Утро началось как обычно. Максим, мой муж, собирался на смену. Он у меня работает машинистом в метро. Я собрала ему, как и всегда, шикарный тормозок. Кинула взгляд в окно, увидев, как сосед, Иван Никитович, выгуливает на газоне перед домом своего алабая. Муж наклонился и нежно поцеловал меня в макушку.
— Ты как? — спросил он, поправляя воротник рубашки.
Я пожала плечами, стараясь выглядеть спокойной, хотя внутри всё сжималось.
— Нормально. Просто… Твоя же мама, Евгения Петровна, приезжает сегодня.
Максим вздохнул, но без раздражения — скорее устало. Он знал, что мне, да и ему, будут неделю выносить мозг.
На холодильнике висели магнитики из городов, где мы побывали. На столе стояла его чашка с надписью «Ты мой поезд, а я твое депо». Мы жили в этой квартире в Москве уже пять лет, и она была нашим маленьким миром, нам было в ней очень комфортно и душевно.
Телефон зазвонил ровно в семь. Я посмотрела на экран: «Евгения Петровна». Сердце ёкнуло.
— Так, я уже на вокзале! Сейчас приеду. У тебя небось как всегда беспорядок. Все самой делать придется.
Я сжала трубку, пытаясь подобрать слова.
— Евгения Петровна, мы как раз ремонт делаем… Гостиная… Обои уже купили, бежевые, такие спокойные… И у меня лекции, дедлайн по статье… Так что не судите строго.
В трубке послышался лёгкий смешок, будто я сказала что‑то забавное.
— Ну вот. Я же говорю, что лентяйка и ничего не умеешь. Так и быть, помогу по доброте душевной. Эх, угораздило же сыночку, взять в жены городскую лентяйку.
И она повесила трубку.
Я медленно опустила телефон. Максим стоял в дверях, уже в куртке.
— Ну что?
— Она уже на вокзале.
Он кивнул, будто так и знал.
— Ладно. Я на смену. Если что — звони.
Следующий час я металась по квартире, пытаясь сделать её «идеальной» в понимании Евгении Петровны. Протёрла полки, расставила тарелки ровно, проверила, чтобы полотенца висели одинаково. Максим ещё накануне помог мне разложить рулоны бежевых обоев в коридоре.
Я смотрела на них и думала: «Какие они красивые и спокойные».
А потом раздался звонок в дверь.
Евгения Петровна вошла с корзиной, от которой пахло деревней: свежим хлебом, молоком, скотом. Она тут же начала осматриваться, как хозяйка, которая проверяет, всё ли на месте.
Она поставила корзину на стол, поправила полотенце, которое я только что разгладила, и сказала, поправив вставную челюсть:
— Так, давай посмотрим, что тут у тебя.
Я улыбнулась, натянуто, но старалась быть вежливой.
— Спасибо за гостинцы. Садитесь, я сейчас чай сделаю.
— Чай? Ну ладно. Только я сама заварю. С лягухой. Председатель в Китае был. Сам попробовал и нас пристрастил. Говорят, что очень модно. Ложишь живую лягуху в кружку. Заливаешь чаем, а потом, как минут 10 настоится, пьешь через трубочку. Вкуснота неземная и для здоровья полезно. Председатель, месяц назад, на 20-летней молодухи женился. А ему уж 80 годков почти. Я с собой банку с лягухами привезла.
Она открыла шкафчик, достала упаковку с чаем, поставила чайник, достала 3 л банку с водой, в которой плавали живые лягушки, и уже через пять минут всё выглядело так, будто она тут живёт, а я — в гостях.
За ужином напряжение стало осязаемым. Евгения Петровна попробовала суп, поморщилась чуть‑чуть, но этого хватило.
— Солёновато. И специй много. В деревне мы без этого всегда обходились. Дорого. Нужно было листики черной смородины положить.
Я сжала ложку, пытаясь удержать улыбку.
— Я стараюсь… по рецепту.
— Рецепт — это ваше городское баловство. Ты молодая, тебе ещё учиться. А я похлёбку варю, как ещё моя прабабка варила при царе-батюшке.
Максим, сидевший рядом, тихо кашлянул.
— Мама, прекращай. Мы не в деревне.
Евгения Петровна махнула рукой.
— Да я же подсказываю. Кому ещё, если не мне?
Я посмотрела на Максима. Он слегка пожал плечами, будто говоря: «Давай не будем». Но я уже чувствовала, как внутри поднимается волна обиды.
На следующее утро я зашла на кухню и замерла. Все мои баночки со специями — куркума, зира, смесь перцев, даже маленькая баночка с сушёным чесноком — исчезли. На их месте стояла одна банка с солью и пачка лаврового листа.
Я стояла, не понимая, что происходит. Потом вошла Евгения Петровна, в фартуке, с видом человека, который только что навёл порядок.
— А, ты проснулась. Сколько спать можно? С первыми петухами следует вставать. Я тут немного прибрала. Эти баночки — мусор. Зачем столько всего? В деревне без этого жили, и ничего.
Я открыла рот, но слова не шли.
— Это не мусор, — наконец прошептала я. — Это мои приправы. Я их подбирала…
— И что с того? Я старше, а значит главная. Запомни, еда должна быть простой. Полезной.
Максим вышел из спальни, увидел моё лицо и сразу понял, что случилось.
— Мама, зачем ты это сделала? Марина любит готовить со специями. Это её стиль.
— Стиль? — она фыркнула. — Стиль — слово то какое странное. Не знаю я ваши стили. Лучше, тряпка, хватай зубную щётку, и драй туалет.
Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Но сдержалась. Не хотела начинать день со скандала.
Мы решили отвлечься. Ремонт в гостиной стал нашим спасением. Мы расстелили газеты, разложили рулоны бежевых обоев, обсудили, как они будут сочетаться с диваном и книжными полками. Максим держал рулетку, я отмечала линии карандашом.
— Смотри, вот здесь будет стык. Если ровно, то почти незаметно.
Он улыбнулся.
— Ты всегда всё продумываешь. Даже обои.
Я рассмеялась, впервые за день.
Мы работали молча, но в этом молчании было что‑то правильное. Мы были семьей.
В субботу мы поехали к друзьям на шашлыки за город. Мне хотелось просто подышать свежим воздухом, смеяться, забыть про критику и пропавшие приправы.
Собираясь, я незаметно положила в сумку оставшиеся баночки — те, что не успела выбросить Евгения Петровна. Максим сделал вид, что ничего не замечает, но я видела, как он одобрительно кивнул.
— Всё будет хорошо, — сказал он, застёгивая куртку. — День без… напряжения. Просто мы.
День на природе был как глоток свежего воздуха. Мы сидели у мангала, ели мясо, смеялись над старыми историями, пели песни под гитару. Друзья шутили, Максим рассказывал про поезда, я — про студентов, которые путают Платона с Плутархом. И на мгновение я забыла, что дома нас ждёт свекруха.
По дороге домой мы заговорили о том, как мягко поговорить со свекровью.
— Может, сказать, что нам важно, чтобы наши вещи оставались на местах? — предложила я.
Максим кивнул, но в его глазах была усталость.
— Я попробую. Но ты тоже… не молчи. Если что‑то не нравится — скажи.
Я сжала его руку.
— Я скажу. Просто… боюсь, что она обидится.
— Лучше пусть обидится, чем мы будем ходить на цыпочках.
Мы подъехали к дому. Лифт, коридор, ключ в замке. Обычная дорога домой. Но я чувствовала, что за дверью нас ждёт что‑то неправильное.
Когда мы открыли дверь, я сначала не поверила своим глазам. Гостиная была не бежевой. Она была ярко‑красной. Стены, ещё влажные, блестели, как будто насмехались над нашими планами. Валик стоял посреди комнаты, банки с краской открыты, на полу — липкие следы.
Я застыла. Максим шагнул вперёд, потом остановился.
Запах краски ударил в нос, тяжёлый, резкий, чужой. Наши рулоны обоев лежали смятыми, будто их отбросили в сторону.
Из кухни вышла Евгения Петровна, в старом халате, с валиком в руке.
— Ну, как вам? Я подумала: красный цвет — красивый. Как глаза у нашего председателя, когда его племенной хряк Гошка цапнул за хозяйство. Мне всегда красный нравился. Теперь у вас будет ярко!
Я не могла говорить. Просто смотрела на красные стены.
Тишина повисла в воздухе, густая, как запах краски. Никто не двигался. Потом Максим тихо сказал:
— Мам… ты не должна была.
Евгения Петровна нахмурилась.
— Что значит «не должна»? Я хотела как лучше! Я лучше знаю, что для вас лучше.
Я наконец подала голос. Он звучал странно, будто не мой.
— Это наша квартира. Мы планировали бежевый. Мы купили обои. Вы не спросили.
— Не спросила? А что тут спрашивать? Тем более, ты все равно ничего не понимаешь!
Максим встал рядом со мной, плечом к плечу.
— Мама, это было лишнее. Ты что вообще творишь? Мы не просили.
Она посмотрела на него, будто увидела впервые.
— Ты что такое говоришь? — повторила она, словно это было ругательство. — В моё время старших уважали. Слушались. А ты мне перечишь…
В этот момент я поняла: если я промолчу, это повторится.
Голос дрожал, но я говорила чётко:
— Евгения Петровна, я не хочу с вами ссориться. Но я не могу жить в напряжении. Вы выбросили мои приправы, вы перекрасили гостиную без спроса. Мне это надоело. Брысь из моего дома.
Она побледнела, заиграла желваками.
— Уезжать? После того, как я старалась?
Максим подошёл к ней, спокойно, но твёрдо.
— Мама, мы благодарны за заботу. Но сейчас… нам нужно побыть одним. Пожалуйста.
Она собирала вещи в тишине. Только шуршание бумаги, стук крышки чемодана, звук банки с лягушками. Я стояла в коридоре. Извиняться я не собиралась.
Евгения Петровна бросила короткий взгляд на меня, потом отвернулась.
— Ну, живите как знаете. Я тут старалась, а вам, городским, все не так.
Я не ответила.
У двери Максим постоял секунду, будто хотел что‑то сказать, но только кивнул.
— Береги себя.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. И в квартире наступила тишина — такая, какой она бывает только после бури.
Я села на пол прямо в коридоре. Максим сел рядом. Мы смотрели на красные стены, и вдруг он тихо рассмеялся. Не зло, а скорее от абсурдности.
Я тоже засмеялась, хотя в глазах стояли слёзы.
— Ну вот. Теперь точно не забудем этот визит.
Он обнял меня.
— Мы по клеем обои. Бежевые. Как хотели.
Я прижалась к нему.
— И приправы вернём.
Он поцеловал меня в висок.
— И приправы.
Через неделю гостиная стала бежевой. Спокойной, тёплой, нашей. Мы клеили обои молча, иногда переглядываясь. И каждый стык, каждый ровный край был напоминанием: это наш дом. Наши обои. Наша семья.
«Ужин только для тех, кто помогал. Остальным — хлеб и чай»