Вечер опустился на город тихо, будто не хотел мешать разговору. За кухонным столом, накрытым клетчатой скатертью, сидели Людмила Ивановна, Иван Матвеевич и их молодая невестка Аня. На столе — фарфоровые чашки с тонким золотым ободком, сахарница с крышкой, вазочка с печеньем, которое Аня купила в модном магазине у метро, вареные раки, которых наловил свекр. Но Людмила Ивановна почти не притрагивалась к нему. Она наливала чай, чуть наклоняя чайник, чтобы не плеснуть мимо, и смотрела на Аню — молодую, торопливую, всё время поглядывающую на телефон. А Иван Матвеевич и вовсе молчал, жуя огурец
— Ты всё на бегу, Анечка, — мягко сказала Людмила Ивановна, придвигая к Ане чашку. — Ну-ка, отложи телефон. Посидим, поболтаем. Я тебе сейчас такое расскажу — сама не поверишь, как мы жили, что ели… И ведь всё вкусное было, настоящее. Не то что сейчас — читаешь состав, а там буквы, которых и не выговоришь.
Аня улыбнулась, положила телефон экраном вниз и обхватила чашку ладонями.
— Расскажи, Людмила Ивановна. Я люблю, когда вы про прошлое говорите.
Людмила Ивановна откинулась на спинку стула, будто устраиваясь поудобнее, чтобы развернуть целую историю.
— Вот ты, наверное, и не знаешь, что такое «Докторская» колбаса. А у нас это был почти праздник, если удавалось достать. Мягкая, нежная, без этой жгучей остроты, как сейчас любят. Мы её на белый хлеб клали, кусочек сливочного масла — и вот он, бутерброд! А в «Оливье» без неё и вовсе нельзя было — она вкус давала, такой спокойный, мясной. Не перебивала овощи, а дружила с ними. Помню, в праздники мама специально с утра в очередь становилась, чтобы пару батонов взять.
Аня слушала, чуть склонив голову.
— А сгущёнка? — Людмила Ивановна подняла палец, будто вспомнила самое главное. — В жестяных банках, с такой сине‑голубой этикеткой. Мы её не просто так ели — ложкой, пока мама не видит. Из неё варили варёную сгущёнку: банку ставили в кастрюлю с водой и кипятили часа три. И вот она становилась тёмно‑коричневой, густой, как карамель. Пирожные делали, блины поливали — да хоть просто на кусок хлеба намажь, и уже счастье.
Аня тихонько рассмеялась:
— Я пробовала варить сгущёнку. Чуть кастрюлю не взорвала.
— Ну вот, — кивнула Людмила Ивановна, — а у нас это целое искусство было. Следили, чтобы вода не выкипела, а то беда.
Она помолчала, отпила чаю.
— Ещё был плавленый сырок «Дружба». Мама мне всегда говорила: «Хватай авоську и дуй к Дуньке» — это пролавщица в магазине. В фольге, такой мягкий, чуть солоноватый. Его и просто так ели, вприкуску с хлебом, и в суп тёрли — он растворялся и делал бульон таким насыщенным. А бутерброды с ним — горячие, из духовки… До сих пор помню этот запах.
Аня кивнула:
— Звучит уютно.
— Уютно, — согласилась Людмила Ивановна. — А кефир помнишь? В стеклянных бутылках, с крышечкой из фольги, зелёной. Ты её снимаешь — и она так звонко щёлкает. Кефир был живой, кисловатый, но не резкий. Мы его просто пили, а мама делала из него окрошку летом. И знаешь, что самое? Бутылки сдавали. Принесёшь три‑четыре, получишь копейку. Для ребёнка — целое богатство.
Аня задумчиво помешала ложечкой чай.
— А молоко было в таких треугольных пакетах. Бумажных, как пирамидки. Держишь его за уголок, льёшь — и оно течёт ровно, не брызгает. И вкус был какой‑то особенный, будто свежее, чем в обычных пакетах. Может, это мне кажется, а может, правда.
Людмила Ивановна улыбнулась:
— Не кажется. Просто тогда всё было проще, и от этого вкуснее. Творог брали на развес — рассыпчатый, белый, без всяких добавок. В гастрономе стояла такая большая ванна, и продавщица накладывала его ложкой в бумажный кулёк. Из него делали сырники — жарили на сковороде, чтобы корочка хрустела, а внутри было нежно. Или запеканку — с изюмом, если повезёт его найти, или просто с сахаром. Вареники лепили всей семьёй: мама тесто месит, папа шутки шутит, мы с сестрой лепим, а бабушка уже сковороду греет.
Аня тихо сказала:
— У нас в семье так не было…
— Зато у тебя будет, — спокойно ответила Людмила Ивановна. — Главное — начать.
Она продолжила:
— Сметану тоже брали на развес. Такая густая, что ложка стояла. Или в маленьких стеклянных баночках. Её и на борщ клали, и просто с чёрным хлебом ели. А селёдка «иваси»… Солёная, жирная, её подавали с луком и капелькой масла. На чёрном хлебе — просто песня. Кильку в томатном соусе открывали, когда времени на готовку не было. С картошкой — и сытно, и вкусно. Даже суп из неё варили — такой простой, но родной.
Аня наклонила голову:
— Шпроты я знаю. У бабушки были такие баночки.
— Да, — подхватила Людмила Ивановна. — Шпроты в масле. Почти деликатес. На праздники их выкладывали на ломтики хлеба, иногда с кружочком варёного яйца. Красиво, вкусно, торжественно.
Она вздохнула, будто вспоминая праздничный стол.
— Крупы у нас были свои, проверенные. Гречка — её любили все. Варили рассыпчатую, чтобы каждое зёрнышко отдельно. Или добавляли в супы — она давала густоту и аромат. Манка… Ну, тут у кого как. Кто‑то её терпеть не мог, а кто‑то обожал. Тёплая, густая каша с маслом и сахаром — для кого‑то детство. Из манки ещё запеканки делали, пудинги. Перловка… Да, её многие недолюбливали. Но рассольник без неё — не рассольник. И гарнир из неё получался хороший, если правильно сварить.
Аня спросила:
— А макароны какие были?
— «Соломка» или рожки. Простые, из твёрдых сортов пшеницы. Варили их до состояния «чуть твёрдые внутри», а потом поливали сливочным маслом, посыпали сыром или томатной пастой. И всё — обед готов.
Людмила Ивановна посмотрела на сахарницу.
— Сахар был в кубиках — рафинад. Удобно: взял кубик щипчиками, кинул в чай, размешал. Он растворялся не сразу, а постепенно, и чай становился сладким ровно настолько, насколько нужно.
Она потянулась к чайнику и подлила Ане и себе ещё чаю.
— Чай пили «со слоном». Чёрный, крепкий, с той самой упаковкой, где слон идёт по тропинке. Его заваривали в чайнике, давали настояться, а потом разбавляли кипятком прямо в чашке. И запах был такой… пряный, тёплый.
Аня прошептала:
— Какао я любила. «Золотой ярлык», да?
Людмила Ивановна обрадовалась:
— Точно! Порошок в такой жёлто‑красной пачке. Его варили на молоке, доводили до кипения, и сверху появлялась пенка. Дети её обожали.
Она снова помолчала, вспоминая.
— Конфеты… Ириски «Золотой ключик» — тягучие, прилипали к зубам, но мы всё равно их любили. Леденцы «Петушки» на палочке — их часто делали дома в специальных формах. У нас была такая, в виде петушка, и мама заливала туда сироп. Получался сладкий, хрустящий петушок — и радость на весь вечер. Халва подсолнечная — рассыпчатая, маслянистая, с семечками. Её брали на развес, и запах стоял такой, что мимо не пройти. Зефир и пастила — нежные, воздушные, чуть кисловатые. Их хотелось есть медленно, чтобы вкус подольше оставался.
Аня тихо улыбнулась.
— Торт «Прага» я пробовала. В кондитерской.
— Ага, — кивнула Людмила Ивановна. — Шоколадный, с кремом, в глазури. Его не каждый день ели — только по праздникам. За ним в очереди стояли, а когда приносили домой, вся семья собиралась за столом.
Она посмотрела в окно, где уже совсем стемнело, и тихо добавила:
— А летом… Летом был квас из бочки. На улице, в специальных бочках. Его наливали в гранёные стаканы, и он был холодный, терпкий, чуть газированный. Пьёшь — и сразу лето чувствуешь.
Аня тихо спросила:
— Вы по этому скучаете?
Людмила Ивановна чуть пожала плечами:
— Не по продуктам, Анечка. По времени, когда всё было понятно. Когда за хлебом шли в булочную, за кефиром — в молочный, и везде знали, что получишь. И когда за столом собирались не потому, что надо, а потому, что хочется друг с другом посидеть.
Людмила Ивановна продолжила, чуть оживившись:
— Знаешь, Аня, вот, например, советское мороженое — пломбир по ГОСТу. В вафельном стаканчике, такой плотный, что не таял сразу. Его ели медленно, чтобы успеть почувствовать каждую нотку. А если везло — брали эскимо на палочке, в шоколадной глазури. Это вообще отдельная радость: надкусываешь глазурь — она хрустит, а внутри холодное, сливочное. Мы с подружками после школы бежали к киоску, скидывались по десять копеек — и вот оно, счастье.
Аня рассмеялась:
— Десять копеек… Сейчас на эти деньги и жвачку не купишь.
— Вот именно, — улыбнулась Людмила Ивановна. — Ещё был берёзовый сок — в трёхлитровых банках. Прозрачный, чуть сладковатый, с лёгкой кислинкой. Его пили просто так, а кто-то делал из него квас. У нас на даче берёзы росли, и весной мы с отцом набирали сок в бидон, а потом мама его консервировала. Запах у него был свежий, лесной.
— Никогда не пробовала, — призналась Аня.
— Надо попробовать, — кивнула Людмила Ивановна. — Или вот кисель в брикетах. Такой твёрдый, сладкий, дети его тайком грызли ещё до того, как мама сварит. А когда варили — получался густой, тягучий, с ягодным вкусом. Его любили и взрослые, и дети: кто-то пил как напиток, а кто-то ел ложкой, как десерт.
Аня склонила голову:
— Странно звучит… но интересно.
— А ещё была паста «Океан» — из криля. Не все её сразу полюбили, но потом привыкли. Делали с ней бутерброды, добавляли в салаты. Вкус был морской, необычный, но запоминающийся. Для многих это было первое знакомство с «экзотикой» прямо на родном столе.
Людмила Ивановна на секунду задумалась, будто перебирая в памяти полки гастронома:
— И гематоген! Плитка, похожая на шоколад, но совсем другая. Её давали детям для укрепления здоровья, а мы ели как лакомство. Вкус у неё был особенный — сладковатый, с нотками солода. Помню, как в аптеке покупали, и запах там стоял такой аптечно‑сладкий… Но нам он казался вкусным.
Аня хихикнула:
— Как будто лекарство, но сладкое.
— Именно, — подмигнула Людмила Ивановна. — А газировка! «Байкал», «Тархун», «Буратино»… В автоматах наливали в стеклянные стаканы — один на всех, но никто не боялся. Вкус у них был яркий, насыщенный, не такой, как у современных лимонадов. «Тархун» вообще казался волшебным — зелёный, пряный, освежающий. Летом очередь к автомату была почти как за мороженым.
Аня мечтательно вздохнула:
— Прямо как в старом кино.
Людмила Ивановна кивнула:
— Почти. А хлеб… Вот ты сейчас берёшь батон, а тогда был хлеб с хрустящей корочкой — чёрный, ржаной, бородинский. Его резали толстыми ломтями, мазали горчицей или просто ели с супом. У него был такой аромат, что, кажется, по нему можно было дом найти. Я до сих пор этот запах помню.
Она чуть понизила голос, будто делясь секретом:
— Или вот сыр «Янтарь» в тюбике. Да-да, именно в тюбике, как зубная паста. Выдавливаешь на хлеб — и получается нежный, чуть острый сырный слой. Дети обожали: это было необычно, почти как игра. А взрослые ценили за удобство и вкус.
Аня покачала головой:
— В тюбике… Никогда бы не подумала.
— Жизнь была другая, — мягко сказала Людмила Ивановна. — И продукты были простые, но каждый со своим характером.
— Получается, вы ели не просто еду, а целые истории, — тихо сказала Аня.
Людмила Ивановна улыбнулась, будто согретая этими словами:
— Да, Анечка. Именно истории. И я рада, что могу тебе их рассказать.
Аня встала, подошла и осторожно обняла Людмилу Ивановну за плечи.
— Давайте я завтра что‑нибудь из этого приготовлю. Сырники, например. Или запеканку. А вы расскажете, как всё делать по‑вашему, по‑советски.
Людмила Ивановна хмыкнула:
— Давай. А ещё можем сварить кисель или испечь вафли — у меня где‑то старая вафельница лежит. Представляешь, как здорово будет: запах вафель, горячий чай, и мы сидим, болтаем… Почти как тогда.
— Квартира останется моей после развода, — засмеялся муж, не подозревая, что после разговора с моим отцом он отдаст мне и квартиру и машину