спасибо, я лучше завтра зайду.
Она вышла, и за ней потянулись остальные, одна за другой, виновато глядя в пол. Через пять минут магазин опустел. Галина вынула из кармана ключи и положила на прилавок рядом с кассой. Плюшевый ёж смотрел на неё чёрными бусинами.
Виктор вошёл через десять минут, снимая перчатки.
— Там Алина у входа стоит. Плачет. Что произошло?
— Я её уволила.
Перчатка выпала из его руки.
— Что?
— Я уволила. Мне надоело, как она работает.
— Галя, ты в своём уме? Она же…
Он осёкся. Побелел так, что шрам на подбородке стал почти незаметен.
— Что «она же»? — спросила Галина очень спокойно.
— Она хорошая девочка.
— Была.
— Галя…
— Не надо, Витя.
Она смотрела ему прямо в глаза, и он первым отвёл взгляд. Подобрал перчатку, медленно натянул на руку и вышел, не сказав больше ни слова.
Галина осталась одна в магазине. Села за кассу. Колокольчик молчал. Часы на стене показывали без десяти три, и тикали так громко, что она слышала каждый удар отдельно.
Это и есть победа?
Ну да. Конечно. Они теперь знают. Знают, что она не дурочка, не слепая, что с ней нельзя так.
Вечером Виктор не вернулся к ужину. Позвонил в семь, сказал, что задержится, и повесил трубку, не дожидаясь ответа. Суп остыл. Галина вылила его в раковину и долго мыла тарелку, хотя та была чистая.
Она легла, но не спала. Слушала, как ключ повернулся в замке в одиннадцать, как муж прошёл на кухню и долго возился с чайником, как потом устроился на диване в гостиной, не заходя в спальню.
Проучила.
Почему же так пусто.
В пятницу утром Галина проснулась в шесть, как всегда, но не встала. Лежала и смотрела на трещину в потолке, ту, что тянулась от люстры к углу, как русло высохшей реки.
Виктор на диване не спал: слышно было, как он ходит по гостиной, босиком, шаркая. В половине седьмого он постучал в дверь спальни, чего не делал никогда за сорок лет.
— Галя. Я поеду. К одиннадцати нам надо быть в одном месте. Ты со мной?
Она открыла дверь. Он стоял в чистой рубашке, в той самой, голубой, которую надевал на похороны и на её пятидесятилетие. Щёки выбриты до блеска, под глазами тени.
— Куда?
— Справку надо получить. Я говорил.
— Ты говорил про зуб.
— Да.
— Зуб или справка?
— Галя, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Прошу тебя. Просто поедем.
Она смотрела на него. На голубую рубашку. На руки, которые теребили пуговицу на манжете, пока нитка не поддалась и пуговица не упала на пол. Он не наклонился за ней.
— Хорошо, — сказала Галина. — Только я сначала в магазин. Ключи возьму.
— Ключи у тебя.
— Другие.
— Какие другие?
— Витя. Мне надо в магазин.
Он отвернулся к окну.
— Ладно. Только быстро.
В магазине было холодно, и пахло тканью, пылью и чем-то сладким, ванильным, как на Тамариной кухне. Галина включила свет и прошла в подсобку. Хотела взять с холодильника листок, тот самый, «Пятница 11:00», чтобы показать нотариусу, что она ничего не забыла, а на самом деле просто чтобы подержать в руках.
Листка на холодильнике не было.
Она обернулась, и взгляд упал на стул у «Чайки». Там висела сумка. Серая, вязаная, с брелоком в виде ёжика на молнии. Алинина. Забыла вчера в слезах.
Галина подошла и взяла её двумя пальцами, как берут чужую вещь. Хотела только убрать в шкаф, чтобы вернуть потом. Но молния была расстёгнута, и из сумки торчал край синей пластиковой папки.
Советовала Тамара не лезть. Вчера по телефону, ночью. «Не лезь, Галка, спроси мужа и всё. Не лезь».
Она достала папку.
Внутри лежали бумаги, подколотые степлером в углу. На первой странице заголовок печатными буквами: «Предварительный договор купли-продажи нежилого помещения». Ниже адрес. Улица Кирова, дом семнадцать, первый этаж. Площадь девяносто четыре квадратных метра. Продавец: Борис Аркадьевич Лоскутов. Покупатель: Галина Петровна Сомова.
Галина Петровна Сомова.
Она прочитала эту строчку трижды. Потом ещё раз, медленнее, водя пальцем по буквам, как в детстве, когда учила стихи.
На второй странице стояла сумма. Три миллиона восемьсот тысяч. Задаток четыреста тысяч, внесён наличными, расписка приложена, подпись Бориса Аркадьевича, дата вторника. Остальное через ипотечный кредит, на который требовалось нотариальное согласие супруга залогодателя. Подпись: Виктор Сергеевич Сомов.
А под договором, отдельным листком, лежала записка. Корявым почерком Виктора:
«Алиночка, спасибо тебе. Завтра в 11:00 у нотариуса Зинаиды Павловны. Пусть Галя ничего не знает до последней минуты. Она у меня гордая, откажется. А так, может, и подпишет. Ты умница. В.»
Ниже приписка уже Алининой рукой, мелкой, округлой, с кружочками над «и»:
«А если не подпишет? Я ей скажу сама. Не хочу, чтобы она думала на вас плохое».
Галина опустилась на стул. Рядом, под ногами, лежала упавшая вчера на пол стопка лоскутов, и она не стала их поднимать.
Это не ей. Не от неё.
Это ей.
Всё будет её. Только её.
В ушах опять зашумело, но теперь по-другому, как море. Она сидела с папкой на коленях и смотрела на плюшевого ёжика, свисавшего с сумки. Ёжик смотрел на неё чёрными бусинами, и в каждой бусине отражалась лампочка.
Колокольчик звякнул у входа.
— Галя? — позвал Виктор. — Ты где? Мы опоздаем.
Она не ответила. Тогда шаги прошли через торговый зал, остановились у двери подсобки, и в проёме показался муж. Увидел папку на её коленях, увидел сумку, увидел лицо.
— Ах ты ж, — сказал он тихо.
— Витя, — сказала она. — Витя.
— Галя, я хотел…
— Три миллиона восемьсот.
— Галя…
— Ты брал в долг? Ты же клялся, что никаких кредитов.
— Я знаю. Я помню. Потому и не говорил.
Он присел перед ней на корточки, большой, сутулый, с шатающимися коленями, взял её руки в свои, и она почувствовала, какие они холодные.
— Когда Аркадьевич сказал, что продаёт… — начал он. — Я две ночи не спал. Двадцать четыре года мы тут. Ты помнишь, как в девяносто девятом… в две тысячи девятом он нас чуть не выгнал, когда не хватило на аренду? Ты ночью на кухне плакала, думала, я сплю. Я не спал, Галя. Я тогда себе слово дал, что больше ты никогда не будешь бояться.
— Я не боялась.
— Боялась.
— Не боялась!
— Галя, — сказал он мягко. — Ты в прошлом году кредит отказалась брать, когда мы хотели новый станок. Сказала, пока дышишь, ни копейки в долг. Так что если бы я сказал тебе про ипотеку…
— Я бы отказалась.
— Вот и я об этом.
Она смотрела на него и не знала, что чувствует. Злость? Нет, злость куда-то делась. Стыд? Он только подступал, как вода подступает к краю стакана.
— А она? — выговорила Галина. — Алина?
— Она нашла объявление. Она сидела вечерами в интернете, искала, как это делать, какие документы, как оформлять на тебя, чтобы ты была хозяйкой, а не я. Она рассчитала платёж, Галя. Сама. У нас был такой разговор, ты помнишь, она в апреле спрашивала, сколько мы платим за аренду? Она всё это время считала.
— Она плакала вчера.
— Я знаю.
— Я её уволила.
— Знаю.
— При людях.
— Знаю, Галя.
Она хотела сказать что-то ещё. Что-то правильное и сильное. Но в горле встало такое, что слова не пролезали. Она закрыла лицо руками, и папка соскользнула с колен на пол, рассыпав листы по ногам.
Виктор не стал её обнимать. Просто сел рядом, прямо на пол, спиной к холодильнику, и они сидели рядом, две седые головы в маленькой подсобке, пахнущей тканью и пылью.
— Тебе нужно сказать, что ты не хотела, — сказал он наконец.
— Я хотела.
— Что?
— Я хотела вас проучить. Я слышала, как вы говорили в среду, и поняла всё не так. Я думала, ты меня… что ты и она…
— Что? — Виктор повернулся к ней, и лицо у него вдруг стало совсем детским, растерянным. — Галя. Ей двадцать четыре.
— Я знаю.
— Ей двадцать четыре. Она мне как дочь. Что ты…
Он не договорил, и стало слышно, как тикают часы в торговом зале.
— Прости, — сказала Галина.
Тишина. Потом он тихо засмеялся, не весело, а с каким-то надломом, и вытер ладонью глаз.
— Проучить, значит. Нас.
— Не смейся.
— Я не смеюсь.
— Смеёшься.
— Ладно. Смеюсь. Галка, это же надо. Сорок лет прожили.
Они сидели молча. Часы показывали десять двадцать.
— Надо ехать, — сказал Виктор. — Нотариус в одиннадцать. Если ты, конечно, хочешь.
— Хочу.
— Правда?
— Правда. Только сначала…
Она встала, подобрала с пола листы, сложила их по порядку, сунула обратно в папку. Взяла в руки Алинину сумку, прижала к груди. Серая шерсть пахла чужими духами, чем-то цветочным и детским.
— Где она живёт?
— Галя, нотариус…
— Нотариус подождёт. Где живёт?
Алина жила в панельной девятиэтажке на окраине, на пятом этаже, в однокомнатной квартире, которую снимала вместе с подругой. Лифт не работал. Галина поднималась пешком, держась за липкие перила, и на каждом пролёте останавливалась, потому что сердце колотилось как мышь в стене.
Виктор шёл следом. Молча. Он понимал, что тут его дело сторона.
Дверь открыла Алина. Распухшие веки, красный нос, старая футболка с выцветшим принтом. Увидела Галину и вся как-то съёжилась, подалась назад, будто ожидала удара.
— Я не… Галина Петровна, я правда не знаю, что я…
— Ты сумку забыла.
Галина протянула ей серую сумку, и Алина взяла, и обе замолчали. Из квартиры тянуло жареным луком и подгоревшей яичницей.
— Спасибо, — прошептала Алина. — Я думала, вы теперь… что вы всё, что я больше…
— Алина.
— Да?
— Я сегодня читала твою папку.
Алина побелела так, что зуб со сколом блеснул, когда она открыла рот.
— Простите. Я не хотела, чтобы вы так узнали. Это Виктор Сергеевич хотел сюрприз, а я говорила, что нельзя, что надо рассказать, я писала ему, что…
— Я знаю. Читала твою приписку.
— Я не хотела вас обманывать.
— Я знаю.
— Мне правда было страшно.
— Алина, — сказала Галина, и голос вдруг дрогнул, хотя она приказывала ему держаться. — Прости меня. Я вчера сделала то, что нельзя делать с человеком. Я хотела тебя унизить. Я подслушала кусок разговора, придумала всё остальное и решила, что имею право. Не имела.
— Вы же не знали…
— Не знала. Но могла спросить.
Алина молчала. Лицо у неё медленно меняло цвет, как небо перед рассветом, и вдруг она всхлипнула, зажав рот ладонью.
— Я думала, вы меня ненавидите, — выдохнула она.
— Нет.
— Я думала, я что-то украла. Или сломала.
— Нет, милая. Нет.
Галина шагнула вперёд и положила руку ей на плечо. Не обняла. Просто положила, как кладут на плечо человеку, которому нужна опора, а не жалость. Алина вздрогнула, потом прижалась лбом к её кардигану и затряслась.
Виктор у лестницы деликатно кашлянул и отвернулся к окну.
— Мы с вами поедем к нотариусу, — сказала Галина, когда Алина немного успокоилась. — Втроём. Ты тоже. Это же твоя работа.
— Но я же уволена.
— Ты не уволена.
— Вы сказали…
— Я много чего сказала, — Галина вынула из кармана связку ключей, на которой болтался плюшевый ёж. — Возьми. Ещё не твои документы, но ключи уже твои. Если захочешь.
Алина смотрела на связку, как на что-то хрупкое.
— Вы уверены?
— Нет. Но я учусь.
На лице Алины появилось что-то, похожее на улыбку, с дрожью в уголках губ. Она взяла ключи, сжала в кулаке, и ёжик торчал из её пальцев, как живой.
— Я только умоюсь, — сказала она. — Минуту.
— Мы подождём.
У нотариуса Зинаиды Павловны, женщины лет шестидесяти с тугим пучком и красными ногтями, они были без десяти двенадцать. Опоздали. Зинаида Павловна встретила их неодобрительным взглядом поверх очков, но Виктор что-то пробормотал про пробки, и она сдалась.
— Присаживайтесь. Документы при вас?
— При мне, — сказал Виктор.
— Супруга в курсе?
— Супруга в курсе, — сказала Галина.
Нотариус поглядела на неё внимательно, и в этом взгляде мелькнуло что-то человеческое.
— Согласие на залог недвижимости, — сказала она. — Подписывается добровольно, с разъяснением последствий. Вам всё понятно?
— Понятно.
— Вы уверены, что хотите подписать?
Галина взяла ручку. Тяжёлую, металлическую, холодную. Посмотрела на бумагу, на свою фамилию, напечатанную чёрным по белому. Галина Петровна Сомова. Хозяйка.
Всю жизнь она боялась этого слова. Боялась долгов, боялась чужих людей, боялась, что однажды всё закончится, как заканчивалось у других, внезапно, с чужим человеком в дверях и бумагой в руке. Двадцать четыре года она платила чужому человеку за чужие стены и считала это безопасным.
А он, этот лохматый, нелепый, любимый человек, сидящий сейчас справа, полтора года не спал ночами и думал, как подарить ей эти стены.
Она подписала.
Рука не дрогнула. Поставила росчерк, как ставят штамп на конверт, ровно и окончательно.
— Поздравляю, — сказала Зинаида Павловна и впервые за всё время улыбнулась. — Хозяйка.
Виктор вдруг шумно выдохнул, и Галина услышала, что он, оказывается, всё это время не дышал.
На улице светило мартовское солнце, редкое, холодное, с запахом талого снега и мокрого асфальта. Алина шла впереди, и плюшевый ёж на связке ключей покачивался в такт шагам. Виктор взял Галину под руку, и они пошли за ней, медленно, как ходят люди, которым некуда спешить.
— Витя.
— М?
— А синий бархат? Для чего?
— А, — он смутился. — Это шторы. Для кабинета. Хотел, чтобы у тебя был кабинет. Настоящий, с дверью и столом. Ты же всё на коленке считаешь.
— Я не просила.
— Ты никогда не просишь.
Она промолчала. В груди было тесно и тепло, как бывает в натопленной комнате после мороза.
— Только я шить сама буду, — сказала она наконец. — Тебе нельзя доверять. Ты опять в шторах швы криво положишь.
— Я никогда шторы не шил.
— Вот и не шей.
Он засмеялся, и она тоже, и Алина обернулась на этот смех и тоже заулыбалась, прикрывая ладонью сколотый зуб. А потом убрала руку.
В магазин они вернулись к обеду. Колокольчик звякнул, как звякал двадцать четыре года, чуть дребезжа, как кастрюльная крышка. Галина прошла к стене и сняла с гвоздя метр с оборванным концом. Покрутила в руках.
— Алина, у нас есть новый?
— В нижнем ящике.
— Достань.
Она достала, развернула жёлтую ленту с нетронутым нулём на самом краю и протянула Галине. Та приложила его к столу, к стене, к собственной ладони. Нулевая отметка стояла ровно там, где ей положено.
— Вот, — сказала Галина. — Мерить надо от нуля. А не от второго сантиметра.
— Это про что? — спросила Алина.
— Это про метр.
Она повесила новый на гвоздь, а старый, с оборванным краем, свернула колечком и убрала в ящик с лоскутами. Не выбросила. Просто убрала.
Потом поставила чайник, достала Тамарин пирог, который так и не доела, и разрезала на три части.
На стене тикали часы. За окном капало с карниза. Колокольчик молчал.
А на нижней полке лежал рулон синего бархата, и бирка на нём больше не требовалась. Галина сняла её, скомкала и бросила в корзину.
«Это дача моего брата!» Золовка приехала хозяйничать, но уткнулась в новые ворота и забыла зачем ехала