Телефон завибрировал в половине десятого вечера. Я как раз снимала с плиты кастрюлю с супом — сварила на двоих, хотя Геннадий с утра предупредил, что задержится. Я всё равно сварила. Не для него — просто привычка, которая за двадцать два года въелась в пальцы крепче, чем обручальное кольцо.
— Ира, — сказал он, и в трубке за его голосом слышался плеск воды и чей-то смех. Женский. — Ты не жди меня сегодня. Совещание затянулось, мы тут с партнёрами ещё поработаем. Ложись спать.
— Где «тут»? — спросила я спокойно.
Пауза была секундная. Почти незаметная.
— На базе отдыха. За городом. Там wi-fi плохой, могу не отвечать на сообщения.
— Хорошо, — сказала я. — Суп в холодильнике.
Он уже хотел повесить трубку, но я услышала в фоне голос — молодой, чуть хрипловатый, смеющийся: «Гена, ну иди уже, шампанское стынет!» А потом гудки.
Я поставила кастрюлю обратно на плиту. Постояла минуту, глядя в окно на тёмную улицу. За стеклом моросил дождь — мелкий, осенний, тот, что не промочит, но доведёт до тоски. Потом я выключила газ, разлила суп по двум тарелкам — себе и маме, которая жила через стенку в соседней комнате, — и пошла звать её ужинать.
Мама пришла в своём старом фланелевом халате, опираясь на спинку стула.
— Геночка не приедет?
— Нет, мам. Работа.
— Работа, — повторила она с такой интонацией, с которой говорят «ну-ну». — Ешь, Ирочка. Суп хороший.
Я ела. Суп был хороший.
Маму я укладывала в половине одиннадцатого, как обычно. Дала таблетки, проверила, закрыто ли окно, поправила плед. Она взяла мою руку и подержала — молча, как умеют только пожилые люди, которым слова уже кажутся лишними.
— Ты устала, — сказала она наконец.
— Я в порядке.
— Ты всегда в порядке. — Она отпустила мою руку. — Это меня и беспокоит.
Я погасила свет и вышла.
В нашей с Геннадием спальне я долго сидела на краю кровати, не зажигая лампы. В телефоне листала ленту — бессмысленно, просто чтобы занять глаза. Потом открыла мессенджер и нашла переписку с подругой Надей, которую не читала уже недели три.
Надя три недели назад писала: «Ир, звони, когда сможешь. Есть разговор».
Я тогда отвлеклась на что-то и забыла ответить.
Написала сейчас: «Надь, прости. Пропала. Как ты?»
Она ответила через минуту — не спала, значит, тоже.
«Я-то ничего. Ты где пропала? Я тебе важное хотела сказать».
«Говори».
Пауза. Долгая — минуты три. Я уже решила, что она уснула, когда пришло сообщение.
«Ира, я не знаю, как это сказать. Я видела Геннадия. Две недели назад. На Волге, на причале. Он был на яхте с какой-то женщиной. Молодая совсем. Они… ну, было понятно, что они не по работе. Я не знала, говорить тебе или нет. Не хотела лезть. Но раз ты написала, я не могу молчать».
Я перечитала сообщение два раза.
Потом написала: «Спасибо, Надь».
«Ты как?»
«Нормально. Я всё знаю».
Это была неправда. Я не знала ничего — в смысле деталей, дат, имён. Но я знала главное уже, наверное, года полтора. Просто не давала себе это знать до конца. Это разные вещи — понимать и знать.
Я выключила телефон и легла поверх покрывала, не раздеваясь. Закрыла глаза.
Спала я удивительно крепко.
Утром встала в шесть, как всегда. Сварила кашу — маме овсяную, себе гречневую. Покормила маму, выпила кофе, собрала сумку. Работала я в районном многофункциональном центре, специалистом по приёму документов. Работа нехитрая, но я её любила — за определённость. Пришёл человек с бумагами, ты принял, занёс в систему, выдал расписку. Всё понятно, всё по месту.
В восемь позвонила соседка Люба, которая приходила посидеть с мамой в мои рабочие дни.
— Ира, я сегодня немного задержусь, полчасика. Ничего?
— Ничего, Люба. Я маму кормлю, никуда не тороплюсь.
Пока я ждала Любу, позвонил Геннадий.
— Ира, я сейчас еду. Буду часов в десять, наверное. Ты дома?
— Нет, — сказала я. — Я на работе до шести.
— А, ну ладно. Тогда до вечера.
Он говорил бодро. Немного усталым голосом, как человек, который ночью работал, а теперь возвращается. Убедительно говорил.
— Геннадий, — сказала я.
— Что?
— Ничего. До вечера.
Люба пришла в половине девятого, запыхавшаяся, с авоськой.
— Ирочка, прости! Пробки ужасные. Как Вера Степановна?
— Хорошо спала. Давление в порядке.
— Ну и слава богу. Иди, иди, не опаздывай.
Я взяла сумку. Уже в прихожей обулась, надела пальто. Потом вернулась — прошла в кухню, открыла нижний ящик стола, достала папку. В папке лежали бумаги — те, которые я собирала последние полгода, сама не зная зачем. Или зная, но не признаваясь.
Договор о совместной собственности на квартиру. Его зарплатные выписки, которые он иногда просил распечатать и забывал забирать. Квитанции. Свидетельство о регистрации на дачу — я помнила, что дача оформлена на меня, потому что у Геннадия тогда были какие-то проблемы с налогами.
Я убрала папку обратно. Застегнула сумку.
— Ухожу, Люба!
— Иди, иди!
На улице было серое, влажное утро. Я шла к автобусной остановке и думала о том, что осень в этом году какая-то бесцветная. Без красных клёнов, без резкого запаха листьев. Просто серость.
День прошёл как обычно. Очередь из восемнадцати человек, сломавшийся принтер, женщина, которая три раза переспрашивала одно и то же, молодой парень с неправильно оформленной доверенностью. Всё как всегда.
В обед коллега Зоя принесла домашние пирожки с картошкой.
— Бери, не стесняйся. Я много налепила.
— Спасибо, Зой.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Тихая. Ещё тише, чем обычно.
Я откусила пирожок. Он был хороший — тесто мягкое, картошка с луком и укропом.
— Всё нормально, — сказала я. — Не выспалась просто.
— А, понятно. — Зоя не стала лезть дальше. Хорошая она была женщина — понимала, когда не надо.
После обеда позвонила Надя.
— Ир, ты не сердишься?
— За что?
— Ну… что сказала.
— Надя, — произнесла я медленно. — Ты сделала то, что должна была сделать. Я не сержусь. Я благодарна.
— Ты точно в порядке?
— Я разберусь.
Она помолчала.
— Если что — я рядом. Я серьёзно.
— Я знаю. Спасибо.
Я убрала телефон и вернулась к следующему посетителю — пожилому мужчине с заявлением на перерасчёт коммунальных услуг. Он долго рылся в пакете, доставая бумажки, и извинялся.
— Ничего страшного, — сказала я. — Не торопитесь.
Домой я вернулась без четверти семь. Геннадий был уже там — я увидела его машину во дворе. В подъезде остановилась на секунду. Пальцы сами нашли ключ в сумке. Я подумала: вот сейчас я открою дверь, и всё начнётся. Или не начнётся — если я промолчу ещё раз.
Я открыла дверь.
В прихожей пахло его одеколоном и чем-то чужим — лёгким, цветочным. Не моими духами. У меня никогда не было таких духов.
Геннадий сидел на кухне с чашкой чая и смотрел в телефон. Когда я вошла, поднял голову.
— О, ты уже. Рано сегодня.
— Шесть часов рабочий день, — сказала я. — Двадцать два года рабочий день шесть часов.
— Да я помню, просто… — Он поставил чашку. — Ты ела? Я разогрел суп.
— Нет.
— Садись, налью.
Я сняла пальто. Повесила на крючок. Прошла в ванную, вымыла руки. Смотрела на свои руки под водой — немолодые руки, с коротко стрижеными ногтями, без лака. Работящие руки.
Вышла. Геннадий уже поставил тарелку на стол, положил ложку.
— Садись. — Он смотрел на меня немного настороженно, но мягко — с той бытовой нежностью, которая ничего не значит и ни к чему не обязывает.
Я села.
— Как съездил? — спросила я.
— Нормально. Устал.
— На яхте устал?
Тишина.
Геннадий опустил взгляд на стол. Потом поднял — медленно, как человек, который ищет, с какой стороны начать оправдываться.
— Ира…
— Не надо, — сказала я. — Не объясняй. Я не для этого спросила.
— А для чего?
— Просто хотела, чтобы ты знал, что я знаю. — Я взяла ложку. — Суп, наверное, хороший. Я сама варила.
Он смотрел на меня несколько секунд. Лицо у него было странное — я не видела раньше на нём такого выражения. Не вина, нет. Что-то похожее на растерянность человека, который готовился к скандалу, а получил тишину.
— Ира, давай поговорим.
— Давай, — согласилась я. — Только после ужина. Мне надо к маме зайти.
* * *
Мама не спала — сидела в кресле, читала. Очки сползли на кончик носа.
— Геня приехал?
— Приехал.
— Поела?
— Ем.
Она посмотрела на меня поверх очков.
— Ирочка. Ты помнишь, как я тебя замуж провожала?
— Помню.
— Я тогда тебе сказала: если будет совсем плохо — возвращайся. Я всегда говорила это. Ты помнишь?
Я помнила. Мне было двадцать три года, и я не думала, что это когда-нибудь понадобится.
— Помню, мам.
— Это по-прежнему так, — сказала она просто. — Иди. Не тяни.
Я поцеловала её в висок — там, где волосы совсем белые и мягкие, как пух — и вышла.
* * *
Геннадий ждал на кухне. Суп уже остыл, он налил себе чаю — второй стакан. Когда я вошла, поставил кружку.
— Садись, — сказал он.
— Я постою.
Он кивнул. Потёр переносицу.
— Ира, я не знаю, что ты знаешь и откуда. Но я хочу сказать… — Он остановился. — Это ничего не значит. Это просто… так получилось. Ты — это другое. Ты — это наш дом, наша жизнь.
Я смотрела на него.
Геннадий был на три года старше меня. Крупный, широкоплечий, с сединой на висках. Когда-то давно я думала, что он надёжный. Наверное, в каком-то смысле так и было — он не пил, не гулял по злачным местам, платил за квартиру, привозил маме лекарства из аптеки. Просто параллельно жил ещё одну жизнь.
— Ничего не значит, — повторила я.
— Ира, я прошу прощения. Я…
— Геннадий, — перебила я тихо, — ты не понимаешь, что меня обидело больше всего. Не то, что ты там был с кем-то. И не то, что солгал. Ты позвонил мне с яхты. Ты ел там, пил шампанское — я слышала в трубке — и позвонил, чтобы сказать «не жди». — Я помолчала. — Ты позаботился о том, чтобы я не беспокоилась. Отчитался. Как будто я что-то вроде домашнего животного, которое надо предупредить, что хозяин задержится.
Он молчал.
— Не злой умысел, — продолжала я. — Ты не хотел меня обидеть. Ты просто так думаешь обо мне. Вот что обидно.
— Ира, это не так. Ты…
— Я хочу, чтобы ты ушёл на несколько дней, — сказала я. — Не насовсем, я не говорю «насовсем». Просто сейчас. Поживи где-нибудь, подумай. И я подумаю.
Он моргнул.
— Куда я уйду?
— Не знаю. Это твоя задача. У тебя, судя по всему, есть варианты.
Геннадий встал. Стул чуть скрипнул по плитке. Он был выше меня на голову — всегда был выше, и я никогда не думала об этом, а сейчас подумала.
— Ира, давай не будем принимать решения сгоряча.
— Я не сгоряча, — сказала я спокойно. — Я очень холодно. Мне не плохо и не больно. Мне нужно время подумать, что дальше. Дай мне это время.
Он смотрел на меня долго. Я не отводила взгляд.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я уеду к Сашке. — Это был его друг, холостяк. — На сколько?
— Не знаю. Я скажу.
Он кивнул. Пошёл в спальню — я слышала, как открывается шкаф, как звякают вешалки. Я осталась на кухне, налила себе наконец суп и стала есть. Суп был правда хороший. Немного остыл, но это ничего.
Геннадий появился в дверях с сумкой.
— Я позвоню завтра.
— Хорошо.
— Маму не обижай, — сказал он. И сам, кажется, не понял сразу, что сказал что-то странное.
Я отложила ложку.
— Геннадий. Маму обижать собираешься ты — тем, что сделал. Я за двадцать два года ни разу её не обидела. Это мама.
Он смутился. Может быть, даже покраснел немного — в полутёмной кухне было не разобрать.
— Прости. Я… да. Прости.
Он ушёл. Я слышала, как закрылась входная дверь — не хлопнула, закрылась тихо. Аккуратно. Это было на него похоже.
* * *
Из комнаты мамы послышался её голос:
— Ирочка?
— Я тут, мам.
— Чаю принесёшь?
— Принесу.
Я поставила чайник. Достала её любимую кружку — голубую, в белый горошек. Заварила покрепче, добавила ложку мёда.
Принесла, поставила на тумбочку. Мама уже лежала, очки сложила, книгу закрыла.
— Он ушёл? — спросила она.
— На несколько дней.
— Понятно. — Она взяла кружку двумя руками — у неё зябли руки, всегда зябли. — Ты правильно сделала.
— Я пока не знаю, что правильно, мам.
— А я знаю. — Она отпила. — Ты не плакала.
— Нет.
— Вот. Значит, правильно. Когда неправильно — плачут. Когда правильно — просто делают.
Я посидела рядом, пока она не допила. Потом забрала кружку, поправила одеяло.
— Мам, ты не беспокойся за меня.
— Я не беспокоюсь, — сказала она спокойно. — Ты у меня крепкая. Всегда была.
— В кого?
— В меня, конечно. — Она закрыла глаза. — Спокойной ночи, Ирочка.
— Спокойной ночи.
* * *
Я вымыла посуду. Протёрла плиту. Проверила, закрыт ли газ. Потом прошла в спальню — нашу с Геннадием — и открыла окно. Пустила в комнату осенний воздух. Потом взяла подушку и одеяло и ушла спать на диван в гостиной.
Не потому что мне было плохо в той комнате. Просто захотелось другого пространства.
Диван был удобный. Я лежала на спине и смотрела в потолок, где от фонаря за окном лежала неровная полоса света. Слышно было, как за стеной тихонько дышит мама. Где-то далеко проехала машина.
Я думала о том, что завтра надо позвонить Наде — нормально поговорить, не второпях. Надо было ещё разобраться с одной бумагой, которую давно откладывала. И надо было купить маме новые тапочки — старые совсем разносились.
Я думала обо всём этом и не думала о Геннадии. Не потому что не было больно — было, где-то глубоко, как бывает больно в том месте, к которому уже привыкла прикасаться. Просто боль была не первым, что приходило в голову.
Первым приходила мама, и Надя, и тапочки, и завтрашний день на работе.
Может быть, это и называется — устоять.
* * *
Он позвонил на третий день. Я была в обед, в МФЦ, жевала бутерброд.
— Ира, можно мне приехать? Поговорить нормально.
— Вечером. После восьми, когда мама спит.
— Хорошо.
— Геннадий.
— Что?
— Я разговаривала с юристом, — сказала я ровно. — Просто чтобы понять, какие у меня варианты. Не для того, чтобы тебя пугать. Просто чтобы знать.
Пауза.
— Хорошо, — сказал он наконец. Голос у него был другой — тот бодрый, привычный тон куда-то делся. — Я приеду в восемь.
— Приезжай.
Я убрала телефон. Зоя смотрела на меня с соседнего стола — молча, вопросительно.
— Всё нормально, — сказала я.
— Точно?
— Точно. — Я допила чай. — Пирожки ещё есть?
— Остались два. Бери.
— Спасибо.
Пирожок был с капустой, чуть пережаренный, очень вкусный. За окном шёл дождь — уже другой, не тот мелкий осенний, а настоящий, полный, с каплями на стекле. Очередь двигалась. Принтер работал. Всё шло своим чередом.
* * *
В восемь пятнадцать он позвонил в дверь.
Я открыла. Он стоял на пороге с пакетом — принёс, видимо, что-то. Лицо у него было усталое, небритое. Он выглядел хуже, чем обычно.
— Зайдёшь? — спросила я.
— Если можно.
— Проходи.
Он снял ботинки, прошёл на кухню. Достал из пакета какой-то контейнер.
— Это… я купил у той кулинарии, которую ты любишь. Там тефтели в томате. Ты же любишь.
Я люблю тефтели в томате. Он помнит.
— Спасибо, — сказала я. — Садись.
Он сел. Я поставила чайник, потому что надо же было что-то делать руками.
— Ира, я хочу сказать кое-что. Не оправдания. Просто скажу.
— Говори.
— Я был неправ. Не в том смысле, что изменял, — хотя и в этом тоже. Но в том смысле, что… я так жил. Думал, что раз дома всё нормально — значит, нормально. Что ты в порядке, что у тебя всё есть, что тебе больше ничего не надо. — Он замолчал. — Я не думал о тебе как о человеке, которому может быть нужно что-то ещё. Не думал, что ты можешь уйти. Не допускал этого.
Чайник закипел. Я заварила чай — ему и себе.
— Я не ухожу, — сказала я. — Пока не ухожу.
— Я понял. — Он сжал кружку. — Что мне нужно сделать?
— Я не знаю, Геннадий. Я правда не знаю. Это долгий разговор. Несколько разговоров. — Я посмотрела на него. — Ты готов к долгому?
— Да.
— Посмотрим.
Мы пили чай. За окном дождь продолжался. В маминой комнате было тихо — она спала.
Я не знала, что будет дальше. Может быть, мы останемся. Может быть, нет. Может быть, то, что я чувствовала к нему — привычку, усталость, что-то похожее на память о любви — ещё можно было собрать во что-то настоящее. А может быть, уже нет.
Но я знала точно одно: как бы это ни кончилось, я не буду больше той женщиной, которой звонят с яхты — просто чтобы предупредить, что можно не ждать.
Это кончилось. Это кончилось в тот вечер, когда я стояла у плиты со снятой кастрюлей и слышала в трубке чужой смех.
Остальное — уже другая история.
И она только начиналась.
– Ты хочешь поселиться у меня только потому, что у меня нет мужа? – с иронией сказала я