В тот день стулья в нашем дворе распределяли по заслугам. Двенадцать штук стояли вокруг стола, один — у калитки для мешка с яблоками, а мой Костя взял за спинку и переставил к двери летней кухни.
Я держала противень с горячими пирогами. За столом сидели люди, которых я с утра встречала, кормила и уговаривала не помогать: приехали после сбора яблок, пусть хоть час отдохнут. Среди них — Алла, первая жена Кости. В горчичном плаще, с кольцами на каждом пальце. Я знала, что она заглянет обсудить упаковку для яблочной пастилы. О том, что ей достанется моё место, никто меня не предупреждал.
Костя перехватил мой взгляд и сказал при всех: «После гостей грязь ещё отмывать — не до застолья. За столом посидит моя бывшая».
Костина мать, Раиса Павловна, поднялась прежде, чем я успела поставить противень. Я даже подумала: сейчас заберёт его, и я сяду на край лавки. Она сняла с крючка фартук, повязала себе на талии и прошла мимо сына к мойке.
— У нас теперь хозяйкам место по должности назначают? — спросила она достаточно громко, чтобы услышали все. — Тогда мне рядом с Олей. Я с утра три ящика перебрала, а когда работа закончится, мы с ней решим, кому выдать табурет.
У Кости было такое лицо, словно мать принесла к столу не фартук, а счёт за электричество. Кто-то хмыкнул. Алла тронула свой бокал, но пить не стала. Я вынесла пироги на стол, чтобы не обжечь руки, и ушла за Раисой Павловной. Аплодисментов там не было; были гора тарелок, липкий половник и вода, которая из нашего крана сначала брызгает на рукав.
Неделю назад всё выглядело проще. В конце сентября у нас собираются яблоки с трёх старых участков. Одни соседи забирают урожай себе, другие привозят пустые ящики; за час народу набирается больше, чем на чужой свадьбе. Я сушу тонкие яблочные пласты в маленькой сушилке и отдаю несколько коробок знакомым. В этом году меня уговорили выставить пастилу на осенней ярмарке. Я согласилась попробовать: двадцать коробок, если успею, и ни одной обещанной заранее.
Костя предложил после общего сбора поставить длинный стол во дворе. Идея мне понравилась. Гости принесли яблоки, пироги мы делали с его матерью, овощи для салата были свои. Я даже достала скатерть, которую берегла от праздников: после неё обычно берегут уже нервы.
Перед приездом гостей Костя высыпал гравий у ворот и принёс белые коробки. «Взял с запасом», — объяснил он. Я не спросила, чей это запас и за какие деньги.
— Сядь на минуту, — сказала мне Раиса Павловна в кухне и пододвинула тот самый стул. — Ты сейчас на всех смотришь, яблоки сами в банки полезут. Я посуду начну, а ты скажи: Аллу он с тобой согласовал?
— Сказал, она делает красивые этикетки. Мне нужны простые бумажные, чтобы не отклеивались. Я видела её работу на ярмарке. А чего он ей обещал, не знаю.
Свекровь остановила воду. У неё на ладони лежала тарелка с отпечатком чужого пальца в повидле. Она не сразу призналась, что дала Косте Аллин номер и сама позвала часть гостей на «пробу большой партии». Ей казалось, сын наконец займётся делом и перестанет подрабатывать урывками. Я разозлилась сильнее, чем на фартук. Костя умеет обещать за нас обеих, но её участие было новым.
Из двора донёсся его голос. Он объяснял Николаю, который держит сельский магазин, что к октябрю у нас будет восемьдесят коробок пастилы. Потом назвал цену. Я уронила на стол полотенце. Восемьдесят коробок — это не «поставить сушилку на ночь». Это ещё недели две резать, проверять, переворачивать и сушить. В дождливые дни пласты идут дольше, а яблоки в ящиках ждать не умеют.
— Может, он имел в виду октябрь следующего года? — спросила я.
— Нет, — сказала Раиса Павловна. — Он вчера говорил мне «до Покрова». Я решила, вы это обсудили. Вот такая из меня разведка: сведения есть, пользы ноль.
На крыльце появилась Алла. Горчичный плащ висел у неё на сгибе руки; от рукава тянуло яблочным соком. Она оглядела стул, фартук и противни и произнесла совсем не то, чего я ждала.
— Мне Костя сказал, что вы готовите пастилу вдвоём и ты берёшь оплату за каждую партию. Я привезла макет этикетки и деньги на первые сорок коробок. Что из этого правда?
Раиса Павловна поставила тарелку. Я вытерла ладони и показала Алле сушилку на нижней полке. Маленькая, на пять круглых поддонов, с подплавленной ручкой. Алла с ней прежде не сталкивалась. Она продавала пряники в городе и думала, что пастилу можно заказать, как картонные коробки: сегодня сорок, через неделю ещё сорок.
— Я просила макет для пробной партии, — сказала я. — Про оплату слышу впервые. Сегодня утром у меня было шесть готовых коробок. Теперь пять: одну Костя разрезал гостям. Если ты уже взяла заказ, нам надо узнать, у кого и на когда.
На ладони Аллы темнело пятно от печатной краски. У её тарелки лежали аккуратно вырезанные пробные этикетки. Я смутилась из-за злости на её кольца, но она могла хотя бы спросить меня напрямую, прежде чем отдавать мужу деньги.
Алла посмотрела на меня внимательно. Я ждала колкости про то, что Костя с ней хотя бы умел разговаривать о деньгах. Вместо этого она достала телефон. В переписке было её сообщение: «Оля в курсе объёма и цены?» Костя ответил: «Оля за, она любит работу. Только при гостях не грузите её цифрами».
Вот когда я поняла, зачем мне предназначалась мойка. Не из-за грязи. За столом сидели люди, которым могли прийти в голову вопросы.
— Деньги ему уже отдала? — спросила я.
— Двенадцать тысяч. Он сказал, надо купить упаковку заранее. Я не передавала никому чужих обещаний; хотела сначала увидеть производство. Костя в прошлом месяце просил шанс сделать что-то вместе, уверял, что дома все согласны. Да, мне следовало поговорить с тобой до приезда. Тут я промахнулась.
Снаружи зазвенела ложка о стакан. Муж собирался произнести речь. В маленьком дворе это звучало особенно торжественно: у Николая на локте сидела божья коровка, а на дальнем конце стола чей-то внук уже складывал яблочные дольки в башню.
Раиса Павловна потянулась к двери. Я придержала её за рукав. Мне не хотелось, чтобы она вышла вместо меня и снова решила всё за нашу семью, пусть даже теперь в мою пользу. Свекровь кивнула и сняла фартук. Алла осталась с нами: ей тоже было что спрашивать.
— Друзья, у нас прямо на глазах рождается маленькое дело, — объявил Костя. — Яблоки не пропадут, женщины при деле, магазин получит товар. Николай Петрович уже интересовался первой поставкой.
Николай отложил вилку.
— Я интересовался, сколько коробок вы реально сможете привезти. Мне к празднику обещать покупателям пустую полку неохота. И не называй меня Петровичем, мы тридцать лет на «ты». Ты от важности сейчас даже майонезу отчество дашь.
Гости засмеялись. Мне стало легче дышать, но смех не отвечал на главный вопрос. В Светлоречье хорошую новость разносят по улице быстрее, чем ящик яблок; если промолчу сейчас, завтра с меня уже спросят за всю осеннюю ярмарку. Я дошла до края стола и не стала отвоёвывать стул: он всё равно стоял у кухни, куда Костя сам его перенёс.
— Я сделала шесть коробок, — сказала я. — Одну сегодня попробовали. Восемьдесят к октябрю я не обещала. Если кто-то записался и внёс деньги, пусть сейчас скажет. Мне надо понимать, перед кем извиняться.
Дядя Гриша с соседней улицы поднял руку. Он отдал Косте две тысячи за десять коробок для сотрудников. За ним отозвалась женщина с нижнего конца улицы: денег не давала, но уже пообещала пастилу сестре. Костя потянулся ко мне, потом убрал руку. За столом возникло неприятное оживление: люди подсчитывали чужие надежды.
Внук Николая принёс мне яблоко. «Тётя Оля, с меня тоже заказ, но денег пока нет», — сообщил он. Николай отправил его доедать пирог. Я поняла, что люди и правда ждут моей пастилы, но Костя не мог назначать за неё цену и сроки.
— Я хотел дать тебе работу, которая пойдёт, — произнёс он. — Ты сама говорила, что хочешь продавать. Алла умеет с заказами, я нашёл покупателей. А теперь выходит, что я всем враг.
Это было обиднее его грубости со стулом. Я действительно хотела продавать. После лет, когда мои идеи превращались в «потом посмотрим», я радовалась даже пяти коробкам с собственной этикеткой. Костя знал об этом и поставил перед готовым столом, готовыми людьми и готовой суммой. Скажи я «нет» — подвела бы всех.
Раиса Павловна вдруг заговорила не со мной, а с гостями. Она признала, что звала их на пробу большой партии и тоже не спросила, сколько Оля может сделать. Обычно свекровь защищала сына даже за перевёрнутую тачку: «Сам хотел помочь». Сейчас она взяла на себя свою часть, и это оказалось полезнее любого её публичного «стыдно тебе, Костя».
Алла положила телефон рядом с тарелкой.
— Я не соучредитель, не вторая хозяйка и не бесплатный отдел продаж. Я делаю упаковку и продаю то, что человек согласился произвести. Ты взял у меня двенадцать тысяч. Где коробки, которые обещал купить?
— В сарае, — быстро ответил Костя.
Мужчины пошли с ним смотреть упаковку. Это было похоже на экскурсию по музею невыполненных обещаний. За домом обнаружились две пачки обычных коробок без крышек — их Костя купил по случаю у знакомого, чтобы «не упустить выгодную цену». Остальное из Аллиных денег ушло на складной стол и гравий для площадки перед воротами. Стол стоял под нашей скатертью, гравий скрипел под ногами покупателей, которых ещё не существовало.
— Вот это я понимаю продвижение товара, — сказал дядя Гриша. — Сначала покупатель на камнях споткнётся, потом согласится купить что угодно, лишь бы домой уйти.
Костя попробовал улыбнуться. Никто не поддержал. Я села наконец на свой стул, прямо у кухонной двери, и попросила лист бумаги. Расписала две колонки: кому муж взял деньги и кто лишь спрашивал. Алла записала свою сумму, Гриша — свою. Николай заказ снял и сказал: если я захочу, пять коробок можно принести в магазин на пробу, когда будут готовы. За обещания Кости отвечать он не собирался.
Костя стоял рядом, пока мы считали. Его привычная уверенность куда-то делась, но меня не радовало это зрелище. Он умеет работать руками; площадку для машины засыпал ровно, стол выбрал крепкий. Просто всё это он сделал за чужой счёт и назвал заботой обо мне.
— Двенадцать тысяч Алле и две Грише вернёшь сам, — сказала я. — Стол можешь оставить здесь, если он куплен для нашего двора, но в долг за мою пастилу его не записывай. И никаких новых заказов от моего имени. Даже если завтра весь район захочет пастилу к завтраку.
— Значит, при людях договорилась со всеми, кроме мужа? — спросил он. — Дом-то общий. Я думал, мы хоть в этом команда.
Вопрос повис неприятный. Дом действительно наш, яблоки с общего участка, и я не собиралась объявлять его чужим за одну глупость. Но общая кухня не делала моё время бесконечным. Я ответила, что команда сначала спрашивает друг друга, а потом продаёт восемьдесят коробок. Костя ничего не сказал и пошёл относить ящики под навес.
Алла задержалась возле ворот. Она призналась, что согласилась приехать ещё и потому, что Костя говорил с ней так, словно у них опять может получиться семья. Она не верила ему полностью, но возможность приятно щекотала самолюбие. Теперь ей было неловко за место за столом. Я тоже сказала правду: когда увидела её на своём стуле, сперва возненавидела её плащ, а потом уже человека. Мы рассмеялись, не подружившись.
— Макет могу оставить, — предложила она. — За работу возьму деньги только если воспользуешься. С продажами решай сама. И с Костей тоже.
Она уехала с пустой коробкой без крышки: хотела подобрать к ней подходящую, раз уж материал лежит. Гриша забрал пирог, завёрнутый в салфетку, и пообещал подождать возврата денег до воскресенья. Остальные разошлись, захватив свои ящики. Во дворе осталось двенадцать грязных тарелок, три липких блюдца и один крепкий складной стол.
Раиса Павловна снова потянулась за фартуком. Я остановила её. Она пообещала заглянуть завтра и помочь нарезать яблоки для тех пяти коробок, которые я сама решила сделать. Сегодня ей хватило чужих планов. Свекровь впервые за весь день согласилась без возражений и ушла домой пешком через огороды.
Костя вернулся с навеса и взялся мыть тарелки. Он резко повернул тугой кран и окатил себе рубашку. Я засмеялась. Он фыркнул в ответ, но разговора о нашем будущем ещё не было.
Я вынесла свой стул из кухни и поставила у стола. Костя посмотрел на свободное место и остался у раковины. Впервые за день он не стал решать, кому где сидеть.
— Ну неужели моя мама так много просит?! Неужели ты не можешь пойти навстречу? — мой ответ муж запомнит надолго