В баре «Третий поворот» я оказалась с пакетом, который нельзя было ставить на мокрый пол. Когда я напомнила, что деньги за мои заказы пойдут и на поездку к матери, Павел процедил: «Объедки после всех — и хватит. Подарок получит моя мать». Он смахнул пакет со стола, и я сперва подумала о коробке с пирогом. И лишь потом — о том, что муж произнёс это при двадцати незнакомых людях. Пирог-то, в конце концов, можно испечь заново. А сказанное Павлом уже разобрали по столикам вместе с солёными сухариками.
За окнами лил сентябрьский дождь. На подоконнике сохли три полосатых зонта, возле стойки храпел рыжий пёс хозяина. Пять минут назад я собиралась посидеть тут с Павлом и Галиной Петровной, вручить ей подарок и уйти домой. Теперь пакет лежал под его ботинком, а я никак не могла заставить руку потянуться за ним.
— Не наступай, — сказала я.
Павел посмотрел вниз, отодвинул ногу и усмехнулся. У него была такая усмешка, которой он пользовался, когда уже наговорил лишнего, но извиняться не хотел.
— Оля, ну не делай сцену. Мы говорили про деньги, а ты опять принесла что-то своё. Мама юбилей отмечает, ей нужен нормальный подарок. И ужин после всех я тебя доесть не заставлял.
Галина Петровна сидела рядом с ним. Она медленно встала, придерживаясь за стол. Свекровь после операции на колене поднималась осторожно, зато ходила так, что из её дороги сами убирались даже пустые стулья. Она нагнулась, подняла пакет за две ручки и протянула мне. На коричневой бумаге расплылось тёмное пятно от пролитого кем-то кваса.
— Возьми, Оля. Если внутри то, что я думаю, проверим сейчас, — сказала она. Потом повернулась к сыну: — И ты сядь. Не хватало мне на шестидесятилетие гоняться за тобой по дождю.
Бармен Борис выключил музыку. Он вовсе не собирался участвовать в семейном споре: просто тянулся к выключателю подсветки над стойкой и попал не туда. На секунду стало так тихо, что рыжий пёс открыл один глаз.
— Включи обратно, — попросила я Бориса.
— Можно, — ответил он. — Но здесь сейчас у всех уши длиннее моей бороды. Обратно их уже не закрутишь.
У стойки прыснул водитель рейсового автобуса, которого я знала как дядю Сеню. С ним смеялась незнакомая женщина в синем плаще. От этого мне стало ещё хуже. Хотелось поправить волосы, забрать пакет и уйти в дождь, не разбирая, что именно внутри помялось.
Павел поймал меня за локоть. Не сильно, но сразу стало понятно: он решил, что сейчас мы поедем домой, а он всё объяснит мне там, где никто не ответит ему поперёк.
— Руку убери, — сказала я.
Он отпустил. Борис, не поднимая голоса, поставил на наш стол блюдце с тремя корками хлеба.
— Это для пса, — пояснил бармен. — Остатки ужина ему вынес. Хотите, я подберу сравнение поудачнее, Павел?
Женщина в синем плаще стукнула ладонью по столу: — Боря, собаке не мешай. Она ещё пожить хочет без ваших семейных сравнений.
Я узнала её только по голосу. Лидия Семёновна работала когда-то в школьной библиотеке; теперь носила короткую стрижку и круглые серьги, а под дождевиком прятала платье с крупными жёлтыми цветами. Она приехала на вечерний автобус и застряла в баре до конца ливня. Рядом с ней сидел молодой парень в рабочей куртке, занятый картошкой и явно мечтавший, чтобы мы поскорее замолчали.
Я вытащила из пакета коробку. Крышка сохранилась. Внутри стоял яблочный пирог с ровными квадратиками теста; один угол съехал, зато сахарная корочка не пострадала. Я испекла его по рецепту Галины Петровны, который она продиктовала мне неделю назад по телефону. Мы тогда ещё смеялись: она уверяла, что корица в рецепте появляется только при хорошем настроении, а при плохом пирог и без неё переживёт.
Под пирогом лежал плоский конверт. Именно его Павел заметил первым.
— Вот. Там деньги? — спросил он. — Я же говорил, что незачем носить всё с собой. Мы маме холодильник собирались купить.
— Ты собирался, — уточнила Галина Петровна. — А я просила починить старый ящик в сарае, в котором мыши мои клубни едят. На холодильник я ещё не соглашалась.
Парень в куртке поднял глаза: — Простите, а мышам холодильник зачем?
— Чтобы не ленились, наверное, — ответила свекровь. Впервые за вечер она улыбнулась. — Вы ешьте, молодой человек. Вас эта семейная загадка ещё догонит.
Павел сжал челюсть. Он отлично умел шутить, когда смеются с ним, и совершенно не переносил, когда шутка превращала в смешного его самого.
Мне тридцать восемь, Павлу сорок один. Мы прожили вместе одиннадцать лет, и все эти годы слово «мама» произносилось в нашем доме чаще, чем имя любого из нас. Галина Петровна редко просила чего-то дорогого. Иногда ей требовались лекарства, иногда помощь в огороде, иногда — поговорить. Павел же слышал в каждой её просьбе соревнование, в котором нужно непременно стать лучшим сыном. Причём счёт он выставлял мне.
Я долго этого не замечала. Он мог продать свой инструмент, чтобы оплатить ей поездку на море, а потом попросить у меня денег за коммуналку. Мог поехать чинить её кран, оставить меня одну с температурой и вечером упрекнуть: «У мамы вода хлестала, а ты взрослая». Я оправдывала его. Моя мать жила в другом городе и никогда не умела обращаться за помощью — сравнивать было не с кем.
Летом я начала печь на заказ. Сначала пироги соседям, потом стол на крестины, потом пару ужинов для местного гостевого дома. Моей основной работой оставалась бухгалтерия в мастерской, и ночная выпечка давалась непросто. Но эти деньги я откладывала отдельно: на осеннюю поездку к собственной матери и новый слуховой аппарат для Галины Петровны. Её старый свистел так, что при виде свекрови пёс Бориса прятался под барную стойку.
Павлу я сказала про оба плана. Он кивнул. Через два дня заговорил о холодильнике за цену, которой хватило бы на половину моей кухни. Предлагал взять из моих накоплений, потому что сыновий подарок «должен быть приличным». Я отказалась. Тогда и начались разговоры про мои пироги.
— Мы не будем при всех обсуждать наши счета, — сказал он сейчас. — Я тебе вечером дома объясню, почему вести себя так мелочно стыдно.
— Дома ты объясняешь это громче, — ответила я.
Пальцы дрожали, пока я убирала коробку обратно в пакет. Я совсем не хотела делать из бара суд. Просто представила завтрашнее утро: умывальник, в котором стоят чашки, его голос из комнаты и моё привычное «ладно, купим». Этого утра вдруг стало страшнее, чем чужих взглядов.
Галина Петровна придвинула себе стул к середине прохода. Сесть туда означало перекрыть выход от нашего стола. Она всегда плохо рассчитывала пространство после операции, но теперь, кажется, сделала это нарочно.
— Из этого бара никто из нас не уйдёт, пока не разберём две вещи, — сказала она. — Почему ты, Паша, говоришь с женой так, как со мной твой отец говорил в последние годы. И что вы решили подарить мне без моего участия.
Водитель дядя Сеня оторвался от тарелки: — Галина, второй вопрос легче. Мне на прошлый день рождения подарили баню в миниатюре. Из фанеры. Я водитель автобуса, куда я с этой баней?
— На приборную панель, чтобы пассажиры верили в горячую воду, — предложил Борис.
Несколько человек засмеялись. Смех сбил ту страшную тишину, в которой обычно начинается драка, и я смогла вдохнуть. Павел возмутился, что посторонние прислушиваются. Он сам повысил голос ещё у двери. Но я тогда тоже хотела, чтобы все они исчезли; упрекнуть его в этом было бы слишком удобно.
— Слушайте, если уж слышали, — сказала я людям за столиками. — Только не решайте за меня.
Лидия Семёновна подняла обе руки: — Сижу тихо. Мне бы автобус дождаться. Хотя он, кажется, уже уехал вместе с моим здравым смыслом.
Павел потёр лицо ладонями. Борис вернул музыку, на этот раз так тихо, что мелодию можно было принять за дождь в вентиляции. Я достала конверт, но не раскрыла. Хотела сперва понять, с какого момента я перестала говорить с мужем без свидетелей и почему свекровь так точно узнала тон его отца.
— Ты вчера назвал мои заказы «объедками после чужих праздников», — сказала я. — Сегодня повторил. Это не случайная оговорка. Что ты вообще имеешь в виду?
— Ты приходишь с этих ужинов в час ночи, пахнешь чужой едой, а потом мы живём так, словно я должен спрашивать разрешения на каждую покупку. Мама помогала нам с квартирой. Я хочу ей дать больше, чем пирог и бумажку.
— Помогала, — согласилась я. — Пять лет назад она заняла нам на ремонт сорок тысяч. Мы вернули сорок пять. И она не просила делать из этого счётчик на всю жизнь.
Галина Петровна поправила серьгу. Она не любила вспоминать ту сумму: считала, что старый спор закрылся, когда мы отдали долг. Павел, похоже, держал его в уме целым и с процентами, которые выплачивала только я.
— Я не просила холодильник, — повторила она. — Паша, скажи прямо, для чего тебе нужен именно он.
Он промолчал. У дальнего столика двое мужчин тихо поспорили, успеют ли до дождя перевезти картошку. Их бытовой шёпот удержал меня в баре, где за соседними столами всё ещё шла обычная жизнь.
— В магазине на трассе акция кончается завтра, — наконец сказал Павел. — Хорошая модель. Я уже оставил задаток из нашей общей карты.
Я повернула голову. Это была та карта, на которой лежали деньги для коммунальных платежей и декабрьской страховки машины. Павел называл её общей, пока речь шла о расходах; доступ к приложению на его телефоне я потеряла весной, когда он менял банк.
— Сколько? — спросила я.
— Десять тысяч. Зачем говорить при всех?
— Потому что ты уже при всех объявил мои деньги своими. Сколько всего обещал заплатить?
Он назвал сумму. Я посчитала, сколько недель придётся не ездить к матери, если я уступлю. Четыре. А в сентябре ей исполнялось семьдесят; до этого я не видела её с прошлой зимы.
Галина Петровна попросила у Бориса карандаш. Тот достал огрызок из ящика с чеками, а потом неожиданно ещё и старую картонку от пивной подставки. Свекровь записала на ней число, приблизила к глазам и тихо присвистнула.
— У меня на даче проводка старая. Даже если бы мне он понадобился, куда я его поставлю? Паша, ты видел мой дом месяц назад. Или подарок у тебя должен стоять там, где все видят цену?
Павел резко отодвинул стул. Я подумала: уйдёт. Он встал и подошёл к двери, но там навстречу ему с улицы занесли металлическую лестницу. Хозяин бара, мокрый до локтей, попросил помочь поставить её у стены: над крыльцом протекал козырёк. Павел автоматически взялся за конец, а когда освободился, вернулся к нашему столу. Галина Петровна с победой на него не смотрела. Мне это понравилось больше любой победы.
Я раскрыла конверт. В нём лежала карточка с адресом мастерской слуховых аппаратов в соседнем городе, оплаченный первичный приём и маленькая фотография — мы втроём у яблони в её саду. Я не покупала аппарат вслепую: специалист просил прийти на подбор вместе, проверить слух и посадку. На обороте фотографии моей рукой было написано: «В субботу едем, если ты согласна. Пирог возьмём в дорогу».
Свекровь долго разглядывала карточку, потом вдруг засмеялась не своим, а каким-то девчоночьим смехом.
— А я-то думала, ты книжку с рецептами мне напечатала. Честное слово, Оля, я уже расстроилась, что опять придётся видеть собственные ошибки в граммах.
Я рассказала, как заказала консультацию. Павел оглядел листок и пожал плечами: — Так это же совсем другое. Ты могла сразу сказать. Но мама сама говорила, что слух у неё терпимый.
— Потому что не хотела выпрашивать, — ответила Галина Петровна. — И чтобы не слушать, как ты потом припишешь покупку себе.
Это прозвучало неожиданно грубо. Павел сел и впервые за вечер не нашёл ответа.
Тогда мне стало стыдно за несколько своих мыслей. Я уже успела назначить свекровь виноватой во всём, потому что Павел вечно произносил её имя. Она сидела напротив, очень прямая, с покрасневшими от холода пальцами и своим старым свистящим аппаратом за ухом. Мне не хотелось превращать её в доказательство моей правоты. Я просто хотела, чтобы никто не швырял на пол то, что я сделала для другого человека.
Борис принёс чайник и поставил его на край стойки, откуда мы могли налить себе сами. Лидия Семёновна вдруг произнесла, обращаясь к нему: — В следующем месяце повесь вывеску «Психологические услуги без предварительной записи». Доход пойдёт.
— Нет, — сказал он. — Тогда придётся слушать, а я сейчас стараюсь забыть, сколько стоит холодильник.
Парень в рабочей куртке поставил пустую тарелку: — Я электрик. Проводку у Галины Петровны могу посмотреть в субботу, если она хочет. Не как подарок от сына, за обычную плату. А то мне уже страшно за тот дом.
Свекровь поблагодарила его и спросила телефон. Так незнакомый слушатель внезапно получил работу, хотя я прежде раздражалась от каждого взгляда в нашу сторону. Борис снова приглушил музыку. На улице дождь стал мельче, и возможность уйти уже не пряталась за погодой.
Павел посмотрел на экран телефона и тихо выругался: в магазине прислали напоминание об оплате. Он начал набирать ответ, затем убрал телефон.
— Я не обещал, что мать будет довольна только дорогим, — сказал он. — Я хотел, чтобы все поняли: я способен ей купить вещь, которой у других нет. В прошлом году вы, помните, всей семьёй подарили ей садовые перчатки и ужин. Андрей приехал из города с телевизором. Она про ужин говорила, а соседи про телевизор.
Андрей был двоюродным братом Павла. Галина Петровна хмыкнула: телевизор через месяц перестал включаться, и Андрей так и не забрал его в ремонт. Но сын запомнил именно соседские разговоры. Он собрался ответить им ценником, выставив жене счёт за право участвовать в красивом жесте.
— Ты мог мне рассказать, что обиделся, — сказала свекровь. — Я бы пригласила соседей на твой суп. Его они до сих пор вспоминают. Телевизор никто не вспоминает, кроме тебя.
— Мой суп! — Павел даже расхохотался. — Ты мне тогда полчаса по телефону говорила, когда класть укроп. Я думал, ты его выращивала специально для этого часа.
Он отвлёкся на память, и я увидела человека, за которого когда-то вышла замуж: смешливого, не слишком уверенного, готового всю ночь варить бульон, если мать простыла. Но этот человек за минуту до того поставил меня ниже пустых тарелок. Вспоминать хорошее было больно, потому что оно ничего не отменяло.
— Паш, я готова говорить с тобой, — сказала я. — Сначала о том, что ты сделал сегодня. Не про холодильник, не про Андрея.
Он открыл рот и закрыл. Потом посмотрел в сторону столиков. Мне захотелось разрешить ему извиниться позже, наедине. Так проще было бы всем. Только я знала, как легко в нашем доме извинения превращались в «ты же поняла, зачем снова заводишь».
— Ты назвал мою работу объедками, — продолжила я. — И смахнул подарок, который я сама приготовила для твоей матери. Ты хочешь, чтобы я молча это собрала и ещё поблагодарила за вечер?
— Нет, — сказал он. — Я не этого хотел.
— А что?
Ответа не было. В Светлоречье новости разносятся через магазин и автобусную остановку, но за барными столиками всё же умеют оставлять чужие разговоры тем, кому они принадлежат. В бар вошли две женщины с мокрыми сумками. Борис показал им свободный стол и попросил не ставить обувь на батарею, потому что она опять выключится. Наш семейный разговор они слышали лишь кусками; для них мы были странными соседями, у которых на столе пирог и до неприличия серьёзные лица.
Галина Петровна попросила нож. Борис принёс большой нож с синей ручкой, и она принялась делить пирог на неровные куски. Я прикусила язык: хотела сказать, что сперва надо сфотографировать, ведь для неё старалась. Но свекровь отрезала угол с пятном, положила его себе и удовлетворённо сказала: — Вот этот испорченный мне. Может, хоть раз ваши беды окажутся вкусными.
Она дала кусок мне. Павлу оставила небольшой, самый кривой. Посетители за соседними столами начали отворачиваться, почувствовав, что зрелище превращается в обычный поздний ужин. Но мы ещё не решили ничего. Я поставила пирог перед собой и не стала есть.
— Мне завтра возвращать задаток? — спросил Павел.
— Это твоё решение, — ответила я. — Но из общей карты нельзя оплачивать то, о чём ты со мной не договорился. И мои деньги на заказы ты больше не считаешь свободной кассой.
— Я внесу задаток обратно, — сказал он. — С утра позвоню в магазин.
— Утром я не смогу проверить твою карту, — сказала я. — А сейчас не хочу проверять. Я хочу услышать, почему на обедах, где я работала до часу ночи, ты увидел лишь объедки.
Он посмотрел на свои пальцы. Когда Павел волновался, он растирал большим пальцем старый шрам от рубанка. Пару недель назад мне казалось, что это трогательная привычка. Сейчас хотелось отодвинуть стул и выйти, пока слова не сделались ещё хуже.
— Мне завидно, — сказал он. — Тебя там ждали. Люди звонили, хвалили, предлагали новые заказы. Я съездил помочь тебе донести ящики и стоял в дверях, как грузчик. Один хозяин сказал: «Олю попросите, она всё знает». Я двадцать лет работаю руками, а дома меня встречают разговорами про твой пирог.
Дядя Сеня негромко присвистнул. Молодой электрик глянул в чашку: он, похоже, наконец понял, почему муж спорил из-за чужого заработка. Я не ожидала признания. Во мне мелькнуло даже желание пожалеть Павла. Потом я вспомнила пакет на полу.
— Меня зовут туда, потому что я каждую ночь училась этому, пока ты спал, — сказала я. — Иногда ты мне помогал. Чаще говорил, что духовка жрёт свет. Твоя зависть не испекла ни одного пирога. Но ты можешь с ней что-то сделать, кроме того, чтобы обзывать меня.
Павел кивнул, глядя куда-то мимо меня. Борис собрал у соседнего столика пустые кружки и не вмешался. Зато Лидия Семёновна не выдержала.
— Оля, можно мне одно предложение? Я не семейный совет, я свидетель по дождю.
Я разрешила. Она посмотрела на Павла: — Если ваша жена получает похвалу, это ещё не значит, что у вас её отняли. У нас в школе библиотекарю иногда говорили «спасибо» за то, что учитель ребёнка научил читать. Учитель от этого не становился необразованным. Только ходил целый день мрачный. Не советую.
— Учителя-то какие? — спросил Борис. — Вам вечно возвращали книги с засушенными листьями вместо закладок.
— Вот поэтому я и научилась разговаривать с неприятными людьми, — сухо ответила она.
Смех прошёл по бару и погас. Я чувствовала, как усталость наступает на злость. Пирог пах яблоками. Галина Петровна жевала медленно, прислушиваясь к каждому слову, словно уже проверяла новый аппарат.
Когда Павел пошёл к стойке попросить кипятка, Галина Петровна перегнулась ко мне через стол.
— Я тебе кое-что не говорила, — сказала она. — Паша звонил две недели назад и спросил, как будет выглядеть холодильник в кухне. Я ответила, что у меня нынешний работает. Он разозлился, сказал, что я вообще не умею принимать подарки. После этого я специально стала ему меньше звонить. Не хотелось снова объяснять, почему я не радуюсь вещи, которую даже поставить некуда.
Я потрогала краешек фотографии. Две недели назад мы с Павлом обсуждали поездку к моей матери. Он кивал, спрашивал, сколько стоит дорога. В тот же вечер подсчитывал, можно ли купить холодильник. Получалось, он слышал оба разговора и ни один не довёл до меня целиком.
— Вы не обязаны с ним молчать ради нас, — сказала я. — Если не хотите подарок, так и говорите ему. Я устаю угадывать, когда ваши просьбы настоящие, а когда Паша сам их придумал.
— Я думала, ты устаёшь от меня, — ответила она. — Он говорил: Оле сейчас не до маминых разговоров. Я верила и обижалась. А ты, наверное, слышала от него, что я каждый день чего-то требую.
Свекровь угадала. Мне стало неловко признавать, насколько охотно я верила второй версии. Мы жили в трёх остановках друг от друга и за весь август ни разу не поговорили вдвоём без посредника. Я предложила ей выбрать субботу для поездки на обследование самой, а не ждать, когда её сын освободится. Она тихо засмеялась: — Сначала съезди к своей маме. Я ещё неделю проживу со свистом в ухе. Он хоть от комаров помогает.
Павел вернулся с чайником, и свекровь снова выпрямилась. Я не пересказала ему наш разговор сразу. Не хотелось ставить против него две женщины, которые наконец посмотрели друг на друга. Но записала про себя: в ближайшие дни скажу ему, как его догадки о чужих желаниях рассорили нас без единой настоящей просьбы.
Я вдруг вспомнила прошлый вторник. Мы с Павлом ужинали картошкой на кухне, и он рассказывал, как начальник при всех обозвал его работу халтурой. Тогда я сказала: «Надо было сразу ответить». Он попросил меня просто посидеть рядом, не придумывать за него правильные фразы. Я посидела — минут пять, пока не запищала духовка. Возможно, он почувствовал себя оставленным. От этого сегодня мне не было легче. Но я хотя бы понимала, с какой стороны подступает наш разговор.
— Я могу послушать тебя о работе, — сказала я. — Но не хочу каждый раз угадывать, что ты обижен. И не соглашусь больше платить за обиду своим трудом.
— Я и сам слышу, как это звучит, — пробормотал Павел.
— Нет, ты пока слышишь, как это звучит здесь, — ответила свекровь. — Дома ты привык, что никто не перебивает. А я, Оля, действительно брала твою сторону не каждый раз. Когда Паша говорил, что ты готовишь для чужих, я напоминала ему только про свой день рождения. Мне нравилось, что он так обо мне хлопочет, и я не спрашивала, каково тебе.
Она пододвинула ко мне тарелку с оставшимся пирогом. Я впервые увидела, что ей стыдно не за сына как за непослушного мальчика, а за собственную лёгкость. Хотелось сказать «всё нормально», чтобы не мучить её. Но она сама остановила меня взмахом ладони.
— Не оправдывай меня. Я часто звонила ему, когда ты пекла. Думала, тебе всё равно не до меня. А надо было позвонить тебе.
Тут дверной колокольчик звякнул ещё раз. Вошёл Андрей, тот самый двоюродный брат с прошлогодним телевизором. Он принёс Борису бочонок сидра, снял мокрую кепку и замер: все за столом знали его лучше, чем он ожидал.
— Я не вовремя? — спросил он.
— Ты приехал как на заказ, — сказала Галина Петровна. — Твой телевизор где?
Андрей посмотрел на Павла, на меня и на пирог. — Дома у тёть Гали в чулане. Я обещал починить, забыл. Да чего у вас лица такие? Я могу хоть сейчас его забрать.
Дядя Сеня рассмеялся: — Лучше не надо. Заодно холодильник увезёшь, которого ещё нет.
Павел шумно выдохнул и начал смеяться тоже. Это не была разрядка, после которой вся беда исчезает. Скорее у нас впервые появился короткий путь от его выдуманного соревнования к живому Андрею, который волновался из-за старого телевизора меньше всех.
Андрей согласился забрать его завтра и быстро отнёс бочонок в подсобку. Я не стала ему объяснять семейное представление. Лидия Семёновна сдержала слово и не объяснила тоже, хотя по выражению лица ей стоило больших усилий промолчать.
— Я пойду с вами на подбор аппарата, — сказал Павел матери. — Если возьмёте.
— Возьмём, — сказала она. — Но аппарат Оля оплатила сама. На консультации не надо сообщать доктору, что ты героический даритель. У меня слух плохой, а память исправна.
— Понял.
На телефоне вспыхнуло сообщение от моей матери: «Ты сегодня отдыхаешь? Не сиди у духовки до ночи». Она не знала, что пирог уже готов и лежит на столе вместе со всеми нашими ссорами. Я показала экран Галине Петровне. Та попросила передать ей привет и написала на картонке адрес мастерской, где можно было бы проверить мой старый чемодан перед дорогой. Всегда удивляло, как она за минуту переходит от серьёзного разговора к неисправной молнии.
Павел посмотрел на сообщение и спросил, купила ли я билет. Пока нет, ответила я. Я ждала, чем кончится разговор о холодильнике: если бы он настоял на покупке с общей карты, за поездку пришлось бы доплачивать из заработка за пироги, а там уже были расписаны ингредиенты на ближайшие заказы.
— Билет надо брать сейчас, — сказал Павел. — Чем ближе дата, тем дороже. Я могу доехать с тобой до станции.
— Ты не обязан чинить всё одной поездкой на вокзал. Мне нужно, чтобы ты не сдвигал мою поездку ради своего сюрприза, — ответила я.
Галина Петровна отложила вилку и добавила: — И мне не нужна поездка твоей жены вместо холодильника. Я её маму знаю: она мою яблоню на фото узнаёт лучше меня. Они обе ждут встречи. Ты какую из нас хотел порадовать, забрав у другой сентябрь?
Павел покраснел и начал объяснять, что речь шла лишь о нескольких неделях. Я напомнила прошлый год: тогда те же несколько недель превратились в зиму, потому что потом потекла крыша. Он замолчал. Признать это было тяжело и мне. Дорога к матери зависела не только от его решений: я сама постоянно ставила работу и чужие семейные праздники перед собственной поездкой. Но из этого не следовало, что можно снова распоряжаться ею без меня.
Я набрала маме короткое сообщение: «Билет возьму завтра. Сегодня празднуем с Галиной Петровной, потом расскажу». Отправила, не дожидаясь, пока мы окончательно решим судьбу брака. Мы ещё могли поссориться, а поездка уже перестала быть наградой за хорошее поведение.
Я посмотрела на время. Мама, моя собственная, должна была позвонить в девять. Если я сейчас уеду, успею ответить ей из дома. Если останусь ещё на час, будет спрашивать, что случилось. Она по голосу всё равно поймёт. В сентябре я не приезжала к ней уже второй год подряд: сначала ремонт, потом работа, теперь вот подарок, который муж собирался купить вместо поездки.
— Мою поездку мы не отменяем, — сказала я. — И денег из этих заказов я тебе не одалживала, Паша. Ты даже не спросил.
— Я спрашивал про холодильник.
— Ты сообщил цену.
Он подумал и не стал спорить. Эта крошечная разница — спросить или сообщить — занимала у нас половину брака. Когда я соглашалась, её не замечали. Когда отказывалась, начинался длинный разговор о мелочности.
Борис поставил передо мной чистую чашку. Мой чай давно остыл, но я всё-таки отпила. Павел попросил у него телефон магазина: при нас набрал номер с чека, договорился утром отменить заказ и уточнил, что задаток вернут на ту же карту. Мне не хотелось превращать это в торжество. Утром всё могло оказаться сложнее, чем одна беседа под чужими взглядами. Однако первый звонок он сделал сам.
— Теперь ты, — сказала Галина Петровна и посмотрела на меня. — Из этого бара я обещала вас выпустить после двух ответов. Один получили. Что ты хочешь сделать дальше? Не ответ «мы помирились». Тебя он вряд ли устроит.
Меня и правда не устраивал. Я не знала, хочу ли сегодня спать рядом с мужем. Не знала, стоит ли мне вообще ехать с ним домой. За соседним столом две женщины делили счет пополам, считая монеты и споря, чья была вторая кружка. Мне завидно стало их простой задаче.
— Я переночую у Лены, — сказала я. — Она в двух домах отсюда и знает, что я иногда приезжаю поздно. Завтра заберу вещи для работы. А потом решим, когда сможем говорить без публики и без унижений.
Павел поднял голову: — Из-за одной фразы ты уходишь?
— Из-за одиннадцати лет фраз, которые всё время были «одними». Сегодня я услышала одну из них целиком.
Его лицо изменилось. Он хотел сказать, что я преувеличиваю. Увидел мать, Бориса, Лидию Семёновну и, возможно, впервые понял, что спорить придётся не с публикой, а с памятью — моей и своей. Он кивнул неохотно.
— Я отвезу тебя к Лене, — предложил он.
— Дойду сама. Тут семь минут.
Перед тем как встать, я спросила Галину Петровну, не обидно ли ей, что её праздник получился таким. Она посмотрела на нетронутый Павлов кусок и велела ему съесть пирог, пока я не передумала брать за него деньги. Потом ответила: — Мне обидно, что сын решил говорить за меня. А что услышала вас обоих — нет. Шестьдесят лет хороший возраст, чтобы узнать, чего тебе не надо.
Я сказала, что после субботней поездки занесу ей рецепт с точными пропорциями, иначе следующий пирог выйдет с тем самым коричным настроением. Она попросила не заносить, а посидеть с ней на кухне и вместе испечь. «Только Пашу сначала спросим, умеет ли он сидеть спокойно», — добавила она. Это было приглашение, а не приказ. Я не обещала сразу: суббота была занята, следующие дни пока принадлежали мне.
Галина Петровна надела плащ, хотя сидела ещё с пирогом. — А я поеду с Пашей. Мне надо забрать у него свой старый ящик для клубней. Он месяц обещает прибить к нему дно. Пусть хоть одна просьба этой осенью будет сделана без парада подарков.
Молодой электрик пообещал заглянуть к ней с утра в субботу. Дядя Сеня спросил у Бориса, можно ли заказать такую же порцию пирога на завтра. Борис показал на меня: — Заказы напрямую, я здесь только свидетель и чайник. Дядя Сеня так серьёзно продиктовал номер телефона, словно выписывал себе рейс, что я рассмеялась впервые за вечер.
Лидия Семёновна поднялась вслед за нами. Её автобус действительно ушёл, а следующий был только утром. Борис сказал, что проводит её до гостевого дома после закрытия; она возразила, что дойдёт и сама, но всё равно дождалась его у стойки. Я поняла, почему бар в дождь не пустеет: здесь люди не всегда лезут друг другу в душу, иногда просто знают дорогу до освещённой улицы.
Павел снова подошёл к двери раньше меня. На пороге обернулся. Он не просил меня остаться и не говорил, что завтра всё исправит. Выглядел растерянным человеком, который наконец увидел счёт за собственные слова и не мог расплатиться одной улыбкой.
— Оля, прости за пакет. И за то, как я назвал твою работу, — сказал он. — Если согласишься, завтра поговорим про всё остальное. Без мамы.
— За пакет прощение услышала, — ответила я. — Про остальное поговорим, когда я высплюсь.
Галина Петровна забрала с собой фотографию из конверта, но вернула мне карточку мастерской: договорились ехать вместе в субботу. В подарок она попросила ещё один кусок пирога, для завтрака. Павел хотел предложить ей свой, нетронутый. Она выбрала мой, с яблочным соком по краю, и положила в бумажный пакет, который Борис дал вместо испачканного.
Когда дверь закрылась за ними, я постояла у стойки, грея ладони о чашку. Лидия Семёновна молча поправила на мне воротник плаща: тот завернулся внутрь и пропускал холод. За окном на крыльце Павел подсвечивал матери ступеньки телефоном, пока она спускалась после операции. Оба стояли мокрые и живые, без всякого холодильника. Я не знала, кем мы станем после этой недели. Но я уже знала, что свой пирог, свою поездку и своё место за столом больше не стану объяснять словом «мелочь».
— Раз купила своему vыrоdkу от первого брака квартиру, то и моей тоже должна! — ряvkнул муж