Галина Петровна переписала дом на дочь, а сама явилась с чемоданами к сыну. И первое, что потребовала, — спальню. Вера не сразу поняла, что тишина в их семье закончилась навсегда.
Чемоданы стояли в прихожей. Два, клетчатых, из тех, что продают на рынке у вокзала. Вера увидела их первыми, ещё до того, как разулась.
Галина Петровна сидела на кухне в своём бордовом кардигане и пила чай из кружки Веры. Той самой, белой, с надписью «Не трогай, моё». Подарок от подруги на тридцатилетие.
— Мам, а чемоданы чьи? — Костя спросил из коридора, стягивая ботинки.
— Мои, Костенька. Проходи, садись. Разговор есть.
Вера повесила куртку на крючок и задержалась у зеркала. Не чтобы посмотреть на себя. Чтобы выдохнуть. Она почему-то уже знала, что этот разговор ей не понравится.
Костя прошёл на кухню, сел напротив матери. Вера осталась стоять в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Пахло заваркой и чем-то ещё, сладковатым, вроде духов, которые Галина Петровна покупала в «Магните» по акции.
— Я дом на Лену переписала, — сказала свекровь и подула на чай.
Костя не сразу отреагировал. Моргнул. Потом ещё раз.
— Какой дом?
— Наш. На Садовой. Лене он нужнее, у неё двое детей, ты знаешь. А мне одной в таком доме что делать? Колени болят, лестница крутая. Я решила.
Вера смотрела на мужа. Он сидел очень прямо, как будто кто-то натянул ему позвоночник как струну. Пальцы лежали на столе, и она видела, как побелели костяшки.
— Подожди, — он сказал тихо. — Ты переписала дом. На Ленку. А мне даже не позвонила.
— А зачем звонить? Дом мой, я что хочу, то и делаю. Ты, Костенька, у меня мальчик разумный, поймёшь.
Вера переступила с ноги на ногу. Линолеум под тапочкой чуть скрипнул.
— Галина Петровна, а чемоданы…
— Я к вам перебираюсь. Временно. Ну, пока не устроюсь.
Тишина длилась секунд семь. Вера потом думала, что ровно столько нужно, чтобы мир перевернулся. Не громко, не с грохотом. Просто тихо, как переворачивают страницу.
Их квартира была двухкомнатной. Сорок шесть квадратов на троих: Вера, Костя и Полинка, которой в марте исполнилось семь. Полинка спала в детской, за стенкой с обоями в жирафах. Вера с Костей в спальне, где помещались кровать, шкаф и стул, на который Костя каждый вечер вешал брюки.
— Мне нужна комната, — Галина Петровна сказала это как само собой разумеющееся, как «передай соль» или «на улице дождь». — Спальня ваша подойдёт. Она просторнее.
Вера открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.
— Галина Петровна, у нас нет свободной комнаты.
— Так я и говорю: вашу спальню. Вы на диван в зале ляжете, молодые, вам не привыкать. А мне нужна нормальная кровать, у меня спина.
Костя встал. Вера увидела, как он встал, как отодвинул стул, как этот стул проехал по полу с тихим визгом. И ничего не сказал. Просто вышел в коридор.
Она слышала, как он открыл дверь на балкон. Щёлкнула зажигалка. Он бросил курить два года назад.
Галина Петровна допила чай и поставила кружку в раковину. Не вымыла.
— Вера, ты мне полотенца чистые достань. И подушку пожёстче, мягкие мне нельзя, шея потом неделю болит.
Вера стояла и смотрела на кружку в раковине. На донышке остался кружок от чая, рыжий, как ржавчина.
Вечером, когда Полинка уснула, Вера вышла на балкон к мужу. Костя стоял у перил, хотя курить было нечего. Привычка осталась: выходить, когда не знаешь, что делать.
— Ты серьёзно? — спросила Вера.
— А что я мог сказать?
— Что угодно. Что у нас нет места. Что она могла бы пожить у Лены, раз уж Лене достался дом. Что ты вообще-то тоже её сын и тебя могли хотя бы спросить.
Он не повернулся. Ветер с улицы нёс запах мокрого асфальта и чьих-то котлет с первого этажа.
— Она моя мать, Вер.
— А я твоя жена. И Полинка твоя дочь. Мы живём втроём в двушке, и ты мне сейчас говоришь, что твоя мать заберёт нашу спальню, а мы будем спать на диване в зале?
Он молчал. Вера знала это молчание. Оно означало: я согласен с тобой, но сделаю то, что хочет мама.
Она прислонилась спиной к стене. Штукатурка была холодной даже через свитер.
— Костя, Лена живёт в трёхкомнатной. Муж зарабатывает. У неё свекровь далеко, никто не мешает. Почему твоя мать не поехала к ней? Она же ей дом подарила, а не тебе.
— Лена сказала, что у неё ремонт.
Вера засмеялась. Коротко, без веселья, как выдох.
— Ремонт. Конечно. У Лены всегда ремонт, когда нужно что-то неудобное.
Галина Петровна освоилась за два дня. Она повесила в спальне свои шторы, бежевые, с коричневыми разводами, похожими на пятна от пролитого кофе. Переставила кровать к другой стене. Поставила на тумбочку иконку и будильник, который звонил в шесть утра.
Вера услышала его в первое же утро. Через стену, через Полинкиных жирафов, через всё.
Полинка проснулась, заплакала. Вера вскочила с дивана, на котором они теперь спали с Костей, путаясь в одеяле, которое было коротким. Диван был метр шестьдесят. Костя ростом метр восемьдесят два. Его ноги торчали, и за ночь он четыре раза ударялся коленом о подлокотник.
— Мам, почему бабушка в вашей комнате? — спросила Полинка за завтраком.
— Бабушка погостит немного.
— А папа почему злой?
Вера посмотрела на Костю. Он ел кашу и не поднимал глаз. Под правым, ближе к виску, залегла тень, которой раньше не было.
— Папа не злой. Папа не выспался.
Галина Петровна вошла на кухню в халате и тапочках на каблуке. Тапочки стучали по полу как маленькие молоточки.
— Каша на воде? Костенька, ты же любишь на молоке. Вера, ты что, молока пожалела?
— У Полинки аллергия на коровье молоко, Галина Петровна. Мы уже три года варим на воде или на овсяном.
— Глупости. В наше время все пили молоко и ничего. Это вы себе напридумывали, аллергии какие-то.
Полинка смотрела на бабушку большими глазами. Ложка зависла на полпути ко рту.
— Бабуль, а у меня правда аллергия. Я в пятнышках бываю.
— Ерунда, Полечка. Бабушка тебе настоящей каши сварит, на молочке.
Вера сжала край стола. Костяшки побелели. Костя по-прежнему смотрел в тарелку.
На третий день Галина Петровна переставила мебель в зале. Вера пришла с работы и не узнала комнату. Диван, на котором они спали, оказался у окна, развёрнутый так, что свет бил прямо в лицо. Телевизор стоял теперь в углу, повёрнутый к креслу, которого раньше не было.
— Откуда кресло?
— Из кладовки достала. Костенька, когда маленький был, в нём сидел, мультики смотрел. Ну, не в этом, в другом, но такое же. Я на барахолке нашла, сосед Витя привёз.
Вера посмотрела на кресло. Оно было зелёным, продавленным, и пахло чужим домом.
— Галина Петровна, вы привезли в нашу квартиру мебель с барахолки?
— Тебе что, жалко? Бесплатно досталось. А то у вас тут пусто, как в больнице.
Вера повернулась к Косте, который только что вошёл и застыл у порога с пакетом из продуктового.
— Костя. Скажи что-нибудь.
— Мам, может, не стоило…
— Что не стоило? Я порядок навожу. У вас бардак, вы не замечаете, потому что привыкли. А я свежим глазом вижу.
Вера забрала у мужа пакет и ушла на кухню. Достала молоко, овсяное, для Полинки. Поставила в холодильник. Руки чуть дрожали, и она засунула их в карманы фартука, чтобы не видеть.
На четвёртый день Галина Петровна начала готовить. Борщ стоял на плите к шести вечера. Густой, наваристый, с большим куском мяса. Квартира пропахла лавровым листом и чесноком.
— Борщ настоящий, не то что ваши супчики из пакетиков, — сказала свекровь, разливая по тарелкам.
Вера не варила супы из пакетиков. Она варила нормальный суп, по рецепту своей мамы, с картошкой и без свёклы, потому что Полинка свёклу не ела.
Полинка посмотрела на тарелку. Красная жижа с плавающим жиром.
— Мам, я не хочу.
— Ешь, Полечка. Бабушка старалась, — Костя сказал это тихо, не поднимая глаз.
Вера положила ладонь на Полинкину руку.
— Не хочешь, не ешь. Я тебе сделаю омлет.
— Вера, ты ребёнка портишь. Борщ ей не нравится! Капризы одни. В моё время дети ели, что дают.
Вера встала из-за стола. Медленно, чтобы не грохнуть стулом. Открыла холодильник, достала яйца.
— Галина Петровна, спасибо за борщ. Полинка поест то, что может.
— А ты мне рот не затыкай. Я мать Кости, я имею право голос подать.
Омлет шипел на сковороде. Вера смотрела, как он пузырится, и думала о том, что прошло четыре дня. Четыре. А она уже считает минуты до ночи, когда все лягут и станет тихо.
Ночью, на диване, Костя лежал на спине и смотрел в потолок. Вера лежала рядом, прижавшись к нему боком, потому что иначе они оба не помещались. Его рука свисала с края дивана.
— Она не уедет, — Вера сказала это шёпотом. Через стенку спала Полинка. Через другую стенку храпела Галина Петровна, и храп проникал даже через закрытую дверь.
— Уедет. Ей просто нужно время.
— Время на что, Кость? Она дом свой отдала. Ей некуда ехать. Ты это понимаешь?
Он повернулся набок, к ней лицом. В темноте она видела только контур: нос, подбородок, тёмные брови, почти сросшиеся на переносице.
— Может, поговорить с Леной.
— Ты звонил ей вчера. Она сказала «ремонт» и повесила трубку. Мне Полинка пересказала, она слышала из детской.
— Полинка не должна слышать такие разговоры.
— Полинка не должна спать в квартире, где бабушка решает, что ей есть, во сколько просыпаться и где стоит мебель. Костя, послушай меня. Я не против твоей мамы. Я против того, что она делает.
Он закрыл глаза. Вера видела, как дрогнули веки.
— Я поговорю с ней. Завтра.
Он всегда говорил «завтра». Вера это знала. Но кивнула, потому что спорить на этом диване, в этой темноте, не было сил.
«Завтра» наступило и прошло без разговора. Зато Галина Петровна позвонила Лене, и Вера слышала обрывки через дверь спальни, которая теперь была не их спальней.
— Леночка, у них тут тесно, конечно… Вера лицо кривит, но я терплю… Костя мальчик хороший, жена, правда, с характером… Ну ты сама понимаешь…
Вера стояла в коридоре с мокрой тряпкой в руке. Она только что вымыла пол. Второй раз за день, потому что Галина Петровна прошлась в уличных ботинках до кухни и обратно.
Тряпка капала на линолеум. Вера не замечала.
«С характером.» Это она с характером. А Лена, которая взяла дом и не взяла мать, она, видимо, без характера. Просто удобная.
Вера вернулась в ванную, прополоскала тряпку под горячей водой и повесила на край ванны. Посмотрела на себя в зеркало. Тридцать пять лет. Тёмные круги, которых неделю назад не было. Левая бровь дёргалась, маленький тик, который появлялся у неё от недосыпа.
Она закрыла глаза, постояла так пять секунд, открыла и пошла забирать Полинку из школы.
По дороге из школы Полинка спросила:
— Мам, а бабушка правда насовсем?
Вера сжала её руку чуть крепче, чем нужно. Полинка не вырвалась, только посмотрела снизу вверх.
— Нет, зая. Бабушка гостит.
— А Серёжа из класса сказал, что когда бабушки приезжают насовсем, родители потом ругаются и разводятся.
Вера присела на корточки прямо на тротуаре. Мимо прошла женщина с коляской, обошла их, не оглядываясь.
— Слушай меня. Мы с папой не разводимся. Бабушка погостит и уедет. А Серёже передай, что он болтун.
Полинка засмеялась. И Вера засмеялась тоже, хотя горло сжалось так, что смех получился скомканный.
Они зашли в магазин. Вера купила овсяное молоко, яйца и пачку печенья. На кассе женщина перед ней долго искала карту, и Вера стояла и думала: почему Лена? Почему не пополам? Дом на Садовой стоил, по местным меркам, прилично. Участок шесть соток, баня, гараж. Костя вырос в этом доме. Двадцать лет назад помогал отцу класть фундамент для бани. Отца не стало восемь лет назад. Дом остался маме.
И мама отдала его дочке. Не разделила. Не спросила. Просто отдала.
В субботу Вера позвонила Лене сама. Вышла на лестничную площадку, закрыла дверь и набрала номер.
Гудок. Второй. Третий. На четвёртом ответила.
— Алё.
— Лена, это Вера.
Пауза. Вера слышала, как на том конце зашуршало. Ткань или бумага, не разобрать.
— Привет, Вер. Что-то случилось?
— Лена, твоя мама живёт у нас неделю. Она заняла нашу спальню, мы с Костей спим на диване. Полинка не высыпается от будильника в шесть утра. Я хочу спросить: когда у тебя закончится ремонт?
Снова пауза. Длиннее.
— Вера, я не знаю, что тебе сказать. Мама сама решила ехать к вам.
— Мама сама решила отдать тебе дом. А жить поехала к нам. Тебе не кажется, что тут есть перекос?
— Слушай, я не виновата, что она так решила. Она взрослый человек.
— Она взрослый человек, который спит в нашей кровати, Лена. В нашей. Мы с мужем на диване. У нас двушка, сорок шесть метров. У тебя трёшка, семьдесят два. Объясни мне логику.
— У меня действительно ремонт, Вера.
— Какой ремонт, Лена? Я твой инстаграм видела. Ты позавчера выложила фото из гостиной. Там новый диван и занавески. Это ремонт?
Тишина.
— Вера, я не готова сейчас это обсуждать.
— Я тоже была не готова, когда пришла домой и увидела два чемодана. Но вот обсуждаю.
Лена вздохнула. Вера прижала телефон к уху так, что стало горячо.
— Мама сложная. Ты сама знаешь. Мне с ней тяжело, у нас… отношения непростые.
— У нас с ней тоже отношения непростые. Разница в том, что ты получила дом, а я получила маму.
Лена повесила трубку. Не попрощавшись. Просто гудки.
Вера убрала телефон в карман и постояла на лестничной площадке. Пахло сигаретами от соседей сверху и мокрой штукатуркой. Где-то этажом ниже играла музыка. Что-то старое, из тех песен, которые знаешь, но не помнишь откуда.
Она вернулась в квартиру.
Костя поговорил с матерью в воскресенье. Вера была на кухне и слышала всё через тонкую стену.
— Мам, может, тебе к Лене поехать? У неё места больше.
— К Лене? Костя, ты меня из дома гонишь?
— Мам, это не твой дом. Это наш с Верой дом.
— Вот оно что. Вера. Вера тебя настроила. Я так и знала. Она с первого дня меня не приняла, с самой свадьбы.
— Мам, прекрати.
— Что прекрати? Я правду говорю. Ты мой сын. Единственный. Я тебя растила одна после отца. Лена далеко жила, помогала мне ты. А теперь что? Жена щёлкнула пальцами, и ты мать на улицу?
Вера сжала губы. Ногти впились в ладонь.
— Никто тебя на улицу не гонит. Я прошу: подумай о Лене. У неё дом, который ты ей подарила.
— Лена не зовёт.
— А ты спрашивала?
— Мне не нужно спрашивать. Я мать. Мне дети сами должны предложить.
Костя замолчал. Вера слышала, как он выдохнул, длинно, тяжело, как человек, который тащил что-то наверх и поставил на площадке передохнуть.
— Хорошо, мам. Поживи пока.
Вера закрыла глаза.
«Пока.» Это «пока» растянется на месяцы. Она знала.
На десятый день Вера нашла в спальне, которая теперь была комнатой Галины Петровны, свою шкатулку. Открытую. Она хранила там серёжки от мамы, свидетельство о рождении Полинки и записку, которую Костя написал ей в роддоме. «Ты справишься. Я рядом.» Записка лежала сверху, развёрнутая.
Вера взяла шкатулку и прижала к груди. Стояла так минуту, может, две. Потом положила на место, закрыла и вышла.
За ужином она молчала. Полинка рассказывала про школу. Галина Петровна комментировала каждую фразу: «В наше время учителей уважали», «А ты что учительнице ответила?», «Вот раньше дети были послушнее».
Костя ел и кивал. Вера смотрела на его руки. Большие, с мозолями на ладонях от турника, который он повесил в дверном проёме два года назад. Турник Галина Петровна попросила снять, потому что «мешает пройти и вообще некрасиво».
Он снял.
На двенадцатый день Вера сделала то, чего от себя не ожидала.
Она дождалась, когда Костя уйдёт на работу, Полинка в школу, а свекровь сядет перед телевизором с утренним чаем. Потом надела куртку, взяла сумку и вышла из квартиры.
Она поехала на Садовую.
Дом стоял за невысоким забором, деревянным, крашенным когда-то зелёной краской, которая теперь облупилась и стала серой. Калитка была открыта. Вера толкнула её и вошла во двор.
Лена стояла на крыльце с кружкой в руке. В пуховике поверх домашнего платья, в шерстяных носках на босу ногу. Увидела Веру и застыла.
— Ты чего приехала?
— Поговорить.
Лена помолчала. Потом кивнула на дверь.
— Заходи.
Внутри было тепло. Пахло деревом и стиральным порошком. Чистые полы, белые занавески. На стене в прихожей, там, где раньше висело зеркало, осталось светлое пятно. Зеркало, видимо, забрала Галина Петровна.
Лена провела её на кухню. Та же кухня, где Костя когда-то ел блины по утрам. Стол другой, табуретки другие, но окно то же. За окном тот же двор, та же яблоня, которая в детстве Кости была тонкой, а теперь разрослась и упиралась ветками в забор.
Лена налила чай. Себе и Вере. Молча. Поставила сахарницу между ними.
— Говори.
Вера обхватила кружку обеими руками. Кружка была горячей, почти обжигала, но она не отпустила.
— Лена, я не ругаться приехала. Я хочу понять. Почему ты?
— Что почему я?
— Почему тебе дом, а не поровну. Почему ты не берёшь маму, хотя у тебя есть место. Почему Косте досталась мама, а тебе квадратные метры.
Лена поставила кружку. Медленно, аккуратно, как будто боялась разбить.
— Ты хочешь знать правду?
— Хочу.
— Мама меня попросила. Давно, ещё когда отец болел. Она сказала: «Леночка, я дом тебе оставлю, но ты взамен меня не бросай.» Я пообещала.
— И?
— И не смогла. Мы с ней не можем жить рядом, Вера. Не можем. Она меня доводит до такого, что я начинаю кричать, а я не хочу кричать при детях. Она контролирует всё. Каждый шаг. Каждую тарелку. Каждый звонок.
— Я знаю. Я это последние двенадцать дней наблюдаю в собственной квартире.
Лена подняла глаза. Они были мокрыми.
— Мне стыдно, Вера. Правда. Я знаю, что это нечестно. Но я не знаю, что делать.
Вера отпила чай. Он был слишком сладкий, Лена положила сахар, не спросив. Но она не стала говорить.
— Лена, послушай. Я не прошу тебя забрать её навсегда. Но так, как сейчас, продолжаться не может. Мы с Костей спим на диване. Полинка боится бабушку. Костя молчит и курит. Я скоро начну биться головой о стену, и это не метафора.
Лена потёрла переносицу. Жест, который Вера видела у Кости. Семейное.
— Что ты предлагаешь?
Они проговорили два часа. Чай остыл, потом Лена заварила новый, потом забыла про него тоже.
План был простой. Не идеальный. Но хоть какой-то.
Лена берёт маму на два месяца. Потом маму берут Вера с Костей на два месяца. По очереди. Не из любви, не из долга. Из здравого смысла.
— А если мама не согласится?
— Мама согласится, — сказала Вера. — Потому что третий вариант: Костя идёт к юристу и выясняет, как именно она переписала дом, не спросив сына. И что из этого можно оспорить.
Лена побледнела.
— Ты не серьёзно.
— Серьёзно. Не потому что мне нужен дом. А потому что маме нужно понять: у решений есть последствия.
Лена молчала долго. За окном яблоня шумела ветками по забору, и звук был такой, как будто кто-то трёт наждачкой по дереву.
— Хорошо, — сказала Лена. — Я поговорю с мамой.
Вера ехала домой в автобусе и смотрела в окно. Проплывали дома, гаражи, магазин «Пятёрочка», детская площадка с облупившимися качелями. Обычный район, обычная жизнь.
Она думала не о доме и не о свекрови. Она думала о записке. «Ты справишься. Я рядом.» Костя написал её восемь лет назад, когда Полинка родилась. Буквы кривые, потому что писал стоя, у стойки медсестры.
Он тогда был рядом.
А сейчас?
Сейчас он снимал турник и ел борщ, который Полинка не могла есть. Сейчас он говорил «пока» и «завтра» и выходил на балкон, где нечего было курить.
Автобус качнуло на повороте. Вера схватилась за поручень, и в кармане завибрировал телефон.
Сообщение от Кости: «Мама звонила Лене. Лена сказала, что заберёт её на время. Мама плачет. Говорит, что я предатель. Ты где?»
Вера набрала ответ: «Еду домой. Скоро буду.»
И подумала: а ведь это Лена позвонила. Не Костя. Не свекровь. Лена.
Что-то сдвинулось.
Галина Петровна уехала к Лене через четыре дня. Собирала вещи молча, демонстративно, каждую блузку складывая так медленно, как будто упаковывала хрусталь. Будильник сняла с тумбочки последним.
Вера стояла в дверях и смотрела.
— Галина Петровна, вы всегда можете приехать в гости.
— В гости. Конечно. В гости, — она произнесла это так, как будто «в гости» означало «на кладбище».
Костя нёс чемоданы к машине. Те самые, клетчатые. Они были тяжелее, чем когда приехали: свекровь успела обрасти вещами. Зелёное кресло осталось.
Полинка выбежала к бабушке и обняла за ноги.
— Бабуль, ты вернёшься?
— Вернусь, Полечка. Бабушка всегда возвращается.
Вера не сомневалась.
Машина уехала. Вера закрыла дверь. Прошла в спальню, свою спальню, в которую не входила двенадцать дней. Бежевые шторы висели на месте. Она сняла их, сложила, убрала в пакет. Повесила свои, голубые, с белыми полосками.
Потом легла на кровать. Свою кровать. Прижалась щекой к подушке.
Подушка пахла чужими духами. Теми, из «Магнита».
Вера перевернула подушку другой стороной.
Вечером Костя пришёл с работы. Снял ботинки в прихожей. Увидел, что зелёного кресла нет.
— Ты его выкинула?
— Нет. Отнесла соседу Вите. Он обрадовался.
Костя кивнул. Прошёл в спальню. Увидел голубые шторы. Сел на кровать.
— Вер.
— Что?
— Спасибо.
Она стояла в дверном проёме и смотрела на него. Большой мужчина на краю кровати, руки на коленях, глаза вниз.
— Костя.
— Что?
— Записку из роддома я перепрятала. Она теперь в моём ящике на работе. На всякий случай.
Он поднял глаза.
— На какой случай?
— На случай, если мне нужно будет вспомнить, зачем я терплю.
Он открыл рот, закрыл. Потом встал и обнял её. Крепко, неуклюже, прижав подбородок к макушке. Она уткнулась носом ему в грудь. Футболка пахла его одеколоном и немного потом. Знакомый запах.
— Я рядом, — сказал он.
— Посмотрим, — ответила Вера.
И оба знали, что это правда.
Полинка заснула в девять. Вера зашла к ней, поправила одеяло, убрала с подушки резинку для волос. Жирафы на обоях смотрели в темноту круглыми глазами.
Вера вышла, прикрыла дверь и прошла мимо зала. Диван стоял у стены, аккуратный, собранный. Больше на нём никто не спал.
Она зашла на кухню. Вымыла кружку, ту самую, с надписью «Не трогай, моё». Поставила в сушилку.
За окном темнело. Фонарь во дворе горел жёлтым, и свет падал на подоконник, на котором стояла банка с вареньем, привезённая Галиной Петровной. Малиновое. Вера его не любила.
Она не убрала банку. Не выбросила.
Оставила. Пока.
Секретные танки СССР, которые не стали серийными