Живя в деревне, я мечтала, как стану городской. Получу хорошее образование. Стану богатой. И вот, это случилось. Я получила диплом колледжа — синюю корочку, в которой значилось: «Косметолог». И знаете, ещё вчера всё казалось таким понятным: выучилась, найду работу в салоне, буду делать людей красивее, потихоньку встану на ноги. А сегодня все изменилось.
На диване сидел Кирилл, читая любимый мною роман «Властелин Колец». Он посматривал на меня со своей терпеливой улыбкой — будто заранее извинялся за то, что не может подарить мне Aston Martin DBX707, о котором я безумно мечтала, ещё когда жила в своей родной деревне. Эх, как же жаль, что у меня нет богатого папика, который обо мне бы заботился.
— Ну вот, — сказала я, не оборачиваясь. — Всё. Теперь я официально специалист.
Мой парень поднялся, подошёл сзади, обнял, положил подбородок мне на плечо.
— Ты лучшая. И ты всё сможешь. Мы сможем.
«Мы». Это слово вдруг царапнуло изнутри. Оно было таким уютным… и таким глупеньким. Мне хотелось не «сможем», а «сейчас всё случится». Хотелось, чтобы мир распахнулся и я по мановению волшебной палочки получила все, что я так хотела.
Я чуть поморщилась и сказала резче, чем хотела:
— Хочу кофе. Пойдём в то кафе на углу, где варят по-настоящему бразильский кофеек.
Кирилл удивлённо приподнял брови, но кивнул:
— Ладно. Только надень куртку, дождь еще идет.
В кафе было тепло, пахло корицей и свежемолотым кофе. Я села у окна, сняла мокрую куртку, встряхнула волосы. И в этот момент дверь открылась, и вошёл он. Санчес.
Высокий, крепкий, чернокожий, с проседью в тёмных волосах, в стильном ярко красном костюме. С зелёным галстуком. С белым стеком в руках. Он улыбнулся баристе, и эта улыбка была такой широкой, такой живой, что у меня внутри всё будто подпрыгнуло и замерло одновременно.
Он сел за столик неподалёку, достал последний айфон, заказал эспрессо. А я всё смотрела на него, будто видела не человека, а вспышку света, которая могла бы сжечь мою прежнюю жизнь дотла.
— Ты чего? — тихо спросил Кирилл. — На кого ты так смотришь?
— Ни на кого, — быстро ответила я, но голос дрогнул.
Когда Санчес встал, чтобы уйти, он на секунду задержался у нашего столика.
— Простите, тут не занято? А то все столики заняты.
И я, не думая, выпалила:
— Садитесь, конечно!
Кирилл нахмурился, но промолчал. Санчес сел, снова улыбнулся, и эта улыбка словно растопила весь холод за окном.
Мы заговорили. Сначала о погоде, потом о Бразилии, потом о том, как странно устроена жизнь: вот ты сидишь в мокром городе, а кто-то прямо сейчас собирает манго на своей фазенде.
— У меня большая фазенда в штате и несколько крупных заводов в Бразилии, — рассказывал Санчес, помешивая сахар в чашке. — Земля хорошая, кофе растёт, масленичные пальмы, ананасы, гуарана. Есть ферма по разведению анаконд. А ещё особняк и пентхаус в Рио.
Я слушала, и в груди у меня всё сжималось от какого-то странного, острого счастья. Мне казалось, что он говорит не о ферме, а о моей собственной мечте, которую я даже не умела назвать словами. Я поняла, что вот тот человек, который подарит мне Aston Martin.
Одним словом, через неделю я уехала с ним в Бразилию.
Кирилл умолял меня остаться. Стоял на лестничной клетке, кричал, что любит.
— Ты бедный, а он богатый! — крикнула я. — Это мой шанс! Это моя жизнь!
— Какая жизнь? — хрипло отвечал он. — Ты его почти не знаешь!
Но я уже не слушала. В моей голове звучал голос Санчеса: «Я куплю тебе все, что ты подклаешь».
В Бразилии оказалось шумно. Не от людей — от природы. Птицы кричали так, будто спорили друг с другом на непонятном языке. Комары звенели в ушах. Земля была красной, липкой, она цеплялась за ботинки, будто не хотела отпускать.
Фазенда Санчеса оказалась совсем не тем, что я себе представляла. Это был не уютный большой особняк с верандой, а старый, покосившийся дом с тонкими стенами, в которых гудел ветер, а крыша протекала. Рядом стояли сарай, курятник, загон для коз и пекари.
Санчес улыбался, показывал мне фазенду, рассказывал, сколько труда нужно, чтобы вырастить хотя бы один мешок кофе.
— Здесь красиво, правда? — спрашивал он. — Здесь настоящая жизнь.
Я кивала, но внутри у меня все сжималось. Ведь я ожидала совсем другого.
Первые дни я еще пыталась быть полезной. Собирала куриные яйца, помогала чистить маниоку, доила коз, носила воду. Но Санчес всё чаще хмурился.
— Ты все делаешь слишком медленно, — говорил он. — Так нельзя. Моя женщина должна пахать за троих.
Однажды вечером, когда я, уставшая до темноты перед глазами, села на крыльцо и закрыла лицо руками, Санчес подошёл и сказал:
— Завтра надо будет вскопать убрать навоз в загоне для коров и пекари. И ещё — в доме пыль, надо вытереть. И постирать бельё.
Я подняла на него глаза:
— Но ты же говорил, что мы будем хорошо жить… что я буду твоей любимой женщиной… Что купишь мне Aston Martin.
Он пожал плечами:
— Женщина — не только любовь. Женщина — это ещё и работа. У нас тут не город, пахать надо много. Зачем тебе Aston Martin в Сельве? 200 км до ближайшего города.
И тогда я поняла. Он не миллионер. И он совсем не романтик. Он просто нищеброд, который меня нагло обманул.
А через месяц, я поняла ещё кое-что.
Я была беременна.
Тест лежал на полке в ванной, маленький, белый, с двумя полосками. Я смотрела на него и не могла поверить. Как так быстро? Как я могла быть такой глупой?
Я пошла к Санчесу. Он как раз чинил забор, колотил доски с такой злостью, будто забор был виноват во всех его бедах.
— Санчес, — тихо позвала я. — Мне нужно с тобой поговорить.
Он выпрямился, вытер руки о штаны.
— Что? Опять устала? Сколько можно лентяйничать?
— Я… я беременна, — выговорила я.
На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. А потом он снова стал спокойным, почти равнодушным.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, будет ещё один работник. Когда вырастет.
Я попятилась.
— Ты не понял… Я не хочу тут оставаться. Я хочу домой.
Санчес нахмурился:
— Домой? А кто будет готовить? Кто будет убирать? У меня тут хозяйство, мне нужна женщина, а не девочка из города, которая хочет обратно.
— Я не могу, — прошептала я. — Я не могу тут жить.
— Тогда уходи, — холодно сказал Санчес. — Но знай: автобусы ходят раз в неделю.
Одним словом, через четыре месяца я кое-как вернулась в Москву.
Я шла по знакомому двору, смотрела на окна квартиры Кирилла и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. Я была худой, уставшей, с тёмными кругами под глазами.
Дверь открыл Кирилл. Он замер, увидев меня. Потом медленно протянул руку, будто боялся, что я исчезну, если он коснётся.
— Марина… — прошептал он.
Я не выдержала и заплакала.
— Прости меня, — сквозь слёзы говорила я. — Я была такой дурой. Я думала, что там будет сказка. А там… нищета и дикость. И он… он не любил меня. Он меня нагло обманул. И я беременна.
Он обнял меня, прижал к себе, гладил по волосам, как будто я была хрупкой, как стекло.
— Всё хорошо, любимая — шептал он. — Всё позади. Я тебя не брошу. Я люблю тебя. И ребёнка я тоже буду любить. Он будет моим сыном или дочерью. Я обещаю.
Я плакала у него на плече. Но счастье длилось недолго.
Через три дня приехала Оксана Витальевна, мать Кирилла, которая работала юристом в крупной компании. Она вошла в квартиру, как буря влетает в тихий дом: резко, шумно, недовольно.
— Что это значит? — спросила она, глядя на меня так, будто я была не человеком, а насекомым. — Ты опять тут? После всего, что ты натворила?
Кирилл попытался встать между нами:
— Мама, не надо. Она вернулась. Она раскаивается. И она ждёт ребёнка.
Оксана Витальевна поблелнела:
— Ребёнка? От того бразильца? И ты хочешь, чтобы я приняла это? Чтобы я смотрела, как мой сын растит чужого ребёнка?
— Он не чужой, — твёрдо сказал Кирилл. — Он наш.
— Наш? — её голос стал ледяным. — Ты хоть понимаешь, что она сделала? Она бросила, уехала на край света, залетела, а теперь пришла обратно, как ни в чём не бывало. А если завтра ей снова захочется приключений? Ты вновь будешь ждать, пока она вернётся?
Я стояла, сжав кулаки, и пыталась не плакать.
— Я больше никуда не уйду, — тихо сказала я. — Я всё поняла. Я хочу быть с Кириллом. И я буду хорошей матерью.
Оксана Витальевна посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Хорошей матерью? — переспросила она. — А что ты умеешь, кроме как мечтать о красивой жизни? Ты даже не знаешь, что такое настоящая семья.
Кирилл шагнул вперёд:
— Мама, хватит. Это моя жизнь. И мой выбор.
Но Оксана Витальевна не слушала. Она повернулась ко мне:
— Собирай вещи. Тебе тут не место. Моему сыну не нужна такая жена. И уж тем более не нужен чужой ребёнок.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Пожалуйста, — прошептала я. — Не выгоняйте меня. Я всё исправлю.
— Исправишь? — горько усмехнулась она. — Как? Нет. Собирай манатки, гулящая бесовка, и прочь обратно в деревню. Пока я сама не выставила тебя за дверь.
Кирилл стоял, сжав зубы, и смотрел то на мать, то на меня. В его глазах была боль и беспомощность.
— Мама… — начал он.
— Не надо, — перебила его я. — Пусть будет так. Я уйду.
Я собрала свои вещи в большую дорожную сумку. Кирилл шёл за мной до двери, плакал, шептал, что это не навсегда, что он что-нибудь придумает.
— Не надо, — сказала я, останавливаясь на пороге.
— Я люблю тебя, — почти крикнул он, и голос его дрожал.
Я коснулась его щеки, провела пальцами по линии скулы, запомнила этот жест, этот момент.
— И я тебя люблю, — прошептала я.
Дверь закрылась за мной. Я спустилась по лестнице, вышла во двор. Дождь снова начался, капли падали мне на лицо, смешиваясь со слезами.
Я шла по мокрому асфальту. Дождь уже не лил, а тихо сеялся, оседая на волосах, на ресницах, смешиваясь с моими слезами. Я не оглядывалась.
Меня приютила подруга по колледжу — правда, она жила с родителями, которые смотрели на меня с осуждением. Но, хорошо, что хоть не прогоняли.
Через два месяца Кирилл пришёл ко мне. Он стоял на пороге, будто постаревшим на несколько лет.
— Я бросил институт, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Разругался с матерью и ушел из дома. Устроился оператором поломоечной машины. В бизнес‑центре на окраине. Смена с пяти утра, зато платят стабильно. И… я снял комнату в общежитии неподалёку. Для нас. Для тебя и малыша.
Я покачала головой, хотела сказать «не надо», но он перебил:
— Пожалуйста. Не отвергай меня. Я хочу быть рядом. Хочу видеть, как наш малыш появится на свет, как шевелит пальцами, как впервые улыбнётся.
И я сдалась. Не потому что мне хотелось, а потому что сил сопротивляться уже не было.
А через несколько месяцев родился сын — очаровательный мулат, которого я назвала Гимли.
Гимли родился в городской больнице, среди гула коридоров и запаха антисептика. Когда мне его впервые положили на руки, я вдруг перестала чувствовать себя такой потерянной. Он был крошечным, сморщенным, тёплым — и он был моим.
Имя я выбрала не случайно. В детстве я обожала фэнтези, и Гимли из «Властелина колец» казался мне воплощением силы, которая прячется за грубоватой внешностью. Мне хотелось, чтобы мой сын умел стоять на своём, даже если весь мир будет против.
По утрам я кормила Гимли, потом Кирилл уходил на смену — мыть бесконечные коридоры, вести по полу тяжёлую машину, которая гудела, как обиженный зверь. Возвращался он уставшим, но первым делом брал сына на руки, прижимал к себе, будто хотел впитать в себя хоть немного тепла.
— Он сегодня улыбался, — говорил Кирилл, когда я возвращалась из поликлиники или из магазина, мечтая, что когда то, я встречу настоящего принца, а не такого глупенького нищеброда, как Кирюша. — Правда, совсем чуть‑чуть. Но я видел.
А я кивала и отводила взгляд, потому что от этих слов у меня внутри всё сжималось от вины и нежности. Он был таким хорошим. Слишком хорошим для меня.
Однажды я пошла в маленькое кафе рядом с рынком — просто чтобы посидеть десять минут, пока Гимли спал. Там было весело, пахло чебуреками, и на пару минут мне показалось, что я не мать‑одиночка в общежитии, а королевна, которая зашла выпить чашку чая.
Тогда я и встретила Ибрагима.
Он сидел у окна, в дорогом пальто, с чашкой чёрного кофе. На вид, около пятидесяти лет. Когда я проходила мимо, он поднял глаза, улыбнулся и сказал:
— Вы уронили платок.
Я даже не заметила, как он выскользнул из кармана. Наклонилась, подняла, пробормотала «спасибо». А он встал, помог мне, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что на секунду мне показалось: если я возьму его за руку, вся эта сырость, бедность и усталость просто стекут с меня, как вода.
Мы разговорились. Он оказался бизнесменом из Марокко, приехал в Москву по делам, но задержался из‑за каких‑то проволочек. Рассказывал про Касабланку: про океан, который бьётся о скалы, про узкие улочки, где продают специи и серебро, про дом на холме, откуда видно весь город. Про верблюдов, которых разводили для продажи его многочисленные слуги.
— Там всегда пахнет морем, — говорил он. — Даже если ты сидишь в комнате с закрытыми окнами.
Я слушала и чувствовала, как внутри что‑то тянется к этому запаху, к этому свету, к этой жизни, где не нужно считать каждую копейку и бояться, что у ребёнка закончится смесь.
С каждым днём я всё чаще заходила в это кафе. Ибрагим ждал меня, заказывал мне чай, слушал мои сбивчивые рассказы о Гимли, о том, как тяжело вставать по утрам, как страшно, что я плохая мать. Он не говорил «всё будет хорошо», не пытался меня утешить пустыми словами. Он просто слушал. И этого было достаточно, чтобы я почувствовала себя услышанной.
В один вечер он сказал:
— Мои дела здесь почти закончены. Я возвращаюсь в Касабланку. И я хотел бы, чтобы ты поехала со мной.
У меня перехватило дыхание.
— С тобой? — переспросила я, будто не поняла.
— Да. У меня большой дом, есть помощники. Ты сможешь отдыхать, гулять в саду, купаться в океане. Обещаю, я подарю тебе все, что ты захочешь.
Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встала наша комната: узкая кровать, стопка пелёнок, Кирилл, который возвращается с работы и первым делом тянется к сыну. А потом представила — океан, тёплый ветер, пальмы, деньги.
— Мне нужно подумать, — прошептала я.
— Конечно, — спокойно ответил Ибрагим. — Но знай: я долго ждать не буду.
Я думала всю ночь. Сидела на подоконнике, смотрела, как город медленно просыпается, как зажигаются фонари, как первые машины едут по пустым улицам. Гимли спал, прижавшись ко мне, такой маленький, такой тёплый. Я гладила его по голове и шептала: «Прости, мой хороший, прости».
Утром я написала Кириллу записку. Не смогла сказать это вслух.
«Кирилл, я не знаю, правильно ли я поступаю. Но я задыхаюсь в нищете. А я же красивая и достойна лучшего. Ты — самый лучший отец, которого мог бы иметь Гимли. Пожалуйста, позаботься о нём. А я… я попробую найти себя. Прости меня».
Когда я выходила из комнаты с сумкой в руках, Кирилл стоял в дверях. Он посмотрел на мою сумку, на записку в своей руке, лицо его будто окаменело.
— Ты вновь уходишь? — тихо спросил он.
— Да, — мой голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — Я встретила человека, который может дать мне другую жизнь.
— Другую жизнь? — повторил он, и в его голосе прозвучала такая боль, что мне стало не по себе.
— Прости, — снова прошептала я. — Пожалуйста, прости.
— А Гимли? — вдруг спросил он, и голос его сорвался. — Ты оставляешь его мне?
Я опустила глаза.
— Да. Потому что ты будешь любить его. Ты будешь заботиться о нём. А я… я буду звонить. Я доверяю тебе моего сына. Гордись этим.
Кирилл медленно покачал головой, будто пытался осознать то, что никак не укладывалось в голове.
— Ты даже не дашь мне времени подумать? Не дашь нам шанса?
— Шанс… — я сглотнула ком в горле. — У нас не было шанса, Кирилл. У нас была только усталость и общежитие. Прости, но мне нужен богатый мужчина. Я хочу красный Aston Martin.
Я вышла, закрыла за собой дверь и пошла по коридору, чувствуя, как каждая ступенька отдаётся в груди острой болью. Но где‑то глубоко внутри, под этой болью, шевелилось что‑то новое — не чувство свободы, а скорее ощущение, что я наконец‑то сделала шаг, который давно должна была сделать.
В Касабланке всё было другим. Шикарный дом Ибрагима стоял на холме, откуда открывался вид на океан. Комнаты были просторными, светлыми, наполненными ароматами цветов и фиников.
А я училась жить красиво. Училась не бояться каждого счёта за электричество, не вздрагивать от каждого шороха, не чувствовать себя виноватой за то, что хочу чашку хорошего кофе и час тишины.
Ибрагим был терпеливым. Он не торопил меня, не требовал любви, просто давал пространство, чтобы я могла найти себя. Иногда вечерами мы сидели на террасе, смотрели на закат, и он тихо спрашивал:
— Как ты сегодня?
И я отвечала:
— Сегодня я счастлива. Как и во все дни, когда ты рядом.
Однажды я решилась позвонить Кириллу. Долго набирала номер, слушала гудки, и сердце билось где‑то в горле.
— Алло, — ответил он. Голос был спокойным, почти чужим.
— Кирилл, это я, — прошептала я. — Прости, что звоню. Я просто хотела узнать… как Гимли.
На секунду повисла тишина.
— С ним всё хорошо, — наконец сказал Кирилл. — Он растёт. И… он очень похож на тебя.
Я закрыла глаза, чтобы не заплакать.
— Спасибо, — тихо сказала я. — Спасибо, что ты с ним.
— Не за что, — ответил он, и я услышала в его голосе не злость, а усталость. — Это мой сын, Марина. Я люблю его. И я люблю тебя. И знай, я тебя жду.
— И я люблю, — прошептала я. — Просто… по‑другому.
Мы помолчали.
— Береги себя, — сказал он и положил трубку.
После этого разговора я долго сидела на террасе и смотрела на океан. И вдруг поняла: счастье — это когда у тебя есть деньги и заботливый мужчина.
Теперь я счастлива. Потому что у меня есть деньги, дом и вид на океан. Я наконец перестала задыхаться в нищете.
Иногда я думаю о Кирилле. О том, как он, наверное, по утрам собирается на работу, как моет полы в пустых коридорах, как возвращается в ту самую комнату общежития. И я знаю: он растит Гимли с любовью, с терпением, с той самой тихой преданностью, которую я даже не понимаю.
А через месяц я поняла, что опять беременна. Узнав об этом, Ибрагим, сказал, что берет меня замуж, и что я буду его четвертой женой.
Теща на юбилее опозорила зятя при всех гостях и домочадцах, но не ожидала ответки